Жанр: Стихи
Стихотворения и переводы
...в в конфликт между
Бубновым валетом
и
Ослиным
хвостом
, в котором главную роль играли не столько принципиальные
разногласия, сколько психологическая несовместимость
и личные амбиции, он пишет о таланте,
о картинах Гончаровой,
при виде которых не хотелось вспоминать, к какой школе они
принадлежат, в какой манере они написаны, каких теоретических
воззрений придерживалась художница в период их создания все
это было ненужным балластом, отметкой станционного смотрителя
на пушкинском паспорте, имело к самой вещи чисто внешнее
отношение и могло уяснить в них не более, чем какой-нибудь ма
нифест Маринетти - в творчестве Хлебникова
Сейчас, рассматривая полотна Н Гончаровой, кому придет
в голову вспоминать об
Ослином хвосте
, или, проходя по залам
где экспонируются картины П Кончаловского, А Лентулова,
И Машкова - о
Бубновом валете
Тем не менее для историков искусства атмосфера поисков, спо1
Шкловский Виктор Жили-были - Собр соч в 3-х тт
М, 1973, т 1, с 107
эв, травли, в которой возникала их живопись, далеко не безразлична
И тут книга Бенедикта Лившица незаменимый путеводипь
Хронологически воспоминания охватывают очень короткое
[время, 1911-1914 годы Посвящены они в основном левым группи*ровкам
поэтов и художников Но их внутренний диапазон шире
'Скупо, но выразительно обрисован Киев тех лет, разгул черносо5-генной
реакции Новгородская губерния Царская армия в канун
"цервой мировой войны - мотив очень важный для книги, посвященной
преимущественно искусству Читатель по ходу повествования
: хорошо видит кризис сознания, кризис культуры То, что происходит
в армии, да еще в канун мировой войны,-это кризис жизни
'Армия терпит поражение до начала боевых действий Она небоеспособна
из-за раздирающих ее социальных противоречий, бездарности
командиров, падения дисциплины Исподволь возникает
предчувствие катастрофы и решительных перемен Этот фон
очень важен для замысла книги Он включает описанные в ней
! события в конкретную историческую перспективу
Одну из глав
Полутораглазого стрельца
Бенедикт Лившиц
i начал словами
Литературный неудачник, я не знаю, как рождается
слава
Действительно, слава к нему так ни разу и не
{пришла Даже в пору самых громких выступлений футуристов его
имя звучало скромно Он никогда не занимал место в первых
рядах поэзии Писал скупо, книги его выходили ничтожными тира:
жами и, кроме переводов, не переиздавались Сам его облик двоился,
потому что из-за недоступности большинства книг трудно
было связать воедино работу поэта, переводчика, мемуариста
Трагическая гибель в 1938 году погрузила его имя в полузабвение
Этот однотомник впервые достаточно полно и разносторонне
'•представляет Бенедикта Лившица Все, что он написал, нераздельно
стягивается к одному центру- личности автора, талантливого
и оригинального поэта
Привыкшая мыслить категориями школ современная ему критика
связывала его то с символизмом, то с футуризмом, то с акмеизмом
Бенедикт Лившиц, за исключением кратковременного учасv
тия в выступлениях футуристов, ни к какой школе, по сути, не
принадлежал
Его глубоко занимали общие вопросы жизни, отношения Востока
и Запада, судьбы искусства В центре его поисков - философская
проблематика, стремление к синтезу, попытка создать такую
поэтическую систему, такой инструмент творческого познания,
,. который бы помог не только поставить, но и разрешить коренные
-•опросы бытия
Для поэзии это конечно, была непосильная задача Но, ставя
ее, Бенедикт Лившиц питал свою поэзию философской мыслью,
напряженностью поиска и постижения, придавал ей тот высокий
витийственный пафос, который четко выделяет его среди современников
В 1987 году исполнилось сто лет со дня его рождения Все лучшее,
что написал Бенедикт Лившиц, сполна возвращается к читателю
Знакомство с его книгами обогащает наши представления
о русской культуре XX века
Адольф Урбан
Бенедикт Лившиц
АВТОБИОГРАФИЯ
Родился 25 декабря 1886 года в г. Одессе. По
окончании в 1905 году Ришельевской гимназии поступил
в Новороссийский университет на юридический
факультет, откуда в 1907 году перевелся
в Киевский университет ев Владимира. Окончив последний
в 1912 году, поступил на военную службу
вольноопределяющимся в 88-й пехотный Петровский
полк, стоявший в с. Медведь, Новгородской губернии.
В 1924 году был призван из запаса и в рядах
148-го пех[отного] Царицынского полка принимал
участие в военных действиях против неприятеля.
После ранения и контузии, награжденный Георгиевским
крестом, был отправлен в Киев для несения
службы в тылу. В Киеве прожил почти безвыездно
восемь лет и в 1922 году снова поселился в Петербурге.
Таковы даты. С ними ли сообразовывалось то,
что я ощущаю как прожитую жизнь? Не знаю. Не
думаю. Так - с чем же? С первою мыслью о женщине?
С первым пушкинским стихом, поразившим мой
детский слух? Когда произошло это? В пять лет,
в шесть? В семь я уже знал наизусть почти всю
Полтаву
,
хотя признаюсь,-теперь в этом можно покаяться
- прекраснее всего мне казалось двустишие:
Неведомский, поэт, неведомый никем,
Печатает стихи неведомо зачем
Приблизительно к той же поре относятся мои
первые стихотворные опыты. В 1894 году в
Живописном
Обозрении
мне попался перевод бодлеровского
стихотворения в прозе
Облака
. Оно произвело
на меня глубочайшее впечатление, которое
теперь я могу ближайшим образом определить как
ощущение ирреальности реального мира. А между
тем надо мной уже звучала мерная медь Расиновой
Аталии
: мой гувернер-бельгиец, человек достаточно
образованный, тщетно пытался в то время соблазнить
меня красотами александрийского стиха.
Потом -гимназия- классическая, кажется, в большей
мере, чем требовали того Толстой и Делянов.
Уже с первого класса, т. е. за два года до начала
изучения греческого языка, нам в так наз[ываемые]
свободные
уроки преподаватель латыни
последовательно излагал содержание обеих гомеровых
поэм. За восемь лет моего пребывания в гимназии
я довольно хорошо уживался со всем этим миром
богов и героев, хотя, возможно, он представлялся
мне в несколько ином ракурсе, чем древнему
эллину: какой-то огромной, залитой солнцем зеленой
равниной, на которой, словно муравьи, копошатся
тысячи жизнерадостных и драчливых существ. Овидиевы
Метаморфозы
мне были ближе книги Бытия:
если не в них, то благодаря им, я впервые постиг
трепет, овладевающий каждым, кто проникает
в область довременного и запредельного. Виргилий,
напротив, казался мне сухим и бледным, особенно по
сравнению с Гомером. Горация я любовно переводил
размером подлинника еще на школьной скамье, но
несравненное совершенство его формы научился ценить
лишь позднее.
Мои первые
серьезные
стихотворные опыты
относятся к 1905 году и характеризуются комбинированным
влиянием русских символистов, с одной стороны,
и настроений, господствовавших в эту памятную
эпоху в среде радикальной интеллигенции,-
с другой. В ту пору я мечтал о новой Марсельезе
и лавры Руже де Лиля улыбались мне гораздо
больше, чем слава Бальмонта или Брюсова. За исключением
двух-трех стихотворений Блока, вошедших
впоследствии в
Нечаянную Радость
, мне ничего
не нравилось из того, что тогда писали
о современности наши поэты. Разумеется, это не мешало
моим собственным стихам быть никуда не
годными виршами: в 1907 году я с легким сердцем
их уничтожил.
В этот период я был уже основательно знаком
с Бодлером, Верленом, Малларме и всей плеядой
проклятых
, из которых Рембо и Лафорг оказали
на меня самое сильное влияние и надолго определили
пути моей лирики.
В 1909 году мои стихи впервые появляются в печати
в
Антологии современной поэзии
, толстом
сборнике, выпущенном в Киеве издателем Самоненко.
В 1910 году я становлюсь сотрудником петербургского
Аполлона
и печатаю свои вещи в других
повременных изданиях.
В 1911 году выходит в Киеве моя первая книга
стихов -
Флейта Марсия
.
В 1912 году в моих литературных взглядах происходит
перелом, лично мне представляющийся результатом
естественной эволюции, но моим тогдашним
единомышленникам казавшийся ничем не оправданным
разрывом со всем недавним окружением.
Уже с 1909 года под влиянием знакомства с новейшей
французской живописью и сопоставления ее достижений
с достижениями современной поэзии я все
более и более стал склоняться к убеждению, что мы,
поэты, давно уже топчемся на одном месте и что,
в частности, русские символисты, в то время бывшие
еще на гребне волны, проделывают свой путь по
стопам французских символистов восьмидесятых годов.
Я остро, почти физиологически, переживал это
как чувство духоты, как ощущение тупика, в особенности
потому, что близко рядом с собою видел широкую
и свободную дорогу, по которой смело шагала
французская живопись. На первый взгляд казалось:
стоит только перебраться через забор, и мы очутимся
на той же дороге. Но, конечно, дело обстояло
много сложнее. Нужен был целый сдвиг в миропонимании,
нужна была новая философия искусства Излагать
последовательно ход этой борьбы за освобождение
слова, борьбы, одновременно ведшейся на
трех фронтах - академическом, символистском и акмеистском,-
значило бы писать историю тех довольно
отличных друг от друга течений, которым огулом
с легкой руки Давида Бурлюка было присвоено имя
футуризм и которые с подлинным западноевропейским
футуризмом имели по существу весьма мало общего.
На почве этой борьбы я сблизился с Бурлюками,
Хлебниковым, Маяковским и прочими так наз[ываемыми]
футуристами
еще в то время, когда этим
термином пользовались для обозначения группы Маринетти:
мы же образовали содружество
Гилея
. Во
всех многочисленных, шумных, а зачастую скандальных,-в
форме манифестов, диспутов, лекций,
выпусков сборников и альманахов и прочих] - выступлениях
Гилей
я принимал неизменное участие,
так как несмотря на все, что меня отделяло, например,
от Крученых и Маяковского, мне с будетлянами
было все-таки по пути. Но -
Шаманов и криве-кривейто
Мне оставался чужд язык,
И двух миров несходных стык
Разрушил я своею флейтой,
Затем что стало невтерпеж
Мне покрывать сей дружбы ложь.
Разрыв, или вернее, постепенный отход стал для
меня намечаться уже зимою 1913 года, во время приезда
в Россию Маринетти, с которым я вел продолжительные
беседы, носившие характер дипломатических
переговоров, и из которых я вынес убеждение,
что итальянский
гений
разрушения и наше
будетлянское
беспутство
- вещи глубоко различные.
Эту мысль я защищал в своей лекции
Мы и Запад
,
прочитанной в Петербурге в январе 1914 года,
и формулировал в
Манифесте
, выпущенном мною
совместно с Якуловым и Лурье и помещенном Гильомом
Аполлинером в
Mercure de France
.
Стихи мои, относящиеся к 1911 - 1913 годам
и разновременно напечатавшиеся в
Пощечине Общественному
вкусу
,
Дохлой Луне
,
Рыкающем
Парнасе
,
Молоке Кобылиц
,
Союзе Молодежи
,
Садке Судей
,
Первом журнале русских футуристов
и прочих сборниках нашей группы, вышли
в Москве в 1914 году в издательстве
Литературная
К° футуристов „Гилея"
отдельною книгою
Волчье
Солнце
.
Разрежение речевой массы, приведшее будетлян
к созданию
заумного
языка, вызвало во мне, в качестве
естественного противодействия, желание оперировать
словом, концентрированным до последних
пределов, орудовать, так сказать, словесными глыбами,
пользуясь с этой целью композиционными достижениями
французских кубистов, или, вернее, через
их голову обращаясь к Пуссену. Тематическим
материалом, наиболее соответствовавшим этому
формальному заданию, был для меня
Город всадников летящих,
Город ангелов трубящих
В дым заречный, в млечный свет.
Стихи о Петербурге, относящиеся к 1914 - 1918
годам, образуют третью мою книгу:
Болотная Медуза
,
один из циклов которой
Из топи блат
вышел
в Киеве в 1922 году отдельным изданием.
Пифагорейское представление о мире и об орфической
природе слова легло в основу моей четвертой
книги
Патмос
, заключающей в себе стихи
1919-1925 гг.
Отдельные вещи этого периода (1919 - 1924) появились
разновременно в берлинской
Эпопее
,
в нью-йоркском
Русском Голосе
и в журнале
Россия
.
В ноябре 1928 года в издательстве
Узел
вышло
собрание моих стихов
Кротонский полдень
- почти
все написанное мной до 1927 года включительно.
СТИХОТВОРЕНИЯ
Флейта
Марсия
1. ФЛЕЙТА МАРСИЯ
Да будет так. В залитых солнцем странах
Ты победил фригийца, Кифаред.
Но злейшая из всех твоих побед —
Неверная. О Марсиевых ранах
Нельзя забыть. Его кровавый след
Прошел века. Встают, встают в туманах
Его сыны. Ты слышишь в их пэанах
Фригийский звон, неумерщвленный бред?
Еще далек полет холодных ламий,
И высь — твоя. Но меркнет, меркнет пламя,
И над землей, закованною в лед,
В твой смертный час, осуществляя чей-то
Ночной закон, зловеще запоет
Отверженная Марсиева флейта.
1911
2. ЛУНАТИЧЕСКОЕ РОНДО
Как мертвая медуза, всплыл со дна
Ночного неба месяц,— и инкубы,
Которыми всегда окружена
Твоя постель, тебе щекочут губы
И тихо шепчут на ухо: луна!
Облокотясь, ты смотришь из окна:
Огромные фаллические трубы
Вздымаются к Селене, но она —
Как мертвая медуза...
И тонкий запах лунного вина
Тебя пьянит... ты стонешь: на луну бы!
Но я иолчу — мои движенья грубы...
И ты одна — в оцепененье сна —
Плывешь в окно, бледна и холодна,—
Как мертвая медуза.
3. ПЕРВОЕ ЗАКАТНОЕ РОНДО
Когда бесценная червонная руда
Уже разбросана по облачным Икариям,
И в них безумствует счастливая орда
Златоискателей, и алым бестиарием
Становится закат, для нас одних тогда
Восходит бледная вечерняя звезда,
И в синей комнате, расплывшейся в аквариум,
Мы пробуждаемся...
Ты мне расскажешь?
—
Да...
Когда...
Но ты не слушаешь!
—
Ах, я ушла туда,
Где. реет хоровод по дьявольским розариям,
В лощины Брокена...
— и к нежным
полушариям
(Сам Леонард на них оставил два следа)
Прижав мою ладонь, лепечешь без стыда:
Когда?
4. ВТОРОЕ ЗАКАТНОЕ РОНДО
О сердце вечера, осеннего, как я,
Пришедшая сказать, что умерли гобои
За серою рекой,— немого, как ладья,
В которой павшие закатные герои
Уплыли медленно в подземные края!
Ты все изранено: стальные лезвия —
Ах, слишком ранние! — возникли над тобой и
Моим — Офелии,— и кровь твоя — моя,
О сердце вечера!..
Изнеможденное, темнеешь ты, лия
Рубиновую смерть на гравий, на левкои,
За мною следуешь в безмолвные покои,
И вспыхивает в них кровавая семья
Забытых призраков, зловеще вопия
О сердце вечера!
5. ПРОВИНЦИАЛЬНОЕ РОНДО
Печальный лик былой любви возник
В моей душе: вечерняя неистовая
Фантазия влечет меня в тайник
Минувшего, и, тихо перелистывая
Страница за страницею дневник,
Я вновь, любовь, твой робкий ученик,
Я вновь тебе подвластен, аметистовая
Звезда любви, явившая на миг
Печальный лик...
И вновь легки неверные пути к
Былому, в сад, где соловей, насвистывая,
Узорит тишь, где занавесь батистовая
Дрожит в окне и, при луне, в цветник
Склоняется в простом венке гвоздик
Печальный лик...
6. НИМФОМАНИЧЕСКОЕ РОНДО
Больная девственностью, ты,
Как призрак, бродишь в старом доме,
Лелея скорбные цветы,
Тобой взращенные в содоме
Нимфоманической мечты.
Когда влюбленные коты
Хрипят в мучительной истоме,
Ты ждешь вечерней темноты,
Больная девственностью...
Окно. Далекие кресты
Пылают в предзакатном хроме.
Ты все одна — и в доме, кроме
Твоей, все комнаты пусты...
Ты плачешь, заломив персты,
Больная девственностью...
7. В КАФЕ
Кафе. За полночь. Мы у столика —
Еще чужие, но уже
Познавшие, что есть символика
Шагов по огненной меже.
Цветы неведомые, ранние
В тревожном бархате волос,
Порочных взоров замирание,
Полночных образов хаос,
Боа, упавшее нечаянно,
И за окном извивы тьмы —
Все это сладкой тайной спаяно,
И эту тайну знаем мы.
Ты хочешь счастья? Так расстанемся
Сейчас, под этот гул и звон,
И мы с тобою не обманемся,
Не разлюбив возможный сон.
8. НА БУЛЬВАРЕ
Никого, кроме нас... Как пустынна аллея
платановая!
В эти серые дни на бульвар не приходит никто.
Вот — одни, и молчим, безнадежно друг друга
обманывая.
Мы чужие совсем — в этих темных осенних
пальто.
Все аллеи как будто устелены шкурою
тигровою...
Это — желтое кружево листьев на черной земле.
Это —траур и скорбь. Я последнюю ставку
проигрываю
Подневольным молчаньем — осенней серебряной
мгле.
Что ж, пора уходить?.. Улыбаясь, простимся
с безумиями...
Только как же сказать? — ведь осеннее слово —
как сталь...
Мы молчим. Мы сидим неподвижными,
скорбными мумиями...
Разве жаль?..
9. БЕГЛЕЦЫ
Где-то радостно захлопали
Крылья сильных журавлей,
Затянулись дымкой тополи
В глубине сырых аллей.
Полны водами поемными
Черноземные поля —
Сиротливыми и темными
Разбудила нас земля.
Расцвела улыбкой случая,
Тайной жизни и весны,
Но не нам она, певучая:
Мы порочны и больны.
Нас, накрашенных, напудренных,
Безобразит светоч дня —
Убежим от целомудренных,
От возлюбленных огня!
Шумный праздник чадородия,
Торопясь, покинем мы:
Наши песни — крик бесплодия,
Потонувший в дебрях тьмы!
Сумрак. Сырость. Кучи завяли.
Волхвованье тишины...
Мы бежали, мы оставили
Вакханалию весны.
Злым проклятьем заклейменные,
Мы ушли стыдливо в глушь.
Всякий скажет:
Вот влюбленные
Их блаженства не нарушь!
10. УТЕШЕНИЕ
Каждый полдень, когда в зачарованной тверди
Мой мучитель смеется, прекрасный и злой,
И почти незаметно качаются жерди
Чутких сосен, истекших пахучей смолой,
В этот парк одиноких, безжизненных мумий,—
Кем влекомый, не знаю,—один прихожу
Принимать возникающий траур раздумий,
По часам созерцать роковую межу.
...Я люблю этих хилых, измученных пьяниц,
Допивающих нектар последних минут,
Их надорванный кашель, их блеклый румянец,
Круг их мыслей и чувств — круг, в котором
замкнут
Бедный мозг, изнемогший под тяжестью
скорби..
Бедный мозг, отраженный в широких зрачках,
Ты кричишь — обессиленный — Urbi et Orbi*
Про победную смерть, про мучительный страх!..
...Словно призрак, скользить средь печального
царства,
Подходить к обреченным, притворно скорбя,
Видеть близкую смерть — я не знаю лекарства,
Я не знаю бальзама нужней для себя.
Отделенный от мертвых одной лишь ступенью,
Упиваюсь болезненным сном наяву...
Убежав от живых, предаюсь утешенью:
Пусть где жизнь, я — мертвец, но где смерть — я
живу
* Городу и Миру (лат) — Ред
11. ФУГА
Смолкнет длительная фуга
Изнурительного дня.
Из мучительного круга
Вечер выведет меня,
И, врачуя вновь от тягот,
Смертных тягот злого дня,
Поцелуи ночи лягут,
Нежно лягут на меня.
Спрятав голову, как страус,
Позабыв о стрелах дня,
Я уйду в полночный хаос,
Вновь расцветший для меня.
А под утро за измену
Дам ответ владыке дня
И с проклятием надену
Плащ, измучивший меня.
Т 908
12. ПРИОБЩЕНИЕ
Спеша, срываешь ты запястия с лодыжек
И — вся нагая — ждешь, чтоб дикий дух огня
Свой тяжкий поцелуй на нас обоих выжег
И пламенным кольцом сковал тебя — меня.
От бронзы вечера коричневеет кожа,
И, нежно слитая зеленоватой тьмой
С лесными травами, с землею, ты похожа
На бугорок земли, на часть ее самой.
Я знаю: ты — ее уста! Я обессмерчу
Свою любовь, себя,—прильнув к твоим устам
И на твоей груди прислушиваясь к смерчу
Страстей самой земли, бушующему Там!
13. ВАЛКИРИЯ
Я простерт на земле... я хочу утонуть в тишине...
Я молю у зловещей судьбы хоть на час
перемирия...
Но уже надо мной, на обрызганном кровью
конз,
Пролетает Валкирия,—
И окрепшие пальцы сжимают меча рукоять,
И воинственным выкликом вновь размыкаются
челюсти,
И кровавые реки текут пред глазами опять
В неисчерпанной прелести...
14. СТОДВАДЦАТИЛЕТНЯЯ
Когда зловонный черный двор
Ты проплываешь в полдне жарком,
Над чадом плит, над визгом ссор,
На смех растрепанным кухаркам,
И смотрит пестрая толпа,
Как, дань матчишу отработав,
Ученый шпиц выводит па
Под песнь мятежных санкюлотов,—
Меня несет, несет река
Жестоких бредов... я провижу:
Опять марсельские войска
Спешат к восставшему Парижу...
Опять холодный дождь кропит,
Блуждает ночь в хитоне сером,
Как шлюха пьяная, хрипит
Весна, растерзанная Тьером.
Над тенью тихих Тюильри,
Над прахом сумрачных Бастилии
Неугасимый свет зари,
Неутолимый крик насилий...
Преемственности рвется нить
У самого подножья храма,
Ничем уж не остановить
Дорвавшегося к власти хама.
Забыть, не знать, что столько пут
На теле старческом Европы,
Что к дням неистовства ведут
Лишь многолетние подкопы,
Что на посмешище зевак
Тебя приносят, марсельеза,
И что летит в окно пятак
За песню крови и железа!
J908
15. ИЗ-ПОД СТОЛА
Я вас любил, как пес: тебя, концом сандалии
Почесывавший мне рубиновую плешь,
Тебя, заботливый, в разгаре вакханалии
Кидавший мне плоды:
Отшельник пьяный,
ешь!
Остроты стертые, звучали необычней вы,
Мудрее, чем всегда... Я славил пир ночной,
И ноги танцовщиц, и яства, и коричневый
Собачий нос, и все, что было надо мной.
Но вот — благодаря чьему жестокосердию? —
Я вытащен наверх, на пьяный ваш Олимп,
И вижу грязный стол, казавшийся мне твердию,
И вижу: ни над кем из вас не блещет нимб!
О, если бы я мог, скатившись в облюбованный
Уютный уголок, под мой недавний кров,
Лежать на животе, как прежде очарованный,
Как смертный, никогда не видевший богов!
16. НОЧЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ ПАНА
О ночь священного бесплодия,
Ты мне мерещишься вдали!
Я узнаю тебя, мелодия
Иссякшей, радостной земли!
За призрак прошлого не ратуя,
Кумир — низверженный — лежит.
В ночную высь уходит статуя
Твоих побед, гермафродит.
Обломком мертвенного олова
Плывет над городом луна,
И песня лирика двуполого
Лишь ей одной посвящена.
Влюбленные следят на взморий
Преображенный изумруд,
А старики в лаборатории
Кончают свой привычный труд:
Шипят под тиглями карбункулы,
Над каждым пар — как алый столб,
И вылупляются гомункулы
Из охлаждающихся колб...
17-20. ОСВОБОДИТЕЛИ ЭРОСА
1. ПРОЛОГ
Себе, истребившим последнюю память
Об оргиях Пана, о веснах земли;
Себе, потушившим волшебное пламя
Несчетных цветов плодородной земли;
Себе, заключившим в граниты, как в панцирь,
Увядшее тело плененной земли;
Себе, окрылившим священные танцы
И первые ласки над гробом земли,—
Поем эти гимны.—О Эрос, внемли!
2. ПАН
Все робкие тени, все краски весенние —
Земли обольстительный грим!
Все запахи, шорохи, зовы, движения —
Все было замыслено Им,
И пытка любви прикрывалась забавами:
Весна приходила с бичом,
И новь загоралась цветами и травами
Под властным весенним бичом.
В полночных чертогах, возникших из воздуха,
Туманов и первых цветов,
Резвились без устали, вились без роздыха
Незримые демоны снов.
Спускаясь на землю дорогой знакомою —
По матовым сходням луны,—
Они искушали любовной истомою
Жрецов непорочной луны.
Безумцы, влекомые страстью разнузданной
На ложа зачатий и мук,
Глумились над Эросом, тенью неузнанной
Бродившим, искавшим свой лук.
И Эрос, терзаемый всеми, что тратили
На оргиях пламя любви,
Провидел: появятся скоро каратели
За смертную пытку любви.
3. СМЕРТЬ ПАНА
Нас месть увлекала вперед сатурналиями:
Сомкнувши стеною щиты,
Мы шли, как чума, и топтали сандалиями
Земные соблазны — цветы.
Скрывая навеки под глыбою каменною
Поломанный стебель, мы шли,
Пока поднялась шаровидною храминою
Гробница потухшей земли.
И, мстительный подвиг достойно заканчивая,
Последнее действо творя,
Мы Пана убили — о, месть необманчивая! —
На пеплах его алтаря.
Он умер с землею. Мы шкурою козиею
Украсили бедра свои,
Почти незаметно пьянея амврозиею
Еще невкушенной любви:
То Эрос, то Эрос — мы это почувствовали —
О, радость! о, сладкий испуг! —
Покинувши ложе любви — не прокрустово ли? —
Натягивал найденный лук...
4. ЭРОС
Мы строго блюдем сокровенные заповеди —
Любовный завет:
Когда розовеет и гаснет на западе
Рубиновый свет,
Мы белыми парами всходим по очереди
На Башни Луны
И любим в святилищах девственной дочери
Немой вышины.
О, счастье вступить за черту завоеванного
Священного сна
И выпить фиал наслажденья любовного
До самого дна!
О, счастье: за ночь под серебряно-матовою
Эгидой луны
Не надо платить подневольною жатвою —
Как в царстве весны!
О, счастье: лишь прихотям Эроса отданные,
Мы можем — любя —
На каменном шаре, как камень бесплодные,
Сгореть для себя!
21. СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ СЕКСТИНА
Он угасал в янтарно-ярком свете.
Дневное небо, солнечный виссон,
Земля в цвету, властительные сети
Земной весны — в мечтательном поэте
Не пробуждали песен. Бледный, он
Всегда был замкнут в свой любимый сон.
Когда-то близкий, невозвратный сон:
В колеблющемся сумеречном свете —
Заглохший сад, скамья, она и он.
Молчание. Предчувствия. Виссон
Поблекших трав. На ней и на поэте —
Плакучей ивы пепельные сети.
И чьи-то руки — сладостные сети—
Его влекут в любовный тихий сон.
Старинная легенда о поэте
И девушке, забывших все на свете,
Отвергнувших и пурпур и виссон!
Безмолвный сад, где лишь она и он!
Мечты, мечты!.. Как рыбарь сказки, он
Проспал улов, и разорвались сети,
И он глядит: идет ко дну виссон
Златых чешуи, и тает, тает сон
В безжалостном янтарно-ярком свете:
Про
...Закладка в соц.сетях
