Жанр: Философия
Слёзы мира и еврейская духовность
...к отдельным индивидуальным личностям. Однако,
поскольку речь идет о государственно-правительственной процедуре, только о
приказах, указах и постановлениях, их сущность может быть дана только на
эмпирическом уровне, единственно корректным для сопоставительно-сравнительной
аналитики с западноевропейским эталоном, исторически созданным для еврейского
сообщества. Поэтому каждый выводной шаг сделанный Солженицыным как
первооткрывателем особого порядка необходимо подлежит соотнесению с мнениями
других аналитиков, но не в плане фактопочитательной операции, а по линии совсем
иной методологии, где факт существует как ориентир истины, а отнюдь не как
собственник истины. Екатерина II, первая русская правительница евреев, издала
для них постановление, аналогов которому нет в европейских анналах, - в уложении
о присоединении евреев к Российской империи главнокомандующий русской армии
извещал: "Чрез торжественное выше сего обнадежение всем и каждому свободного
отправления веры и неприкосновенной в имуществах целости собою разумеется, что и
еврейские общества, жительствующие в присоединенных к Империи Российской городах
и землях, будут оставлены и сохранены при всех тех свободах, коими они ныне в
рассуждении закона и имуществ своих пользуются, ибо человеколюбие Ее
императорского Величества не позволяет их одних исключить из общей всей милости
и будущего благосостояния под благословенною ее державою, доколе они, со своей
стороны, с надлежащим повиновением яко верноподданные жить и в настоящих торгах
и промыслах по званиям своим обращаться будут" (цитируется по Ш. Эттингер, 1993,
с. 157-158). Оценивая значение этого державного акта, Солженицын писал: "Это
постановление имело особенное, большое значение: оно разрушало еврейскую до сей
поры национальную изолированность (Екатерина и хотела нарушить ее). Оно
подрывало и традиционный польский взгляд на евреев как на элемент
внегосударственный. Подрывало и кагальный строй, принудительную силу кагала"
(2001, ч. 1, с. 37). Солженицын опирается на выводы замечательного еврейского
историка Юлия Гессена, который говорит, что "С указанного момента начинается
процесс внедрения евреев в русский государственный организм... Евреи широко
воспользовались правом записываться в купечество". С аналогичным мнением
выступил современный аналитик Эфраим Вольф: "В результате первого раздела Польши
(1772 г. ) к России, закрытой до этого для постоянного проживания евреев, были
присоединены белорусские и литовские земли с многотысячным еврейским населением.
Перед российским правительством встал вопрос, какую политику проводить по
отношению к евреям: не давать им гражданских прав, но сохранить за ними
культурно-экономическую автономию (как это было во времена польского
владычества) или предоставить им гражданство, но свести автономию к вопросам
религиозного культа (как это советовали некоторые просветители)?... Екатерина II
избрала второй путь решения еврейского вопроса. В рамках торгово-промышленного
сословия евреи были уравнены в правах и обязанностях с неевреями. Они получили
возможность избирать и быть избранными в городские думы и органы сословного
самоуправления. Одновременно с этим сузились функции кагалов (правлений
еврейских общин) как автономных и представительных органов". (2000, с. с. 88,
89).
Еще один из числа авторитетнейших знатоков истории русских евреев Феликс Кандель
представил этот государственный документ следующим образом: "Царский манифест о
присоединении Белоруссии к России торжественно зачитывали в церквах и заносили в
городские книги. Он провозглашал, что все жители, "какого бы рода и звания ни
были", переходят в русское подданство и наравне с прежними подданными пользуются
"всеми правами, вольностями и преимуществами... по всему пространству Империи
Российской". Тот же манифест особо упомянул евреев и сохранил за ними прежние
права, которыми они пользовались в Польше: свободу вероисповедания и право на
собственность, - "ибо человеколюбие Ея Императорского Величества не позволяет их
одних исключить из общей всем милости и будущего благосостояния под
благословенного Ея державою" (2002, ч. 1, с. 213).
Подобный акт вовсе не является проявлением царской милости или великодушного
деяния, - вслед за постановлением Екатерины II последовало "Положение 1804 года"
Александра I - первый законодательный свод о евреях за всю историю галута, а в
итоге, как особо отмечает Солженицын, "... таким образом евреи получали
гражданское равноправие не только в отличие от Польши, но раньше, чем во Франции
и германских землях" (2001, ч. 1, с. 38). На фоне общеевропейской антисемитской
стратегии отношение царского самодержавия к евреям составляло прецедент и должно
считаться не иначе, как радикальным, и при этом важно помнить, что речь идет о
начальных этапах становления русского еврейства. Так же аномальным в сравнении с
христианской политикой гонения и изгнания евреев из мест проживания выгладит
декрет царской власти о злополучной "черте оседлости", который закреплял евреев
за определенными жизненными пространствами. На первых порах это благоприятным
образом сказывалось на формировании общинной системы и консолидации
специфического еврейского жизненного уклада в тех формах, какие, по заключению
М. Нордау, составляют положительную сторону гетто. В гетто, как говорит Нордау,
"еврей находил свой мир, духовная и нравственная ценность которого заменяла ему
родину. Здесь находились его товарищи, для которых он желал что-то значить,
желал и мог этого добиться; здесь существовало общественное мнение, признание со
стороны которого являлось целью и пищей для честолюбия, а пренебрежение или
отрицательное отношение служили наказанием за недостойное поведение; здесь умели
ценить все особые еврейские качества... " (цитируется по Ш. Авинери, 1983, с. 151152).
Первоначально повод для царского постановления о черте оседлости не имел
никакого отношения к еврейскому быту. В своем исследовании А. А. Гольденвейзер
отмечает: "Возникновение черты оседлости связано с историческими событиями конца
18-го века. В ту эпоху все русские подданные, принадлежавшие к так называемым
податным сословиям, - т. е. крестьяне, мещане, ремесленники и купцы, - не имели
права свободного передвижения и повсеместного поселения в нынешнем смысле этих
понятий. Каждый был "приписан" к местному "обществу" и мог заниматься своим
делом лишь в данном месте. В соответствии с этим порядком, евреи, оказавшиеся
русскими подданными после разделов Польши, были приписаны к мещанским и
купеческим обществам тех местностей Юго- и Северо-Западного краев, в которых они
проживали при переходе этих областей к России. Указом, изданным в 1791 году,
Екатерина II подтвердила этот порядок и даже распространила территорию поселения
евреев на вновь образованные Екатеринославское наместничество и Таврическую
область (так называемую Новороссию - Г. Г. ). Как отметил Милюков, основная цель
указа состояла именно в том, чтобы подтвердить для евреев равные с остальным
населением присоединенных земель права" (2002, с. 125-126). В конце концов,
любая государственная граница есть та же черта оседлости граждан страны.
Компактное обитание евреев и их экологическая укорененность в определенную
географическую среду были начально необходимыми условиями для формирования
русского еврейства в качестве самостоятельного еврейского тела и только
впоследствии по мере развития этого тела черта оседлости стала тормозом для
самого процесса и превратилась в дурно пахнущую трещину царской России.
В своем доказательном демарше Солженицын придал много места Г. Р. Державину и
его работе "Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройства быта Евреев".
Хотя Солженицын тщательно исследует сочинение Державина-сенатора, но трудно не
догадаться о его скрытом замысле: Державин суть выдающийся русский поэт и его
"Мнение..." вправе звучать как голос русского культурного сословия и как взор
русской культурной elite на вновь появившихся чужеродцев с такой богатой и
древней культурой. Невзирая на то, что в тексте Державина наличествуют "тяжелые"
и неудобоваримые для евреев словообороты ("евреев род строптивый", "сей по
нравам своим опасный народ"), Солженицын не находит здесь противопоказаний для
своего вывода о Державине: "но в плане его не было замысла угнетать евреев,
напротив: открыть евреям пути более свободной и производительной жизни" (2001,
ч. 1, с. 59). По этой причине знаменательно, что из уст Державина, только как бы
санкционирование русской культурой, исходят слова, выражающие смысловую суть
особого порядка в отношении царского правительства к еврейскому народу на своей
территории: "... и правительства, под скипетр коих он прибегнул... обязаны
простирать и о Жидах свое попечение таким образом, чтобы они и себе и обществу,
между которыми водворились, были полезными" (цитируется по А. И. Солженицыну,
2001, ч. 1, с. 52). Сделать евреев полезными членами русского общества или, как
написал Ю. Гессен, "дать государству полезных граждан, а евреям - отечество", -
таково, уже не благое намерение и не праздное пожелание, а полнокровная целевая
установка, определяющая в теоретическом разрезе политику правительства в его
многочисленных попытках решить еврейский вопрос. Именно этой теоретическицелевой
установкой еврейская политика в России принципиально отличается от
антисемитской стратегии европейских стран, основанной на впитанном с молоком
материи обращению к евреям как пришлому и чуждому элементу.
Поражает настойчивость, с какой царское правительство пыталось совладеть с этой
задачей: никакое правительство из европейских стран не может сравниться с ним по
количеству таких попыток, и никакая другая из народностей входящих в состав
Российской империи, не может похвалиться таким плотным невниманием царской
власти, как еврейская. И даже такой недруг евреев, как Николай I, который
единственный из российских царей высказал предписание "иметь в виду меры к
уменьшению евреев в государстве", постоянно держал еврейский вопрос на "особом
контроле". Ф. Кандель пишет: "За тридцать лет правления Николая I увидело свет
огромное количество правительственных указов о евреях - около шестисот. Это
составило почти половину законов о евреях, которые выпустили в Российской
империи за все время ее существования. Вряд ли был другой народ в государстве,
на который в таком количестве сыпались правительственные постановления и
разъяснения, поправки к законам и поправки к поправкам. Трудно теперь понять,
почему император уделял несоразмерно большое внимание столь малому народу,
который вполне бы мог затеряться среди других народов Российской империи и
избежать - подобно другим - бурной административной активности" (2002, ч. 1, с.
367). Постоянно создавались высшие правительственные комиссии с единственной
целью усовершенствования еврейского законодательства в стране (так называемые
"еврейские комитеты", всего числом одиннадцать). В проекте решения одной из
таких комиссий, возглавляемой графом К. И. Паленом, сказано: "Как государству,
так и народу евреи весьма полезны, но только как евреи, как отдельный в своей
социальной и экономической жизни особенный выработавшийся класс... ". Здесь на
полный голос озвучено понимание самой сути того, что составляет сердцевину
особого порядка в отношении царского правительства к евреям в России, и что
принципиально отличает его от аналогичного отношения на Западе: русская
сентенция "евреи весьма полезны, но только как евреи" идеологически и социально
противоправна запрету быть евреем, на чем зиждется европейская эмансипация,
давшая европейскую формацию еврейства. С особой выразительностью это
противостояние сказалось на содержательном уровне просветительского процесса,
который захватил в конце ХVIII - начале XIX веков одинаково российских и
европейских евреев, - эпоха так называемой маскилимизации (от слова "маскилим",
на иврите "просветители"). Ф. Кандель демонстрирует это различие через прямую
речь безымянных французского и русского "маскилим", - первый: "В настоящее время
евреи уже не образуют нации, так как им досталось преимущество войти в состав
великой французской нации, и в этом они видят свое политическое искупление"; и
второй, оценивая первого: "Они из кожи лезут вон, лишь бы доказать, что они уже
достаточно прозрели и, озаренные светом разума, вполне уразумели, что наследие
отцов есть ложь, а традиция - тяжелейшая обуза, с которой необходимо порвать
окончательно". Таким образом, политизация, слагая самую яркую особенность
западного еврейства, трассирует разделительную черту между просветительством в
разных еврейских лагерях-формациях.
Но даже при наличии благосклонной для евреев целевой установки реальная (земная)
история российского еврейства перенасыщена примерами акций жуткого
издевательского пренебрежения еврейским достоинством именно со стороны царских
властей. Особое место в этом отношении еврейская историческая доля отводит
правлению Николая I, который, занимаясь более других самодержцев еврейскими
делами, оставил по себе недобрую память страшным уложением о солдатских детях
или детях-кантонистах, так называемой "натуральной рекрутской повинностью",
введенной по приказу царя и позволяющей отбирать у евреев детей для военной
службы. Подобное бесчеловечное и изуверское отношение к детям не может быть
оправдано ни с каких позиций и не может вызвать реакцию иную, чем та, о которой
сообщил А. И. Герцен в "Былое и думы", описывая встречу с детьми-кантонистами,
которых "гнали" (!) по этапу в Казань: "Привели малюток и построили в правильный
фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видел, - бедные, бедные
дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки
восьми, десяти лет... Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.
Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых
солдатских шинелях со стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный,
жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие
круги под глазами - показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без
ухода, без ласки, обдуваемые ветрами, которые беспрепятственно дуют с Ледовитого
моря, шли в могилу. И притом заметьте, что их вел добряк офицер, которому явно
было жаль детей. Ну, а если б попался военно-политический эконом? Я взял офицера
за руку и, сказав: "поберегите их", бросился в коляску; мне хотелось рыдать, я
чувствовал, что не удержусь... Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в
архивах злодейского, безнравственного царствования Николая I!". Негативное
отношение евреев к царской власти в целом во многом спровоцировано жестоким
правлением этого сатрапа, царствование которого началось декабрьским потрясением
в обществе, а завершилось крымской авантюрой, втянувшей Россию в бесславную
войну с Европой. Еврейская душа вобрала в себя эту боль в виде слезной молитвы:
"Льются по улицам потоки слез, льются потоки детской крови. Младенцев отрывают
от хедера и одевают в солдатские шинели. Горе, о горе!".
Это обстоятельство, однако, не противоречит, а как бы контрастно оттеняет суть
основного умозаключения Солженицына: "... приписывать российским правителям ярлык
"гонителей евреев" - это искривление их намерений и преувеличение их
способностей" и далее в развитие темы: "Утвердилось говорить: преследование
евреев в России. Однако - слово не то. Это было не преследование, это была:
череда стеснений, ограничений, - да, досадных, болезненных, даже и вопиющих"
(2001, ч. 1, с. 134, 284). В этом и состоит суть "впечатляющего" открытия А. И.
Солженицына, давшего факт особого порядка в отношении царского правительства к
русскому еврейству в момент зарождения последнего: в российской среде не
действовало христианско-европейское преследование, доходящее до истребления, лиц
по еврейскому признаку; сюда же надо включить феномен Функционально особенного
расположения творцов русской изящной словесности к российским евреям, начально
прозреваемое у Г. Р. Державина, а наиболее яркую форму получившее у Ф. М.
Достоевского.
Догматизированный взгляд зрит в открытии Солженицына то, чего в нем
действительно нет, - а именно: попытку оправдать царское правительство и его,
как принято считать, яростно антисемитскую деятельность в самодержавной России,
что служило главным основанием для обвинения Солженицына в антисемитизме. А
современный русский авторитет по истории русского еврейства Олег Будницкий,
похоже, проаннотировал открытие Солженицына: "Царское правительство
действительно не проводило политику, направленную на сознательное разжигание
антисемитизма и тем более организацию погромов. Но совсем другое дело -
снисходительное отношение к тем, кто антисемитизм разжигал, кто не сумел (или не
захотел) предотвратить погромы, и к самим погромщикам" (1999, с. 27). Солженицын
не упустил этой особенности правительственной деятельности царизма и из его
наблюдений узнается, что в еврейском поле функционирование царской власти
спотыкается о резкое несоответствие намерения (целевой установки, идеи, замысла)
и реального исполнения (метода, действия, способа) и это обстоятельство является
типичной и постоянной характеристикой самодержавного правления в России, какая в
еврейском вопросе поставила себя наиболее обнаженно. Солженицын заключает по
этому поводу: "Да ведь Российская Империя и весь XIX век и предреволюционные
десятилетия, по медлительности и закостенелости бюрократического аппарата и
мышления верхов, - где только и в чем не опоздала? Она не справилась с дюжиной
самых кардинальных проблем существования страны: и с гражданским местным
самоуправлением, и с губительно униженным положением Церкви, и с разъяснением
государственного мышления обществу, и с подъемом массового народного
образования, и с развитием украинской культуры. В этом ряду она роково
опаздывала также и: пересмотреть реальные условия черты оседлости и как они
влияют на положение в государстве. Российские власти больше чем за столетие так
и не сумели решить проблемы еврейского населения: ни в сторону приемлемой
ассимиляции, ни чтоб оставить евреев в добровольном отчуждении и самоизоляции, в
которой их застали век назад" (2001, ч. 1, с. 305). Данное
несоответствиенамерения и исполнения, установки и метода, слова и дела в глазах
рационального миропредставления кажется не просто познавательным грехом, а
содержательным крахом, пережитком варварского прошлого, и потому царизм как
форма самодержавной власти пользуется у всех без исключения аналитиков самыми
низкими оценками. Подобное качество российского самодержавия проявляется отнюдь
не только в еврейской сфере, что далеко не всегда соответственно учитывается при
анализе, а относится к коренным врожденным свойствам или таинствам русской
духовности и в еще более открытом виде имеет себя в русской туземной среде, -
именно за данное пре-ступление русское самодержавие было наказано историей.
Итак, когнитивный вывод из открытия Солженицына гласит, что взаимоотношения
между державной властью и евреями на просторах Российской империей были далеки
от однонаправленного самодержавного повеления. А это последнее, взятое в своей
целокупности, со своей стороны, распадается на два отношения: идеальное
намерение и реальное исполнение. Концептуальное противоречие между идеальным и
реальным моментами касательно русского еврейства образует диагностическое
свойство гражданской политики царского правительства по отношению к своему
еврейскому населению, постоянно колеблясь от одного полюса к другому, - эту
особенность можно узреть только в аспекте "впечатляющего открытия" А. И.
Солженицына. В совокупности это приводит к появлению эмпирического критерия -
качественно различным видам антисемитизма, которым опосредованно дополняется
комплекс отличительных параметров русского и европейского еврейства.
Эмансипационный антисемитизмв Европе, который при наличии гражданского
равноправия ущемляет имманентно-еврейскую сущность, не сопоставим с гражданским
антисемитизмом в России, где стеснение и усечение общественных свобод для евреев
происходит на фоне установочного признания еврейской сущностной самобытности.
Через свое реальноеотношение с евреями царская власть если не плодила, то
подпитывала типично русский гражданский антисемитизм, но зато своим идеальным
качеством эта же власть, правда, в лице только своих лучших представителей,
сотворяла антитезис западному эмансипационномуантисемитизму. Как парадоксально
не звучит, но только еврейская духокорпорация, сочленившаяся на русском
пространстве, смогла с пользой для себя и, как выяснится, для русской культуры,
воспользоваться этой особенностью российской власти, о чем речь пойдет в
дальнейшем.
В России никогда не было справедливых законов, как никогда не было местной
власти, благосклонной к рядовому люду. Для евреев это усугублялось тем, что все
указы и приказы, привнесенные извне, сотворялись без знания самобытности
еврейского быта и духа, хотя иногда, и это следует отнести к активу идеального
отношения, верховная власть прибегала к консультациям с еврейскими духовными
авторитетами. Но в большинстве своем, насильственно внедряемые в еврейский
организм, эти уложения, по своей сути, являлись мертворожденным продуктом,
угнетая и без того бесправное еврейское население. Это и составляло гражданский
(или административный) антисемитизм, а злополучная черта оседлости, всяческие
процентные нормы, правовые стеснения и ограничения составляют не самостоятельные
акции, а отдельные проявления этого последнего. Практическая деятельность
русского правительства целиком была отдана на откуп местной власти, склонной к
произволу и самодурству и не только по отношению к евреям, а любой акт своеволия
касательно евреев, по самой своей природе, обращается в антисемитское действие.
Для примера можно привести историю закрытия журнала "Рассвет" в 1860 году -
первого еврейского издания на русском языке в Одессе; редактор журнала известный
писатель Осип Рабинович рассказывал: "В конце концов, мне сказали, и три раза
еще обдуманно и вполне сознательно повторили следующее: "Ну вот, если какаянибудь
статья вашего журнала мне не понравится, потому что мне скучно или я в
дурном расположении духа, просто у меня желудок плохо варит - и я немедленно
закрою ваш журнал" (самый журнал удостоился чести быть названным журналом
жидовским)... Таким образом, его существование поставлено в зависимость от того,
варит или не варит аристократический желудок. За сим для спасения журнала вопрос
может быть поставлен трояким образом: 1) переливать из пустого в порожнее, чтобы
не раздражать нашего грозного барина, или 2) быть доносчиком на нацию, раскрывая
одни только темные ее стороны и не смея ни слова произнести в защиту там, где
гнут ее в дугу, - или, наконец, 3) закрыть журнал до более благоприятных
обстоятельств. Тут ни одно честное сердце не поколебалось бы в выборе, и я со
спокойной совестью прекращаю свою журнальную деятельность" (цитируется по Ф.
Канделю, ч. 1, 2002, с. 449). Так что о какой-либо заранее осмысленной стратегии
или принципе внешнего государственного присутствия в еврейской среде России,
крайне необходимых как первое условие сколько-нибудь продуктивного
административного процесса, говорить не приходится.
В результате еврейский вопрос в России приобрел совершенно парадоксальный облик,
вместивший в себя два противоречащих друг другу отношения, и на это
обстоятельство делает упор глава израильской исторической школы профессор Шмуэль
Эттингер: "Казалось бы, перед нами первое в Европе провозглашение равноправия
евреев, опередившее даже законы периода Французской революции; установление,
которое сопровождалось попыткой дарования евреям права участвовать в выборах и
избираться как равные среди равных в местные органы власти. На практике же
проводилась явная дискриминация евреев в соответствии с местными циркулярами, их
расселение было ограничено присоединенными территориями и пустующими южными
землями (вся эта область впоследствии получила название "черта оседлости"), а
взимаемые с них налоги в два раза превышали выплаты городских торговцевхристиан"
(1993, с. I94). Это же отношение в качестве основополагающего
параметра еврейского быта в России отмечает и другой видный историк Бенцион
Динур (бывший министр культуры и просвещения Израиля): "При присоединении к
России польских районов и их еврейского населения, были даны обещания прав и
сделаны попытки осуществить эти обещания. Но в то же время - начались массовые
изгнания из деревень, двойное налоговое обложение, установление черты оседлости.
Либеральные законопроекты, допущение в общие школы, обещания земли и денежной
помощи колонистам - с одной стороны; а с другой - кантонисты, пойманники,
крещения детей" (2002, с. 323).
Подобное противоречие русско-еврейского бытия входит составной частью в открытие
Солженицына, ибо, соотнесенное по европейскому стереотипу антисемитизма,
безобразная стихия русского погрома не коррелируется с европейским рациональным
производством, куда естественным образом был включен антисемитский процесс в
целом, чему ярчайший пример дан нацистским Холокостом. Любопытна ремарка
Солженицына, что на коренной русской территории еврейские погромы достаточно
редки, а распространены они на молдавской, украинской, белорусской и
прибалтийских землях, то есть там, где евреи проживали, входя в состав Европы.
Несомненно, что ненависть к евреям составляет реликтовый, остаточный момент
европейского антисемитизма в этих народах, да и в российских условиях генерация
этой ненависти из Запада, - в Молдавии со стороны Румынии, Белоруссии и
Прибалтики со стороны Польши, - больше, чем возможна; об украинском
антисемитизме, питающем большую часть погромов в России, будет сказано отдельно.
В свете подобных рассуждений раскрывается содержательность исторической теории
Эттингера в качестве научног
...Поділитися у соцмережах
