Жанр: Стихи
Стихотворения и переводы
...уховой оркестр;
Клякса, ставшая кометой
- теннисный мяч;
Змеи солнечных рапир
-лучи
солнца;
наводит в воду кодак Оплывающий сатир
- человек с фотоаппаратом. Только время от времени возникают
названия предметов, дающие ключ к пониманию метафоры,-
кабины
,
канотье-ракетка
,
кодак
.
Ассоциативный план - это обобщенные значения метафор
медуза
,
лютецийские розы
,
каменные узы
, ведущие к смысловому
центру книги, к ее главным идеям и проблемам.
Наконец,
связочная
схема, то есть композиция стиха, его
синтаксис, структура в целом, организующие соотношение словесных
масс внутри него. В
Болотной медузе
очевиден риторический
пафос. Вопросительные и восклицательные интонации, подчеркивающие
важность и значительность предмета. В отличие от
стихийного потока словотворчества футуристов, Бенедикт Лившиц
всегда придавал большое значение композиции. Она выверена, логична,
привлекает стройностью и завершенностью.
Слова, взятые
сами по себе,-писал он,-мертвый клад. Одного накопления
и отбора речений еще недостаточно: необходимо умение располагать
их в определенном порядке, необходим мужественный отказ
от роскошного, экзотического и эмфатического слова в пользу
слова простого и общеупотребительного, если применением последнего
достигается разрешение задачи
.'
В поэзии Бенедикта Лившица отчетливо интеллектуальное начало.
Даже
беспредметная
лирика
Волчьего солнца
одушевлена
пафосом композиционного совершенства и обдуманного расположения
словесных масс.
Гаспаров М. Л. Петербургский цикл Бенедикта Лившица:
поэтика загадки.-Семиотика города и городской культуры. Петербург.
Труды по знаковым системам. XVIII. Уч. зап. Тартуского
гос. ун-та, Тарту, 1984, с. 93-105.
1 Л"ившиц" Б"енедикт". Хоэе Мария де Эредиа и его
Трофеи
.- Хоэе Мария де Эредиа. Трофеи. Л., 1925, с. 10.
Но все-таки
абстрактная
лирика Бенедикта Лившица так
и осталась формальным экспериментом.
Болотная медуза
была
решительным поворотом к насыщенному смысловому стиху, к поэзии
философской.
Болотная медуза
и
Патмос
(1926) охватывают целую
эпоху - империалистическую войну, революцию, войну гражданскую.
Он был призван в армию из запаса Словно прощаясь со своим
прошлым, написал шутливые и слегка меланхолические стихи
в
Чукоккалу
.' Сохранилась фотография, где уже остриженный
Бенедикт Лившиц, немного позируя, сидит в группе с О Мандельштамом,
К. Чуковским и Ю. Анненковым. Его зачислили
в 146-й Царицынский пехотный полк. Воевал он храбро, стал
георгиевским кавалером, был ранен. Распростившись с армией,
осел в Киеве, работал на заводе.
Илья Эренбург, тоже оказавшийся в 1918-1919 годах в Киеве,
оставив моментальную
фотографию
Бенедикта Лившица того
времени:
Я помнил его неистовые выступления в сборниках
первых футуристов. К моему удивлению, я увидел весьма культурного,
спокойного человека; никого он не ругал, видимо, успел
остыть к увлечениям ранней молодости. Он любил живопись, понимал
ее, и мы с ним беседовали предпочтительно о живописи. Он
мало писал, много думал: вероятно, как я, как многие другие,, хотел
понять значение происходящего
.2
Часть стихотворений из книги
Патмос
написана именно
в то время, когда он
много думал
, а Киев переходил из рук в руки-к
гетману Скоропадскому, немцам, Петлюре, красным,
белым, снова красным. Раздумья Бенедикта Лившица облечены
в отвлеченные формы, но оттого не стали менее мучительными.
И безусловно питала их современность.
Название
Патмос
взято из Библии. На острове Патмос Иоанну
Богослову явился Христос. И Иоанн услышал откровение
о конце мира (апокалипсис).
Бенедикт Лившиц не берет на себя роль пророка:
В тишайший
час, иль в бурю и грозу, Когда Господь является пророкам,
На Патмосе, в неведенье высоком, Я золотое яблоко грызу
. Однако
его
неведенье
- лишь иная форма знания. Он прекрасно чувствовал
и понимал перелом времени. На его глазах происходили
события невиданного значения. Размах стихий, которые он еще
1 Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М.,
1979, с. 54.
2 Эренбург Илья. Люди, годы, жизнь. Книги первая и вторая.
М., 1961, с. 469.
только предощущал в
Болотной медузе
, теперь потряс самые основы
жизни.
Но занимали Бенедикта Лившица не обломки рушащихся миров,
а то таинственное лоно, где,
свершая подвиг безымянный.
Лежит в земле певучее зерно
. Он стремился к новой гармонии,
к новому синтезу, почерпнутому из глубины и сути расколотого
времени.
И в забытьи, почти не разумея,
К какому устремляюсь рубежу,
Из царства мрака, по следам Орфея,
Я русскую Камену вывожу.
Глубокой ночи мудрою усладой...
Какими бы трудными и сложными ни были времена, Бенедикт
Лившиц не терял надежды. Он верил в
русскую Камену
, в силу
поэтического слова. Именно сейчас оно прорастало из подземного
мрака, из довременных слоев,
Из сновидения, где Атлантида Вне
времени явилась нам из вод
. И потому первородный крик готовился
стать обновленным стихом:
И петь' И петь! Иль, в самом
деле, снова Поющей плотью станет этот крик - И выплывет из
океана слова Метафоры ожившей материк?
Переводя разговор о мире в систему обобщенных философских
и эстетических категорий, Бенедикт Лившиц не отстранялся
от жизни. В каком-то смысле жизнь даже его переполняла и подавляла:
...рифма, перегружена Всей полнотою мирозданья, Как
рубенсовская жена, Лежит в истоме ожиданья
. Но и тут он оставался
самим собой. Он никогда не описывал внешние проявления
жизни. Ему необходимо было добраться до ее первооснов, до сущностей.
Строго говоря, он снова ставил перед поэзией невыполнимые
философские задачи:
Так вот куда, размыв хребты
Прамузыки материковой,
О.дилювическое слово,
Меня приподымаешь ты! -
В безмолвие, где ты само
Уже не существуешь боле,
И мне богоподобной воли
Предопределено ярмо.
Так вот куда, размыв хребты...
Устремляясь к первородству жизни, он натыкался на те слои
бытия, которые неподвластны слову, невыразимы.
Звук широкозадый
для них слишком груб, в слове слишком много
росы и тяжести
земного мая
. А спускаясь на предельные глубины, погружался
в глухоту,
где вечной темнотой Разъеден самый корень
звука
.
Тебя теряя, внемлю я
Над бездной, общей нам обоим,-
О, ужас! -духа перебоям
В пространствах полых бытия.
В потопе - вопя к берегам
Столкновение с
полым
пространством бытия, с абсолютной
темнотой, неразличимостью становится источником его лирической
темы и личной -духовной драмы.
Он ощущает бессилие слова разрешить конечную загадку жизни
На что мне истина, пока она С поющим словом несоизмерима?
Сомнение в своих силах:
Вовнутрь вещей я никогда не вниду
.
Трагическое чувство косноязычия, невысказанности, немоты:
О темный голос, ты не льстишь сознанью, Ты воли извращаешь
благодать: Я не хочу видений смутных гранью Во сне довременном
существовать!
.
Разъяв жизнь до атома, он сталкивается с пустотой, с
предсознанием, с
довременным
сном. Кажется, это путь в небытие.
Трагический путь утраты личного, индивидуального,
особого.
Но именно на этом пути Бенедикт Лившиц неожиданно обретает
опору. Он находит общее, первооснову всего, начало начал.
Небытия нет, есть вечная, изначальная, одинаково распространяющаяся
на всех жизнь. И это величайшая радость, пройдя превращения
материального, природного, вещественного мира, усилием
воображения, трудом души соприкоснуться с этой жизнью,
ощутить ее, слышать тончайшие вибрации ее уже почти невыразимой
метафизической сущности:
Пою с травой и с ветром вою.
Одним желанием греша:
Найти хоть звук, где с мировою
Душой слита моя душа.
Я знаю, в мировом провале .
Хлебниковские поиски
заумного
,
звездного
,
всемирного
языка, потеряв практическую, лабораторную направленность,
у Бенедикта Лившица становятся философской идеей, цепью психологических
интуиции, духовным актом. Он говорит о своих стихах:
Теперь они в земных наречьях Заточены, и силюсь я Воспоминанием
извлечь их Из бездны инобытия
. Слово должно быть
высвобождено из темницы обыденного, утилитарного назначения
и слиться с
божьей речью
, с единой сущностной основой бытия.
• Поэзия, таким образом, не язык отдельных вещей и событий:
•'
Не о делах моих, о нет, Я буду в оный час допрошен
. Она - ко.,
нечная правда бытия. Образ духовного единства, преодолевающего
хаос разделенья
:
Нет, музыки сфер мы не в силах ничем побороть,
И, рокоту голубя даже внимать не умея,
Я тяжбу с тобою за истины черствый ломоть
Опять уношу в запредельные странствия. Гея.
Хже непонятны становятся мне голоса
Постигнув истину, воплотить ее в слове, в гармонической и соразмерной
речи - вот призвание поэта. Занятый напряженным
трудом постижения, Бенедикт Лившиц понимал, однако, что рационалистические
рамки тесны стиху. Он хотел бы наложить на
природу
орфические узы
, пока она
не очнулась во плоти
, заворожив
ее, заставить говорить, во всем доверившись божественному
вдохновению музы:
О, никаких не должно соответствий Тебе искать
в созвучиях - пока: Все за тебя и вовремя, как в детстве, Заботливая
сделает рука
.
Поэтическая философия Бенедикта Лившица с первой книги
генетически связана с античной культурой, прежде всего - с ранней
классикой. Во
Флейте Марсия
(
Ночь после смерти Пана
,
Освободители Эроса
) он горько сетовал, что умер великий Пан:
Все запахи, шорохи, зовы, движения - Все было замыслено Им
.
Иными словами, ослабло мощное языческое начало, природная созидающая
сила, истреблена
память об оргиях Пана
. Иссякла радость,
стихийный разлив жизни,
Земли обольстительный гимн
.
Мир населили вялые двуполые существа.
И вылупляются гомункулы
Из охлаждающихся колб
в стенах лабораторий, созданных
немощными стариками.
Античное жизнелюбие, свобода страстей, их соприродность
представляются Бенедикту Лившицу утраченным идеалом. Он мечтает
об
освобождении
Эроса, о шумном
празднике чадородия
,
от которого бежало хилое племя современников:
Я уйду в полночный
хаос, Вновь расцветший для меня
.
Но у зрелого Бенедикта Лившица последних двух книг акценты
перемещены. В
Патмосе
он напишет:
Глубокой ночи мудрою
усладой, Как нектаром, не каждый утолен
. Бенедикт Лившиц
теперь жаждет преодоления хаоса. Его завораживает
дивное
зачатье И первый поиск звука в глубине
.
Интеллектуал XX века, он не может и не хочет быть лишь
дудкой, в которую дудит, как ее ни назови, природа, муза ли,
Мне ль не знать, что слово бродит
Тем, чего назвать нельзя,
И вовнутрь вещей уводит
Смертоносная стезя...
И лечу -отныне камень,
Позабывший о праще,
Отдаю последний пламень
Тайной сущности вещей.
Мне ль не знать, что слово бродит
Он готов прибегнуть к магии, поддаться стихии, на время смириться
с ней лишь затем, чтобы этим обходным путем постичь
тайную сущность вещей. Включая в действие метафору
Болотной
медузы
, он говорит еще категоричнее:
Ты зовешь меня, алмея,
В мой возлюбленный гранит
. Гранит там был символом воли,
разума, порядка. Алмея - танцовщица, исполненная гибкости
и изящества, символ живой красоты и прелести. Он испытывает
ниспроверженье в камень
, затвердение слова, его слияние, даже
превращение в строгие линии и очертания города - любимого им
Петербурга. В облике поэта его привлекает
мужественная и жизнерадостная
воля современного человека, отважно проникающего
в прошлое и сознающего свое право на будущее
.1
С величайшей любовью относясь к древним культурам,
оглядывая историю человечества, Бенедикт Лившиц нигде
в прошлом поселиться не хотел бы. Его не привлекают ни довременный
сон души -
соблазны полубытия
, ни разгул первобытной
дикости, ни искрометные вакхические страсти Эллады. Потому
что там не было
ни благодати, Ни муки быть самим собой
.
Он принял
новый образ бытия
, вкусил от горчайшего плода индивидуального
самосознания. И иного пути уже для себя не видит:
Не осуди моей гордыни И дай мне в хоре мировом Звучать, как
я звучал доныне, Отличным ото всех стихом
.
Эти идеи создают густую ассоциативную сеть
Патмоса
,
принимают самые разные метафорические формы, варьируются,
осложняясь новыми смыслами. Отыскивая родословную, Бенедикт
Лившиц определил их как
пифагорейское представление о мире
и орфическое отношение к слову
, то есть опять обратился к обра1
Л (и вши ц) Б"енедикт". Хозе Мария де Эредиа и его
Трофеи
.-Хозе Мария де Эредиа. Трофеи, с. 12.
jy-числа и вдохновения, разума и стихии, к их таинственной и непостижимой
связи,
Затем что в круг высокой воли
И мы с тобой заточены,
И петь и бодрствовать, доколе
Нам это велено, должны.
Как только я под Геликоном
Античная культура и ее роль в поэзии Бенедикта Лившица
- большая тема, требующая подробной и тщательной разработки.
Здесь важно лишь указать на ее связующее значение в его
философской концепции мира. Античная культура для Бенедикта
Лившица была именно тем звеном, где довременное, неосознанное,
полудикое, прамузыкальное обретало новую точку отсчета, находило
слово, музыкальный ритм, форму. Она еще будто в полусне,
в предсознании. Но в ней уже явлена единственная и общая
истина
,
на которую Бенедикт Лившиц налагает
орфические узы
.
У нее прорезается свой голос:
Но я с тобой, невидимый тебе,
Моя Эллада, дочь моя родная,-
Когда, меня с трудом припоминая,
Ты рвешься вверх в дорическом столбе!
Ни у Гомера, ни у Гесиооо
Не случайно главную свою книгу он назвал
Кротонский полдень
.
Именно в Кротоне на юге Италии Пифагор основал свой
орфико-пифагорейский союз.
Орфизм принес в культ Диониса духовное начало. В основе
его - приближение человека к божеству, обряды очищения, аскетического
воздержания. Пифагорейцы придали им характер таинства,
выработали систему правил, которым приписывался
важный нравственный смысл.
Они создали учение о гармонии Миф о Дионисе, растерзанном
титанами на семь частей, интерпретировался ими как проникновение
этих частей во все мироздание Таким образом, Дионис становился
душой мира, а каждое мировое явление уподоблялось живой
индивидуальности. Мир на глазах оживал, проникнутый диалектикой
предельного и беспредельного, единства и множественности,
приобретая упорядоченность и стройность благодаря лежащей
в основе изначальной гармонии числовых соотношений
Вообще число вносило ясность и определенность в состояние
мира, ибо числу и гармонии чужда ложь. Число - прообраз вещи,
его сущность. Мир подражает числовым отношениям, с ними
сообразуется.'
1 См.-Кессиди Ф К. От мифа к логосу. М., 1972, с. 144-174
Пифагорейская идея гармонии, обуздывающей стихию в самом
ее начале, в истоке была очень привлекательна для Бенедикта
Лившица. Она укрепляла в нем уверенность, что духовное содержание
возникает не как итог длительного развития, а присуще
самому бытию, неотделимо от него на всех уровнях.
При том, что сразу бросаются в глаза эти главные, узловые
идеи книги, она далеко ими не исчерпывается. Боковые ее ходы
не менее интересны и разнообразны. Надо также подчеркнуть, что
проблематика ее, казалось бы слишком умозрительная и абстрактная,
не была для Бенедикта Лившица внешней темой. Она была
частью натуры, соответствовала его умственному и эмоциональному
складу.
За высоким риторическим пафосом, за тем интеллектуальным
напряжением, которым проникнута книга, видна подлинная
страсть, истинное душевное волнение и человеческое благородство:
Душа! Психея! Птенчик желторотый! Тебе не выброситься из
гнезда
;
Повремени, повремени, о лира. Не торопись судить, не
суесловь: Мерило слова и мерило мира - Играющая временем
любовь
.
Формулы эти, брошенные как бы вскользь, указывают на мощную
силовую линию всех книг Бенедикта Лившица. Любовь
к природе, любовь к искусству, любовь к слову,-она будет
проявляться самым неожиданным образом, в самых отвлеченных
сферах, казалось бы доступных лишь уму и воображению. Он
умел любить далекое, испытывать волнение и острую заинтересованность,
прикасаясь даже к мирам ему не близким. Обладал природной
пластичностью и артистизмом, позволяющим понять другого
человека, иной строй чувств и образ жизни.
В 1930-е годы он увлекся грузинской поэзией, полюбил Кавказ.
Название последней, незавершенной его книги -
Картвельские
оды
- точно отражает ее эмоциональный настрой и стилистику.
Это - восторг перед открывшимся ему миром. Здесь впервые
у Бенедикта Лившица появились в таком густом сочетании реалии
жизни, современная деталь, конкретный пейзаж. Но на этом новом
пути он не успел сказать своего последнего слова.'
Плодом его глубокой любви и блистательного артистизма стали
книги переводов из французской поэзии, пополнявшиеся от издания
к изданию,
От романтиков до сюрреалистов
(1934),
Французские
лирики XIX и XX вв.
(1937),
У ночного окна
(1970). Они
пользовались большим признанием, чем оригинальные стихи.
Антологию, созданную Бенедиктом Лившицем, можно сопоставить
лишь с антологиями В. Брюсова и И. Аннеиского, много и успешно
переводивших поэтов Франции. Однако она хронологически
куда больше приближена к нашим дням: ее диапазон - от
Ломартйна до Элюара. Причем, в антологию Бенедикта Лившица
вошли поэты очень разные. Если витийственный пафос
Гюго или тонкий интеллектуализм Валери безусловно близки ему
по духу, то можно ли это сказать, например, о Шенье или
Беранже?
Однако переводил он в действительности лишь то, что ему
нравилось, то, в чем он находил свое. И получилось так, что
рядом уживались изысканный Готье и громозвучный Барбье, парнасцы
Леконт де Лиль, Эредиа и их противники -
проклятые
Рембо, Бодлер, Верлен, Роллина, неоклассики де Ренье, Мореас,
Самен и новаторы Аполлинер, Жакоб, Элюар. Ничто его не стесняет,
самые разные, можно даже сказать - противоположные по
творческим устремлениям, поэты входят в круг тесных интересов
и размышлений.
И все же, внимательный аналитик, в этом разнообразии он видел
единство, выделял центральную идею развития французской
поэзии:
Это - мощное усилие, направленное к абсолютному совершенству
создаваемых ими произведений. У Ламартина есть
много туманностей и неточностей, не говоря уже о бесчисленных
погрешностях против синтаксиса; у Виктора Гюго - избыток многословия
и совершенно непонятных мест; у Мюссе - немало небрежности
и слишком высокомерное отношение к технике своего
ремесла; Виньи искал более строгой формы, но он далеко не чужд
многих неловкостей, свойственных всякому начинателю. С Готье,
Банвилем и Бодлером, а затем с Леконтом де Лилем, ставшим подлинным
главою парнасцев, культ поэтической формы приобретает
все более систематический характер, находя свое завершение
в творчестве Эредиа.
Как и во все периоды пробуждения интереса к форме, начиная
с Ронсара и Малерба и кончая нашими днями, это движение развивалось
параллельно с повышением интереса к родному языку и
с двояким стремлением: не только использовать все накопившиеся
в нем богатства, но и возможно больше расширить его пределы, не
только интенсифицировать поэтический лексикон, но и приобщить к
нему все то новое, что представлялось возможным, учитывая малую
подвижность и, так сказать, врожденную академичность французского
языка
.1
' Подробнее об этой книге см.: Hep л ер Павел.
Con amoге!
Памяти Бенедикта Лившица.-
Литературная Грузия
, 1985,
№ 11.
1 Л "и вш и ц" Б"ен ед и кт". Хозе Мария де Эредиа и его
Трофеи
.-Хоэе Мария де Эредиа. Трофеи, с. 8-9.
По сути это концепция антологии французской поэзии Бенедикта
Лившица: обогащение стиховых форм, расширение поэтического
лексикона, новаторство как достижение совершенства
в пределах языковой традиции.
Он и в самом деле проявил исключительную восприимчивость
к самым разным поэтическим поискам. Его увлекало все скольнибудь
новое, неожиданное, неординарное. Он загорался желанием
испытать иной способ художественного мышления, хоть в воображении
повторить чужой путь. И брался за перевод, как за создание
собственного стихотворения.
Строгий в отборе художественных средств, последовательный
в конструкции своих книг, в известной мере даже скованный логикой
замысла, здесь он получал полную свободу, артистически перевоплощаясь
то в Лафорга, то в Жамма, то в Анри де Ренье. Он
мог стать в позу ритора и разыграть простодушие, воспроизвести
все тонкости недосказанной мысли и грубость эпатажа, передать
мелодику стиха, аллитерации, сложный ритмический рисунок и наполнить
его плотью, показать жизненные подробности, реалии, детали,
очень редкие в его собственных стихах. Чтобы почувствовать
диапазон его артистических перевоплощений, гибкость
поэтики, достаточно сравнить перевод
Ягуара
Леконта де Лиля,
материального и динамичного, словно ожившее бронзовое изваяние,
Юную парку
Поля Валери с ее тонкой, как серебряная филигрань,
интеллектуальной вязью и
Музыканта из Сен-Мерри
Гийома Аполлинера, где пестро и прихотливо перемешались
краски, шумы и голоса парижских улиц.
При всем том его переводы лишены брюсовского буквализма.
Он давал свою версию, свое понимание текста, выделяя в нем
опорные смысловые и стилистические моменты, чтобы найти их
русский эквивалент. Он стремился передать дух подлинника так,
как его понимал. Вдохнуть его в естественно и свободно звучащий
русский стих.
В какой-то степени переводы Бенедикта Лившица были компенсацией
того, чего он не сделал в своих оригинальных стихах.
Потому они и воспринимаются как продолжение его собственных
поисков, очень разнообразные, они органично вписались в его индивидуальную
творческую манеру. И в итоге стали фактом русской
поэзии, как переводы В. Жуковского или Б. Пастернака.
И все же самая известная книга Бенедикта Лившица -
Полутораглазый
стрелец
, книга воспоминаний и размышлений, некоторые
сюжеты которой уже упоминались мною в связи с его
творчеством. Вышла она в 1933 году. Еще свежа была память
о событиях, в ней описанных. Многие их участники были
.живы. Но решительно изменился литературный быт. Пути прежих
соратников разошлись. И потому недавнее прошлое оценивалось
ими по-разному. Еще не сложилось историческое отношение
"к нему Некоторые критики восприняли
Полутораглазого стрельца
как реставрацию прошлого, хотя Бенедикт Лившиц как раз
пытался встать на историческую точку зрения, дать как можно
больше фактов и проанализировать их Он хорошо видел у футуристов
расхождение теории с практикой, отделял декларации от
реальных достижений. Наконец, для него была явной исчерпанность
анархического бунта, не способного дать положительные
ценности. Художники, которые вырабатывали их, неизбежно перерастали
футуризм.
Несколько десятилетий книга не переиздавалась Но она жила.
Без нее не мог обойтись ни один исследователь раннего Маяковского,
Хлебникова, вообще литературной борьбы предреволюционных
лет
Книга давала уникальные сведения о зарождении футуризма
О создании его манифестов и деклараций. О подготовке выступлений
и спорах среди его участников. О выставках авангардистской
живописи И что особенно важно - это был взгляд изнутри, взгляд
не только свидетеля, но и участника событий. И одновременно -
взгляд со стороны, потому что еще в предреволюционные годы
Бенедикт Лившиц понял ограниченность футуризма и отошел от
него.
Это двойное зрение определило структуру книги, два ее
важных качества Чтобы иметь полное представление о футуризме,
об участии в нем Маяковского и Хлебникова, надо знать не
только фактическую сторону дела - что, где, когда? Не менее
важна психология ее участников, побудительные мотивы и цели,
которые они перед собой ставили.
Горький даже в пору самых скандальных выступлений футуристов
отказывался видеть в них школу или литературное течение.
Он считал, что футуризма нет, но различал лица талантливых
его участников, прежде всего - Маяковского.
В
Полутораглазом стрельце
мы видим прежде всего лица,
настерски нарисованные портреты Бурлюков, Хлебникова, Маяковского,
Гуро, Северянина. Художников - Гончарову, Кульбина,
Экстер. Можем оценить и ту меру серьезности, с которой они относились
к своим выступлениям, и привходящий момент игры, эпатажа,
рекламы.
Бенедикт Лившиц в силу особенностей своего характера недоверчиво
относился к внешней суете. Остро воспринимал всякую
фальшь, двойной счет, позу. И потому его психологические зарисовки
многое объясняют.
Давид Бурлюк,
отец российского футуризма
, человек несомненно
одаренный и яркий, в конце концов не случайно оказался
на периферии даже исповедуемого им авангарда Всю свою энергию
он вложил в отрицание и разрушение, в эпатаж и рекламу Он был
прекрасным организатором Но когда организовывать стало некого,
оказалось, что собственной идеи у него нет, двигаться дальше
некуда Встретивший его в 1956 году В Шкловский записал
Сейчас
Давид Бурлюк благоразумный, крепкий и напряженный, трудолюбивый
старик За сорок лет этот сильный человек не продвинулся
и на две недели, но, конечно, состарился
'
И совсем другое - Хлебников, целиком поглощенный своими
идеями, Маяковский -серьезный даже в игре, потому что и в игре
ставил предельную ставку - свою судьбу В его риске никогда
не было расчета
Другой слой книги - размышления самого Бенедикта Лившица
Он излагает и оценивает манифесты футуристов, их споры
с Маринетти, разногласия между объединениями
Бубновый валет
и
Ослиный хвост
Теории кубистов, лучистое, симультанистов
Многое из того, что он пишет по поводу этих течений, потеряло
свою актуальность Ушли на второй план теории, угасли
споры, поблекли несущественные декларации, но остались живописные
полотна, если они были написаны талантливой рукой Остались
стихи, если в них было живое начало
В конце концов понимал это и сам Бенедикт Лившиц Подробно
вникну
...Закладка в соц.сетях
