Жанр: Стихи
Стихотворения и переводы
...мостоятельное открытие.
Ведь он знал, что есть много новых путей в искусстве. Опыт обожаемой
им авангардистской живописи, где одно направление с головокружительной
быстротой сменяло другое, вдохновлял его на
поиск.
Словесный материал, казалось ему, обладает еще большей
пластичностью, чем материал живописи, надо только научиться
лепить из него форму, показывать разные его плоскости и структуры.
Приходилось взрывать целину, пролагать тропинки в дремучих
дебрях, ища опоры в опыте изобразительных искусств -
главным образом в живописи, уже за сорок лет до того
выкинувшей лозунг раскрепощения материала. Это был путь рискованнейших
аналогий, ежеминутных срывов, но выбора не было, и
я вступил на него
,-писал Бенедикт Лившиц.
В
Волчьем солнце
(1914) он и попытался дать неизвестную
прежде художественную систему. Стихи этой книги кажутся
темными и непонятными. Общеупотребительные слова, изысканные
метафоры, ясные строчки, а стихотворение не раскрывает
своего секрета, остается зашифрованным. Ключ к этому шифру помогает
подобрать сопоставление его с двумя наиболее сложными
системами, от которых Бенедикт Лившиц отталкивался, не желая
стать их пленником.
Прочитав Хлебникова, он был потрясен:
Я испытал ярость
изгоя и из чувства самосохранения был готов отвергнуть Хлебникова
.
Этот будетлянин обнажал корни слов, чтобы добраться до
архаических слоев, где потаен их первоначальный смысл. (
Дыхание
довременного слова пахнуло мне в лицо
.) И на основе этих
корней создавать новые слова, рождающие новые, незамутненные
смыслы.
Заумь
Хлебникова была осознанной и систематичной,
из которой он стремился построить единый всемирный язык. Это
была грандиозная поэтическая утопия. На ее периферии изобретал
свои
словоновшества
Крученых. Они основывались на эмфатических
выкриках. Вершина их -
дыр, бул, щыл
, ничего, в сущности,
не означающее.
Путь Хлебникова был для меня запретен
,- писал Бенедикт
Лившиц.
На другом полюсе развивалась поэтика сложных ассоциаций,
когда отыскиваются далекие подобия вещей или явлений, в слове
обыденном и даже банальном, поставленном в неожиданный контекст,
высвечиваются новые грани. Это - О. Мандельштам'
Своей
булавкой заржавленной Меня достанет звезда
;
Я был на улице.
Свистел осенний шелк... И горло греет шелк щекочущего
шарфа. .
. Сопоставления звезды и булавки, шелка осеннего неба
и шелка шарфа закрепляют новую связь вещей.
Не новых слов
ищет поэт, но новых сторон в слове, данном как некая завершенная
реальность
,1 - писал о Мандельштаме Бенедикт Лившиц.
В такой же степени, как и путь Хлебникова, не считал он своим
и путь Мандельштама. Ни новых слов, ни новых связей между
старыми! - установка Бенедикта Лившица. Что же тогда остается?
Сплошная банальность?
Прочтем одно из наиболее коротких стихотворений -
Исполнение
:
Прозрачны зной, сухи туки,
И овен явленный прият.
Сквозь облак яблоневый руки
Твои белеют и томят.
1 Лившиц Бенедикт. В цитадели революционного слова -
Лившиц Б. У ночного окна, с. 185
Кипящий меч из синей пыли
Погас у врат - и день прошел:
Ладони книзу, склоном лилий
Ты, словно в сердце, сходишь в дол.
Все стихотворение распадается на ряд отдельных образовкартин,
самостоятельных смыслов.
Прозрачны зной, сухи туки
-
солнечный день, сушь.
И овен явленный прият
- идиллический
пейзаж с овцой, мелодика строки.
Сквозь облак яблоневый
руки Твои белеют и томят
- цветущая яблоня (
облак яблоневый
),
е; белые руки, томление по ним, по ней.
Кипящий меч
из синей пыли Погас у врат - и день прошел
: очевидно, синий
меч - это раскаленное небо, угасшее ввечеру. И последняя картина:
она сходит
в дол
. Все это вместе -
Исполнение
, по-видимому,
желания или обещания: потому что сходит как
в
сердце
.
Точно так же прочитываются
Лунные поводи
,
Фригида
,
Июль
и другие стихотворения, только отдельность каждого образа
в них еще более самостоятельна. А вместе с тем четкость
и энергия стиха, мелодика, изящество метафор образуют подспудный
лирический поток.
Два стихотворения -
Тепло
и
Ночной вокзал
- Бенедикт
Лившиц сам комментирует в
Полутораглазом стрельце
. До реалий
действительности, легших в основу стихотворений, читателю
самостоятельно добраться практически невозможно. Они преображены
и субъективно перетолкованы. В
Ночном вокзале
Мечом снопа опять разбуженный паук Закапал по стеклу корявыми
ногами
. А вот непосредственное впечатление, породившее образ:
...На заиндевевшем стекле была подвижная паукообразная
тень четверорукого фонаря за окном, отброшенная с перрона
освещенным вагоном
. Или в стихотворении
Тепло
:
Вскрывай
ореховый живот, Медлительный палач бушмена
-это ореховый
комод, в выдвинутом ящике которого роется экономка.
Но в том-то и суть, что нам вовсе не предлагается идти к первоисточнику
метафор. Бенедикт Лившиц объясняет здесь лишь механику
создания стиха. Само же стихотворение, возникнув, подчиняется
иным законам, живет самостоятельной жизнью, соотношениями
и соответствиями внутри текста:
...Слова сочетаются по
законам внутреннего сродства, свободно кристаллизируясь по собственным
осям, и не ищут согласования с порядком мира внешнего
или моего лирического „я"
.
Иначе говоря, на плоскости стиха один словесный образ располагается
рядом с другим по законам живописной композиции,
где допускается даже
изменение синтаксиса в целях вытеснения
повествовательное™ изобразительностью
.'
Текст строится не по законам смысловых связей (в том числе
синтаксических
), определяемых отношением к реальности, не
в сюжет складывается, а образует мозаику из словесных кристаллов,
разросшихся вокруг главного слова.
По сути это был своеобразный и сознательный аналог эстетики
кубизма. Попытка создать абстрактную поэтическую форму из
словесного материала как такового, пренебрегая его обыденными
коммуникативными свойствами.
Однако Бенедикт Лившиц не стал последовательным
абстракционистом
.
Путь Крученых его не увлекал. Слово-звук, лишенное
всякого значения, не было тем идеальным материалом, и
которого он замышлял бы свои стихи:
Слово, освобожденное от
тяжести смыслового содержания, тем самым еще не становится
чистым звуком: между словом-понятием и словом-звуком лежит
полная гамма эмоциональных значений
.2
Сочетание словесных форм с ослабленными смысловыми
связями, но композиционно и мелодически организованное, способно
выявить неназванные, глубоко потаенные эмоции. С этой точки
зрения
Лунные поводи
не повествуют об этом лунном пейзаже
или о реально бывшем впечатлении:
Белей, любуйся из ковчега
Цветами меловой весны!
Забудь, что пленна эта нега
И быстры поводи луны!
Хмелей волненьем легких белев:
Я в них колеблюсь, твой жених.
Я приближаюсь, обесценив
Плесканья светлых рук твоих.
Ряд словесно-живописных и звуковых образов, разворачиваясь
друг возле друга, дает тень лодки, белый свет луны, белый блеск
воды (
волненье легких белев
), силуэты двух встречающихся -
его и ее. И соответственно не лирический сюжет, а томление весенней
лунной ночи. Лунный прилив неназванных чувств.
Отдаленный аналог композиционным идеям Бенедикта Лившица
можно найти в восточной
мозаичной
поэзии. В ней тоже
нет развития во времени, динамики сюжета. Стихотворения
складываются из традиционных мозаичных элементов, образую1
Лившиц Бенедикт. В цитадели революционного слова.-
ЛившицБ У ночного окна, с. 186.
2 Там же, с. 184.
щих узор той или иной темы. Отличие Бенедикта Лившица - и существенное!
- в том, что мозаики его сделаны из неопределенного
словесного материала, за которым не закреплено устойчивое значение.
А потому
мозаичное
стихотворение восточной поэзии,
складывающееся из мозаик-эмблем, может показаться набором ба*
нальностей. Стихотворение Бенедикта Лившица, каждый элемент
которого лишь красочное сочетание слов с ускользающим
смыслом, воспринимается как заумь.
Волчье солнце
было принято как футуристическая книга.
Василий Каменский поставил ее в один ряд с
Ночной флейтой
Н. Асеева и
Близнецом в тучах
Б. Пастернака.1 Она и в самом
деле создавалась во времена наибольшей близости Бенедикта Лившица
к футуристам
Гилей
. Но, подписывая их манифесты, он искал
не столько общности, сколько самостоятельности, определенности
своей индивидуальной эстетической программы и творчества.
Сам он верно определил общую ситуацию, складывавшуюся
в футуризме, которая привела к его распаду: у футуристов было
единство отрицательной цели и не оказалось положительной философии.
Попытка поставить на ее место
регулятивный принцип
как
систему темперамента
сплотить их не могла. В поэзии
каждый выбирал свой путь, который далеко уводил от деклараций
и лозунгов, очень ограниченных по своему содержанию.
Бенедикту Лившицу более других хотелось систематизировать
идеи футуризма, узаконить, придать им
академический
вид. Но
слишком разные, независимые и строптивые люди вызвали его
к жизни. Уложить все их буйственные выходки и творчество, принципиально
неотделимое от поведения (оно тоже было если не
частью
текста
, то
контекстом
их поэзии и живописи), в последовательную
теорию было невозможно. Да и сам он, начитанник
и эстет, все меньше склонен был участвовать в публичной деятельности
футуристов, сводящейся к эпатажу. Он хотел иметь почву
под ногами. В его самосознании большое место занимали метафизические
проблемы Отрицать культуру - пусть даже только на
словах - он не мог.
Спали же будетляне с Пушкиным под
подушкой, хотя и сбрасывали его с „парохода современности"1
-писал
Бенедикт Лившиц.
Творческий разрыв Бенедикта Лившица с футуризмом произошел
на его же почве. Футуристы были, no-преимуществу, поэтами
города. Города технизированного, вещественного, агрессивного,
подавляющего своей громадой и увлекающего стремительным
ритмом, отвратительного и прекрасного.
1 Каменский Василий. Путь энтузиаста Пермь, 1968, с. 167.
Бенедикт Лившиц написал свой город. Эти стихи 1914-1918
годов должны были составить книгу
Болотная медуза
, которая
почти целиком вошла в
Кротонский полдень
(1928), самое полное
собрание его стихотворений. Часть из них была выпущена тоненькой
тетрадкой под названием
Из топи блат
(Киев, 1922).
Заглавия стихотворений, казалось бы, ведут нас по улицам,
набережным, площадям Петербурга -
Исаакиевский собор
,
Казанский
собор
,
Дворцовая площадь
,
Адмиралтейство
,
Фонтанка
,
Нева
,
Летний сад
,-обещают описание архитектурных
памятников, изысканную экскурсию по городу. Одно уже
это внимание к культурно-историческому центру Петербурга -
вещь для футуризма немыслимая. Но ошибочно думать, что Бенедикт
Лившиц писал
не более как зарифмованный каталог петербургских
достопримечательностей
.'
В ту пору и в самом деле русское искусство было захвачено
петербургской темой. Недавно прошли торжества, посвященные
200-летию Петербурга. Город деятельно застраивался. В конфликт
с классикой вступал модный стиль
модерн
. Художники начала
века -А. Бенуа, М. Добужинский, А. Остроумова-Лебедева - создавали
эстетизированный образ Петербурга, прекрасного и таинственного,
исполненного строгого величия и интимно-лирического.
Поэты-символисты и писатели их круга по-своему интерпретировали
литературную традицию Пушкина, Гоголя, Достоевского,
выдвигая свои историософские идеи. Они видели в Петербурге
нечто апокалипсическое - город-фантом, город-призрак, готовый
исчезнуть, провалиться в бездну и увлечь за собой смятенные
души.
Писали в то время о Петербурге многие и много. Легко было
выхватить одну из расхожих идей - прекрасный, призрачны,
страшный, таинственный, пышный, зловещий - и нарисовать свой
узор. И трудно найти оригинальную мысль, свой образ. По сути не
только о Петербурге шла речь, тем более не о его достопримечательностях.
Петербург был для того и так поставлен Петром, что
в нем решались судьбы России. И на протяжении двух столетий
в связи с петербургской темой шел неумолкаемый спор о путях ее
развития.
Никаких описаний, риторических восторгов, сентиментальных
вздохов в стихах Бенедикта Лившица нет. Часто только по заглавию
можно определить, о каком памятнике идет речь. Его занимала
идея Петербурга, мысль о нем, его метафизический
образ.
1 Орлов Вл. Поэт и город. Л., 1980, с. 147.
Он решал мировоззренческую задачу, главную в его творчестве.
В разное время она приобретала разные формы и аспекты. Во
Флейте Марсия
- это борьба аполлонического и дионисийского
начал. В пору сближения с футуристами - увлечение стихийной,
дикой, первобытной энергией бытия. Другие варианты: соотношение
эмоционального и рационального, Востока и Запада.
В
Полутораглазом стрельце
есть даже такая формула -
расовая
теория искусства
. Несмотря на двусмысленность эпитета
расовая
, никакого расизма, национализма, шовинизма он не содержал.
Это необходимо подчеркнуть особо. Иначе легко запутаться
в нечеткости формулировок и пройти мимо подлинного их
смысла.
Футуризм, представлялось Бенедикту Лившицу, оградил искусство
от влияний, прежде всего западных, высвободил внутреннюю
энергию, сделал его самостоятельным и независимым. Перед
ним был пример Хлебникова, увлеченного славянским
корнесловием и мифологией Востока, Давида Бурлюка, ценившего
лубок и примитив выше классики. В пору наибольшей близости Бенедикта
Лившица к футуризму новое русское искусство виделось
ему в метафоре всадника - полутораглазого стрельца:
навстречу
Западу, подпираемые Востоком, в безудержном катаклизме подвигаются
залитые ослепительным светом праистории атавистические
пласты, дилювиальные ритмы, а впереди, размахивая копьем,
мчится в облаке радужной пыли дикий всадник, скифский воин,
обернувшись лицом назад и только полгпаза скосив на Запад -
полутораглазый стрелец!
Иными словами, самобытность нового русского искусстве он
выводил из восточного корня, соглашаясь с художником Г. Якуловым,
противопоставлявшим
искусство Запада как воплощение
геометрического мировосприятия, направляющегося от объекта
к субъекту,-искусству Востока, мировосприятию алгебраическому,
идущему от субъекта к объекту
. Утверждавшим
противоположение
территориального искусства Европы строящемуся на космических
элементах искусству России
.
В основе концепции Бенедикта Лившица лежит не идея разделения
и вражды Запада и Востока, обособления
расового
или
национального принципа, а идея синтеза, идея всеединства. Только
- почти в духе Достоевского - он видит основу этого синтеза
в самобытности восточной культуры с ее наивной, дикой, простодушной
открытостью, противостоящей не Западу как таковому,
а его индивидуалистической морали, буржуазным и националистическим
предрассудкам, ограничивающим возможности взаимопонимания
и сотрудничества.
В споре с национализмом и шовинизмом основателя итальянского
футуризма Маринетти Бенедикт Лившиц указывал на пример
русского футуризма, свободного от национальной ограниченности,
имеющего вселенские корни, опирающегося на пласты
праистории
.
В
Болотной медузе
он снова возвращается к этим вопросам.
В
Полутораглаэом стрельце
Бенедикт Лившиц писал:
В то лето
(лето 1914 года.-А. У.) мне впервые открылся Петербург: не только
в аспекте его едва ли не единственных в мире архитектурных
ансамблей, не столько даже в его сущности болотной медузы
, то
есть стихии, все еще не смирившейся перед волей человека и на
каждом шагу протестующей против гениальной ошибки Петра.
Открылся он мне в своей отрешенности от моря, в своем неполном
господстве над Балтикой, которое я тогда воспринимал как лейтмотив
вдовства
, проходящий через весь петербургский период
русской истории
.
Сама по себе эта мысль была не новой. У Бенедикта Лившица
в поэзии, можно сказать, был непосредственный предшественник-И.
Анненский с его великолепным стихотворением
Петербург
:
Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.
Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета (...)
Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
Ни миражей, ни слез, ни улыбки...
Только камни из мерзлых пустынь
Да сознанье проклятой ошибки.
И. Анненский цепенеет в полном отчаянии. Он словно втоптан
в
желтый снег, облипающий плиты
. Его умертвляет
отрава
бесплодных хотений
. Бенедикт Лившиц мучительно ищет выход.
Он берет на себя роль не смятенного свидетеля, а строгого аналитика.
Медуза у Бенедикта Лившица несет много смыслов - обитательница
моря, безликое, бесформенное существо. Мифологическая
Медуза Горгона, обращающая своим взглядом человека в камень.
Болотная
медуза - балтийское побережье, гиблые мокрые болота,
дикие и коварные, некий гибрид морской медузы и Медузы
Горгоны. Ее образ все время вибрирует, переключаясь из одной
плоскости в другую.
Два вступительные стихотворения
Дни творения
и
Сегодня
дают временные координаты, в которых развертывается
тема Петербурга,
болотной медузы
и гранита, дикой природы
и цивилизации. Востока и Запада.
Дни творения
были наполнены разумными усилиями смирить
разбег болотной крови
, унять
последних вихрей низкий
танец
. Казалось,
Наклон державного жезла - И плоть медузы
облекла Тяжеловесная порфира
. Болотные берега одеты камнем.
Возведено Адмиралтейство - его
воинохранимый аттик. Навеки
внедренный в закат
. И шпиль Петропавловской крепости указывает
путь -
Единственна и неизменна Иглы арктическая цель
.
Торжествует строй, порядок, линия.
Но прошло двести лет, и по-прежнему не избежать сомнения:
А если судорог медузы, Зажатой в царственной руке. Слабее каменные
узы. Почиющие на реке?
Вольнолюбивая
Нева всегда
бунтует,
рабыней В двухвековом не став плену
. Неистовствует,
природе вопреки. Во тьме свершая путь понятный
. Даже малая
Фонта и ка
по-змеиному надменна. Вползла в новорожденный
Град
, и ее
мучительные воды Звериных мускулов сильней
.
Кажется, приведена к покорности лишь
двусмысленная суша
.
Разбит и обнесен оградой Летний сад, окружен каналами, заселен
статуями
полдневных пленниц
. Очевидна
помыслов тщета
о свободе. А стоит пройти дождю:
О, как немного надо влаги,
Одной лишь речи дождевой.
Чтоб мечущийся в саркофаге
Опять услышать голос твой! "..."
Но плеск - и ты в гранитном склепе
Шевелишься, и снова нов
Твой плен, и сестры всё свирепей
Вопят с Персеевых щитов:
Ничто, ничто внутрирубежный.
Двухвековой - ничто - союз!
И полон сад левобережный
Мятежным временем медуз.
Медуза не покорена. Даже на суше не задохнулась в своем
саркофаге. Вольные ее сестры - щиты с ликом медузы на решетке
Летнего сада - сливают свои голоса с пленницей гранита. Возвращаются
первобытные времена - стихия вырывается на свободу.
И бессильна державная ярость и воля:
Лети, лети на темном звере,
Наездник с бешеным лицом:
Уже вскипает левый берег
Зимнедворцовым багрецом.
И вопль медузы - над тобою:
Из паволоки синевы
За петропавловской пальбою
Сердцебиение Невы.
Но кроме медузы и гранита, стихии и воли есть третья сила.
Есть Казанский собор, который оказался величественнее своего
образца, поднялся выше капризного замысла:
И полукруг, и крест
латинский, И своенравца римский сон Ты перерос по-исполински
- Удвоенной дугой колонн
.
Есть Александрийский театр -
На тысячеголосом стогне
Камнеподобная мечта, И ни одно звено не дрогнет По-римски
строгого хребта
. Всегда спокойно и светло его
чело
.
Есть
золотосердая
роза
из Монферранова бутона
- Исаакиевский
собор. Она взращена на сквозняке -
средь площади распята
На беспощадной мостовой
. И все-таки всем дарит
царственное
благоухание своих
незыблемых стеблей
. Свою красоту
-
цветоносный мрамор
в оправе из дикого камня. Свое
упругое и невозмутимое изящество: пусть пялит
взор тевтонский
конюх На чудо лютецийских роз
.
Здесь тоже сложный ассоциативный ход:
садовник
- создатель
Исаакиевского собора француз Монферран, Лютеция - древнее
название Парижа,
тевтонский конюх
- изваяние всадника на
расположенном вблизи собора здании германского посольства.
Каждая метафора имеет реальную основу и в то же время самостоятельна,
уводит в глубь времен, в пласты разных культур. Она
не столько живописна, как в прежних книгах, сколько интеллектуальна,
развернута в духовной сфере.
Создания человеческого гения не подвластны ни природным
стихиям - коварной мощи
болотной медузы
, ни практическому
расчету, ни времени:
вздыбленной клавиатуре
Казанского собора
удары звезд и лет копыт равны
. Они уже отделились от замысла
своих строителей и зодчих, живут в веках самостоятельной
жизнью. Это -явления всемирной культуры, и в них -залог будущего
единения народов.
Примечательно, что на параллельных путях, в то же время
и по сути о том же задумывался О. Мандельштам. Только ощущение
культуры было у него более конкретным, более вещественным
и потому - более оптимистичным. В стихотворении
Адмиралтейство
он с пафосом писал:
Ладья воздушная и мачта-недотрога,
Служа линейкою преемникам Петра,
Он учит: красота - не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра.
Нам четырех стихий приязненно господство.
Но создал пятую свободный человек.
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
Сердито лепятся капризные медузы,
Как плуги брошены, ржавеют якоря;
И вот разорваны трех измерений узы,
И открываются всемирные моря.
Бенедикт Лившиц острее ощущает противоречия и конфликты.
Мир расколот. Влияние культуры ограничено.
Петербург- трагический город, раздираемый противоречиями.
В нем по-прежнему
смертные вопли медузы Взывают из мутной
дали
. По-прежнему
бодрствует, суров и грузен. Правительствующий
Сенат
. А рвавшийся на простор город-корабль
отторгнут от Балтики:
Окно в Европу! Проработав Свой скудный
век, ты заперто
. Столица погружена в сиротство, вдовство, одиночество.
Больше всего оно видно на Дворцовой площади:
Копыта в воздухе, и свод
Пунцовокаменной гортани,
И роковой огневорот
Закатом опоенных зданий:
Должны из царства багреца
Извергнутые чужестранцы
Бежать от пламени дворца,
Как черные протуберанцы
Не цвет медузиной груди,
Но сердце, хлещущее кровью,
Лежит на круглой площади:
Да не осудят участь вдовью.
Дворцовая площадь
Надо держать на примете, что написано стихотворение в разгар
мировой войны. На весь ансамбль Дворцовой площади словно
лег отблеск пожара. В те времена Зимний дворец и соседние
здания были выкрашены в красно-коричневый цвет.
Пунцовокаменная
гортань
- это арка Главного штаба,
черные протуберанцы
- фигуры на фронтоне Зимнего.
В этом пламени, в этой огненной карусели растворялось, теряло
значение противостояние: медуза - гранит, стихия - расчет:
Не цвет медузиной груди, Но сердце, хлещущее кровью
. Остались
напряженный взмах копыт, страдание,
участь вдовья
. Тревога
и ожидание, характерные для самосознания той поры. И исподволь
возникает предчувствие
новобытия
России. Заканчивает
Бенедикт Лившиц книгу стихотворением
Пророчество
:
Когда тебя петлей смертельной
Рубеж последний захлестнет
И речью нечленораздельной
Своих первоначальных вод
Ты воззовешь, в бреду жестоком
Лишь мудрость детства восприяв,
Что невозможно быть востоком,
Навеки запад потеряв, -
Тебе ответят рев звериный,
Шуршанье трав и камней рык,
И обретут уста единый
России подлинный язык.
Характерно, что он думает не просто о мире, но
о том, что придется, вернувшись к первоначалу, принять очищение.
И привлекает его теперь не дикий всадник - п ол утора глаз ы и
стрелец, но
мудрость детства
. Равновесие западного и восточного
начала, осуществленное на естественной природной основе.
Обновление и омоложение жизни и культуры.
Сама философская проблематика
Болотной медузы
чужда
футуризму. Она отчасти возвращала Бенедикта Лившица к символистам
и еще больше-к спорам западников и славянофилов, к
Достоевскому, словно предвосхищая
скифство
Блока.
Еще разительнее изменилась поэтика Бенедикта Лившица.
Оглядываясь на недавнее прошлое, он недоумевал: стоило ли гоняться
за призраком абстрактной формы, чтобы уже через два
с половиной года, признав ошибочность своих творческих позиций,
повернуть в диаметрально противоположную сторону - к утверждению
единства формы и содержания как высочайшей реальности,
раскрывающейся нам в искусстве?
Находил он единственное оправдание своим заблуждениям
-
научился по-новому ценить уплотненное смыслом слово
.
Поэтику Бенедикта Лившица этого периода подробно описал
М. Л. Гаспаров, исследовав четыре уровня текста - реальный, перифрастический,
ассоциативный и связочный.1 Эта многослойность
и в самом деле уплотняет слово, придает ему многозначность
и выразительность.
Реальный информативный план текста у Бенедикта Лившица
очень скуп. Он обычно называет тему, определенным образом настраивая
восприятие читателя.
Стихотворение названо -
Куоккала
, именем дачного поселеиия
на Финском заливе. Текст же его лишен каких бы то ни было
описательных признаков:
, Розы в шелковом бульоне:
В шелк лазоревый раскрыт
Строй кабин на желтом лоне -
Раковины афродит.
Каждая строчка здесь - перифраза, то есть указание не на
предмет, а на его признак:
Розы в шелковом бульоне
- яркие купальники
купающихся в теплой воде; две следующие строчки -
строй кабин для переодевания на фоне лазоревого неба и желтого
песка. Сами же кабины -
раковины афродит
. Дальше в тексте:
рыжею слюною Брызжет танговый бульдог
- д
...Закладка в соц.сетях
