Жанр: Философия
ПОСТ-МОДЕРНИЗМ Энциклопедия
...ти "реальность" относилась к сфере Истории").
Именно
стремление классической литературы максимально приблизиться к реальности (имея в
распоряжении лишь средства для создания Э.Р.) и обусловливает ее любовь к
отточенности в
описании деталей: детали ("барометр" у Флобера, "маленькая дверца" у Мишле и
т.п.) "говорят в
конечном счете только одно: мы — реальность" (Р.Барт), т.е., в итоге, служат
средством для
создания своего рода "референциальной иллюзии". Сущность этой иллюзии
заключается в том, что
"реальность", будучи изгнана из реалистического высказывания как денотативное
означаемое,
входит в него уже как означаемое коннотативное /см. Коннотация — M.M./; стоит
только
признать, что известного рода детали непосредственно отсылают к реальности, как
они тут же
начинают неявным образом означать ее" (Р.Барт). В этом отношении литература, по
сравнению
Р.Барта, подобна Орфею, выводящему Эвридику из Аида: "пока она твердо идет
вперед, зная при
этом, что за ней следуют, — тогда за спиной у нее реальность, и литература
понемногу
вытягивает ее из тьмы неназванного, заставляет ее дышать, двигаться, жить,
направляясь к ясности
смысла; но стоит ей оглянуться на предмет своей любви, как в руках у нее
остается лишь
названный, то есть мертвый смысл". Фактически литература приходит к тому, что
"само
отсутствие означаемого, поглощенного референтом, становится означающим понятия
"реализм", —
именно в этой ситуации и возникает Э.Р. как "основа того скрытого правдоподобия,
которое и
формирует эстетику ... новой литературы", в контексте конституируется важная в
контексте
эволюции постмодернистской парадигмы дефиниция: "правдоподобие ... есть не что
иное, как сам
реализм (будем называть так всякий дискурс, включающий высказывания,
гарантированные одним
лишь референтом)" (Р.Барт). Несмотря на исходно очень конкретный (а именно —
сугубо
литературоведческий) контекст введения данного понятия в философский оборот,
статус данного
концепта в философии постмодернизма может быть оценен как существенно значимый,
ибо в его
содержании заложена фундаментальная для постмодернистской парадигмы презумпция
трактовки
онтологического статуса означаемого как лишь семиотически артикулированного
(обеспеченного
лишь уверенностью говорящего субъекта в наличии не только десигнатов, но и
денотатов
используемых им понятий). Р.Барт эксплицитно формулирует в работе "Э.Р."
программу
деонтологизации десигната как такового: "сегодня задача состоит в том, чтобы ...
опустошить знак,
бесконечно оттесняя все дальше его предмет, — вплоть до радикального пересмотра
всей
многовековой эстетики "изображения". Реализация этой программы в ходе эволюции
постмодернистской парадигмы привела к фундаментальным широким обобщениям
постмодернизма относительно онтологии вообще, заключающимся в радикальном отказе
от
построения философских "онтологии" и ориентации на трактовку реальности в
качестве
"гиперреальности", объекта — в качестве симулякра и т.п., что в итоге приведет к
конституированию постмодернизмом концепции "украденного объекта", основанной на
сугубо
семиотической трактовке объективности вообще. На этой основе в современной
аналитике
дискурсивных процессов конституируется идея своего рода "дискурсивной
материальности"
(Серио), которая мыслится как конституируемая посредством проявления имен
существительных в
предикативных отношениях (см. Дискурс, Номинализация, Преконструкт). (См. также
Эффект
значения, Эффект-субъект, Онтология, Симуляция, Гиперреальность, Виртуальная
реальность, Украденный объект, Метафизика, Постметафизическое мышление.)
М.А. Можейко
ЭФФЕКТ-СУБЪЕКТ (фр. l'effet-sujet) — понятие, введенное Пешё
для обозначения результата процесса "субъектизации", т.е.
конституирования субъекта в том или ином дискурсивном и — шире —
интердискурсивном контекстах (см. Дискурс, Интердискурс).
ЭФФЕКТ-СУБЪЕКТ (фр. l'effet-sujet) — понятие, введенное Пешё для обозначения
результата
процесса "субъектизации", т.е. конституирования субъекта в том или ином
дискурсивном и —
шире — интердискурсивном контекстах (см. Дискурс, Интердискурс). Субъект
понимается в
данном случае как продукт соответствующего типа речевой и дискурсивной
деятельности,
результат того способа конституирования субъективности (т.е. субъектизации),
который возможен
в рамках данного типа дискурсивности. Полагая, что характерная для того или
иного общества
"идеологическая формация" выступает в качестве гештальтно-семантической
детерминанты по
отношению к "дискурсной формации", Пешё на основе этих методологических посылок
формулирует, по его оценке, "основополагающий закон идеологии", который
заключается в том,
что именно идеология (и именно посредством определенного стандарта производства
— в том
числе и производства дискурса) "превращает индивида в субъект". Согласно
концепции П.,
субъект дискурса есть не что иное, как продукт соответ1001
ствующей речевой деятельности, способствующей "превращению субъекта в
подданного": субъект
понимается Пешё как "эффект", "результат" определенной дискурсивной практики,
т.е., в итоге,
определяющей эту практику "идеологической формации" (см. подробно Автоматический
анализ
дискурса). Понятие "Э.-С." может считаться рубежным в эволюции категориального
аппарата
философии постмодернизма, поскольку его содержание конституируется, с одной
стороны, в
контексте общей постмодернистской традиции анти-психологизма (см. Антипсихологизм),
задающей семантическую установку на "смерть субъекта" (см. "Смерть субъекта"), а
с другой —
в контексте современной установки на идею "воскрешения субъекта", формирующейся
в рамках
такой (ныне оформляющейся) парадигмы, как after-postmodernism, фокусирующий
внимание на
социокультурных механизмах конституирования субъективности как конкретноисторической
(см.
After-postmodernism, "Воскрешение субъекта").
М.А. Можейко
ЭХОКАМЕРА (фр. chambre d'echos) — метафора, введенная
Р.Бартом в контексте развития идеи интертекстуальности и
фиксирующая способность текста генерировать своего рода прирост
семантики — в ответ на введение в его контекст фрагмента иного текста
(см. Интертекстуальность).
ЭХОКАМЕРА (фр. chambre d'?chos) — метафора, введенная Р.Бартом в контексте
развития идеи
интертекстуальности и фиксирующая способность текста генерировать своего рода
прирост
семантики — в ответ на введение в его контекст фрагмента иного текста (см.
Интертекстуальность). В этом случае смысловое содержание интертекста может быть
оценено
как обладающее супераддитивным потенциалом: общая итоговая семантика
интегрированных в
едином текстуальном пространстве текстовых фрагментов не только характеризуется
смысловой
целостностью, но и оказывается, условно говоря, больше, нежели смысловая сумма
их исходных
рядоположенных семантик. Метафора "Э." введена в работе "Ролан Барт о Ролане
Барте" (1975) и в
своей семантике, фундированной идеей симфоничности текста, созвучна "музыкальноакустическим"
апперцепциям идеи "полифонического романа" М.М.Бахтина, осмысление
которой
положило начало формированию модели интертекстуальности, предложенной Кристевой.
М.А. Можейко
Ю
ЮБЕРСФЕЛЬД Анна — теоретик и историк театра, эволюция
творческой позиции которой может быть определена как переход от
традиционного театроведения к семиологии театра, т.е. к структурному
анализу театрального действия (см. Happening), понятому в качестве
своего рода текста, "текста-представления" (см. Текст).
ЮБЕРСФЕЛЬД Анна — теоретик и историк театра, эволюция творческой позиции которой
может
быть определена как переход от традиционного театроведения к семиологии театра,
т.е. к
структурному анализу театрального действия (см. Happening), понятому в качестве
своего рода
текста, "текста-представления" (см. Текст). Профессор Сорбонны (III Парижский
университет
новой Сорбонны), возглавляла кафедру эстетики и театроведения, а также
регулярный семинар по
семиологии театра, занявший уникальное место в художественной мета-культуре
современной
Франции. Основные произведения, относящиеся к семиологическому периоду
творчества Ю.:
"Читать театр" (1977), "Театральный объект" (1978), "Театральное пространство"
(1979, в
соавторстве с Ж.Баню), "Школа зрителя. Читать театр — II" (1981), "Речи Гюго"
(1985), "Винавердраматург"
(1989) и др. В основе практикуемой Ю. методологии лежат презумпции,
ориентированные на постмодернистскую парадигму: 1. В своих семиологических
аналитиках Ю.
осуществляет перенос семантического акцента с фигуры автора (в данном случае — в
равной
степени драматурга, режиссера и актера) на фигуру зрителя, что соответствует
генеральной
ориентации постмодернизма на исследование не столько творчества, сколько
восприятия
художественного произведения (см. Язык искусства, "Смерть Автора", Означивание,
Чтение).
2. Театральное действие понимается Ю. в качестве симуляционного (см. Симуляция):
с одной
стороны, происходящее на сцене являет собой виртуальную реальность, с другой —
протекает в
форме реальных сценических действий (так, например, сценический герой — это, с
одной
стороны, вымышленный персонаж, с другой — реальный субъект, репрезентированный
актером, и
т.п.). Зритель оказывается активно вовлеченным в демонстрируемые на сцене
"человеческие
отношения в их наиболее насильственных, страстных и конфликтных аспектах",
оставаясь при
этом в своего рода "убежище", наблюдая за этими отношениями (при всей своей
эмоциональной
включенности в действие) "как бы на расстоянии" (да и само эмоциональное
возбуждение зрителя
тоже симуляционно по своей природе, ибо на протяжении всего действия он
понимает, что
"настоящая кровь здесь не льется"). В этом плане, театр как таковой являет
собой, по мнению Ю.,
"искусство парадокса", будучи одновременно и "моментальным" (как спектакль,
понятый в
качестве дискретного событийного акта), и "вечным" (как спектакль, понятый в
качестве
периодически воспроизводимой единицы театрального репертуара). 3. Семантика
театрального
действия понимается Ю. как основанная на феномене нонсенса, который, с одной
стороны,
порождается знаковой природой театрального текста, допускающего любые комбинации
семиотических единиц — вне зависимости от их онтологической укорененности или
неукорененности (ориентация Ю. на такой прием создания художественного образа,
как
оксюморон, т.е., в видении Ю., "поэтическая фигура невозможного", предполагающая
соединение
несоединимого в единое целое), с другой — в свою очередь, является креативным по
отношению к
возможным плюральным версиям семантического прочтения театрального текста, что
соответствует постмодернистской концепции нонсенса и "пустого знака" (см.
Нонсенс, Абсурд,
Пустой знак, Трансцендентальное означаемое). 4. Ю. трактует телесности (в первую
очередь,
телесности актера) в качестве фундаментальной основы текста театрального
действия, не столько
обладающей доминирующей позицией по отношению к вербальному драматическому
тексту (см.
Жест), сколько обретающей свою определенность внутри данного текста и, в свою
очередь,
задающего посредством этого определенность творимому здесь и сейчас "текступредставлению"
(см. Теле1003
сность). Задача означивания театрального действия, по оценке Ю., в принципе не
может обрести
своего финального завершения, ибо любая из предложенных семантических
интерпретаций
театрального "текста-представления" всегда будет лишь одной из бесконечного
числа возможных:
"семиология не должна обходить то обстоятельство, что смысл всегда лежит
"впереди" своего
прочтения, что никто не является "владельцем" этого смысла" (см.
Экспериментация). Трактовка,
понимание или конституирование смысла "театра-представления" не есть, согласно
Ю.,
целеположенный процесс, субъект которого может быть зафиксирован: ни автор
драматического
произведения, ни режиссер постановки, ни актер-исполнитель, ни зритель не могут
считаться
субъектом адекватной интерпретации "театра-представления". Смысл "театрапредставления"
обретает свое виртуальное бытие в процессуальности взаимодействия всех
перечисленных
смыслообразующих процедур. В этом контексте главный "интерес задачи" состоит,
согласно Ю., в
том, "чтобы посредством семиотической и текстовой практики выявить преобладающий
дискурс,
дискурс, который мы усвоили, дискурс, помещающий между текстом и представлением
целый
невидимый экран предрассудков, "персонажей" и "страстей" — настоящий код
преобладающей
идеологии" (в данном случае позиция Ю. во многом методологически конгруэнтна
позиции
М.Вебера в отношении роли идеологем в когнитивных процессах: коль скоро
невозможно
элиминировать их влияние на познание, то единственно адекватной и корректной
позицией
субъекта в отношении собственной мировоззренческой отнесенности к определенной
идеологической среде будет являться позиция специального рефлексивного анализа
механизмов
функционирования идеологем в контексте когнитивных процедур и учет результатов
этого
функционирования при оценке полученного в результате данных процедур знания).
Наряду с
общей семиологической ориентацией практикуемой Ю. методологии, в ее
интерпретации театра
обнаруживает себя и своего рода отказ от рационально-объективистской аналитики
"театрапредставления":
по словам Ю., "где-то в самом нашем отношении к театру, в нашем
зрении и
нашем слухе существует как бы пауза, своеобразное зависание, торможение
рассудочного
суждения. То, на что мы глядим, не может быть семантизировано и не должно быть
таковым".
Происходит своего рода трансгрессия зрительского восприятия (интерпретационного
усилия) за
пределы явленной в театральном тексте семантики — к семантике иного плана,
конституируемой
самой процессуальностью именно этого спектакля (и в этом отношении эфемерной)
посредством
прорыва за непосредственное суммативное наложение друг на друга
смыслопорождающих
векторов авторского и режиссерского замысла, актерской игры, зрительского
восприятия и т.п. (и
в этом отношении обладающей высшей мерой подлинности) (см. также Трансгрессия).
М.А. Можейко
ЮНГЕР (Junger) Эрнст (1895—1998) — немецкий мыслитель и
философ.
ЮНГЕР (Junger) Эрнст (1895—1998) — немецкий мыслитель и философ. Участник Первой
(14
ранений, высшая прусская награда "За заслуги" в 1918) и Второй (офицер вермахта
в Париже,
заслуживший репутацию "культурного атташе" Германии) мировых войн. Изучал
философию и
зоологию в Лейпциге и Неаполе (1923—1926). Совместно с Элиаде издавал журнал
"Antaios"
(1959— 1971). Лауреат премии имени Гёте (1982). Патриот Германии и оппонент
националсоциализма.
Культовая фигура многих западно-европейских интеллектуалов и
политиков 20 в. —
вне зависимости от их политических ориентации (Хайдеггер, Г. Коль, А. Жид,
маршал Ф. Фош, П.
Пикассо, Ф. Миттеран, Ж.-М. Ле Пен, И. Бехер, А. Гитлер и др.). Основные
сочинения: "Стальные
грозы" (1920), "Тотальная мобилизация" (1930), "Рабочий. Власть и персонаж"
(1932), "О боли"
(1934), "На мраморных утесах" (1939), "Хвала звуку" или "Секреты речи" (1941),
"Излучения"
(1944), "Речь и телосложение" (1947), "За чертой" (1950), "Гордиев узел" (1953),
"У временной
стены" (1959), "Типаж, имя, действующее лицо" (1963), "Заметки к "Рабочему"
(1964) и др. В
1978—1983 в ФРГ были изданы сочинения Ю. в 18 томах. Испытал существенное
влияние
взглядов Ницше и Шпенглера. Сторонник миропонимания "философии жизни". В русле
этих
интеллектуальных традиций Ю. сумел продемонстрировать высокую эффективность
замены
традиционалистских философских категорий мифологизированными образами
действительности и
в середине — второй половине 20 ст. (Ю. дополняет традиционный терминологический
строй
"философии жизни" такими понятиями, как "кровь", "огонь", "ужас", "боль" и т.п.,
являющими
собой, по его мнению, продолжение категориального ряда, сопряженного с античным
Эросом. Так,
у Ю. "боль принадлежит к числу тех ключей, которыми можно открыть не только
самое
сокровенное, но в то же время и мир". При чувстве боли мир актуализируется как
нечто несущее
угрозу. Скука суть "разрешение боли во времени".) Основные проблемы философского
творчества
Ю. — "диагностика эпохи": связь человека и космоса, соотношение жизни и смерти,
оппозиция
мира и войны. Целостную сово1004
купность исходных, первичных жизненных сил, воплощающих в себе нерасторжимую
связь
индивида с родом, Ю. трактовал как основу одушевленной телесности любого
человеческого
организма. Выступая как неотъемлемая часть природы, человек, согласно Ю.,
переживает
изначальную глубину мироздания вне границ непосредственного опыта посредством
таких
эмоций, как: а) мир сновидений; б) ощущения страха и ужаса, минимизирующие
дистанцию между
личностью и предожиданием смерти; в) экстаз упоения жизнью на фундаменте крови и
неизбежная
гибель уходящих поколений. По мысли Ю., существуют позиции, дающие человеку
возможность
отграничивать себя от тех сфер, где боль и муки располагают неограниченной
властью.
Достижение этих позиций — дистанцирование от собственной телесности и
трансформация своего
тела в объект — осуществимо, согласно Ю., посредством техник аскезы и
самодисциплины.
Человек, по Ю., неизбывно зависит от тотемических, магических, технических и
иных внешних,
чуждых ему сил. Современное индустриальное государство, по Ю., предельно
технизировано:
индивид лишен каких-либо осмысленных представлений о ценностях жизни — культ
техники
выступает и как "высокая" метафизика, и как повседневная этика, полностью
подавляющие его
самость. ("Кто сказал, — восклицает Ю., — что мировой дух ярче проявляет себя в
осознанных,
чем неосознанных действиях?") Мировые войны 20 ст., по мнению Ю., могут быть
интерпретированы как один из факторов всеевропейского "гигантского
индустриального
процесса", как ипостась "воли к власти" (у Ю. — "воли к всевластию", "цели всех
целей" — der
Wille zur Allmacht), результирующейся в массовом жертвенном самоотречении людей.
Пафос
героики в данном случае отсутствует: человек реализует собственную
предназначенность как
придатка технических механизмов. (По версии Ю., "воля к власти" обретает
значение в условиях
"определенного жизненного состояния" как конкретная "субстациональная власть" и
как "сфера
права"; осуществима же "воля к власти" лишь в рамках ранжированного бытия,
которому она и
служит.) Тоталитарное государство в целях выживания, объективации своей
абсолютной воли и
сопряженной с ними геополитической экспансии вынуждено трансформировать идеи
"общественного договора" и идеалы либерализма в глобальную модель перспективного
"рабочего
плана", в рамках которого стираются базисные социальные водоразделы социума и, в
частности,
каждый "рабочий" ("работник") необходимо выступает и как "солдат". По Ю.,
"рабочий" как
"гештальт" (в трактовке Ю. суть подлинно действительное, — принцип, определенным
образом
конституирующий жизнь) противопоставлен "буржуа", не способному к организации и
господству.
(Ю. характеризовал эту новую общественную ипостась так: "Мы привыкли платить по
счету и
никогда не теряем времени даром... В любую минуту может прозвучать приказ, и
жаль каждую
минуту, каждую каплю, которая не выпита, и каждое мгновение, которое будет
упущено... Мы
хотим пить, позволяя себе разбивать о стену горшки и радоваться тому, что мы
призваны стать
орудием жестокой воли, принадлежа к тем малым цифрам, которыми оплачивают
счета... Мы
хотим сделать праздник из нашей гибели, — праздник, в честь которого должен
прозвучать
опрокидывающий весь мир громовой, еще никогда не слыханный салют... Раскаленную
ниву,
ожидающую нас, не видел в своих мечтах ни один поэт. Тут — железный ад, пустыня
с огненными
пальмовыми островами, грохочущие валы из огня и стали, через которые
перекатываются красные
молнии; стая стальных птиц парит в облаках, закованные в броню машины фыркают,
пробегая
через поле. И все, что имеется в чувствах, от ужасной телесной боли до высокого
торжества
победы, — все сливается в шумном единстве в блестящий символ жизни. Песни,
молитвы и
ликование, проклятия и вино — чего еще нам желать?") В динамике как мирного, так
и военного
времени (согласно Ю., это в конечном счете взаимозаменяемые понятия) данный
"рабочий план"
может быть обозначен как состояние "тотальной мобилизации". (С точки зрения Ю.,
"... в глубине,
за теми сферами, в которых диалектика целей войны получает свое значение, немец
встречает
одну из самых могущественных сил: он встречает самого себя. Прошлая война была
для него
прежде всего средством осуществления самого себя. И отсюда должно быть начато
новое
вооружение, о котором мы заботимся, призывая немцев к мобилизации. Ничего
кроме.") "Рабочий"
у Ю. — это не столько обобщенный термин для обозначения представителя
определенного
общественного класса, сколько категориальная словоформа для фиксации
"подпочвенной
субстанции" немецкой расы в ее скрытых потенциях и открытых действиях — для
маркировки
универсального типа человека. Последний являет собой естественный продукт
эволюции техники,
выступая носителем новаторского сознания, присущего 20 ст. Техника у Ю. —
способ,
посредством которого "мобилизует" мир гештальт Рабочего. В системе техники
("органической
конструкции" или включенности человека в мир машин) и выступает новый,
принципиально
альтернативный мир. Этот мир, с точки зрения Ю., "по определению" на1005
столько радикален, что находится по ту сторону параметров "прогресса" или
"упадка"; этот мир
планетарен: такие общественно-политические формы, как национализм или социализм
(центрирующиеся на особенном нации или класса) несоразмерны ему. По Ю., "наш век
по праву
носит название века рабочего... Работа — это ритм кулака, мысли и сердца, жизнь
днем и ночью,
наука, любовь, искусство, вера, культ, война; работа — это полет атома и сила,
движущая звезды и
солнечную систему". "Рабочий" был призван "порвать юридические путы буржуазного
общества",
"сделать собственное бытие масштабом истолкования мира" и, наконец, выбросить на
свалку
истории мировоззренческие утопии "нечистого духа" (и материализм, и идеализм),
ибо, согласно
Ю., "твердость мира преодолевается только твердостью, а не мировоззренческими
фокусами".
Значимость обретения абстрактной свободы для таких людей, по Ю., в пределе своем
уступает
активному участию в репертуарах героического служения Отчизне и безукоризненному
выполнению своих функциональных обязанностей как граждан. (По мысли Ю., удел
поколений,
переживших войну, не может иметь аналогов: "И если поколение, которое
столкнулось с этим,
смогло бы оплатить вину, почву для которой взрыхлили другие, то оно, может быть,
собрало бы в
свой единственный и ужасный час в раскаленном чистилище такую добычу, которая
позднее
принесет свои плоды и которая весит больше, чем все смерти и все страдания".) В
эпоху второй
половины 20 в., маркированной знамением термоядерной катастрофы и насущной
необходимостью
переоценки многих ценностей, Ю. призывал обратить пристальное внимание на уроки
того
прошлого, когда "труд и наука повернулись на службу смерти, меч защищал
несправедливость,
судья принижал право до оружия пиратов, учителя... разрушали в детях образ
Бога". Такие
исторические времена Ю. оценивал как фазис нигилизма, когда "новые порядки уже
значительно
продвинулись вперед, а соответствующие этим порядкам ценности еще не видны"
(ценность у Ю.
противополагается боли). Но в условиях новых реалий Ю. усматривает спасительные
для человека
нравственно-волевые основания не в "гештальте Рабочего", а в учении Достоевского
о
целительном потенциале боли. Фундаментом этих личных обретений могут служить, по
мысли Ю.,
искусство и философия — элементы области "неупорядоченного" или "пустоши" (нем.
Wildnis),
принципиально ускользающие от тисков современной системы порядка. В разделе
"Измеримое и
время судьбы" (эссе "У временной стены") Ю. выдвигает версию о том, что
астрологическое,
вненаучное постижение мира может оказываться эффективнее его научного
истолкования. В
контексте задаваемой в этих рамках модели метаисторического деления времени Ю.
формулирует
схему "мировой истории" с присущей ей шкалой "гуманных членений" и
разграничивает от
"истории Земли" с ее "сидерическими членениями". По мысли Ю., анализирующего
посредством
"космической экономии" место и роль НТР в судьбе человечества, принципиальное
равновесие
земной цивилизации ненарушимо техническим прогрессом. Речь должна идти не об
экологической
катастрофичности, а, скорее, о переменах качественно иного масштаба. Ю.
стремился
(дневниковые записи времен Второй мировой войны) тематизировать "сверхвременные
константы" "праистории", схватывающую жизнь в ее вневременном измерении: "Все
эти пять лет,
что земля, на которой живет человек, дрожит и разверзается под нашими ногами, в
нас
просыпается сознание того, что мы стали объектом игры таких энергий, которые в
миллионы раз
превосходят возможности нашей индивидуальной свободы. Для величайших реалистов
становится
все более очевидным, что нынешний кризис простирается далеко за пределы
хозяйственных и
политических факторов, которыми он будто бы был вызван и в рамках которых, как
мы, возможно,
себя убедили, он должен был оставаться". Философско-историческая концепция Ю.
четко
увязывает характер суждений, выносимых о настоящем, с одной стороны, и наличные
модели
исторического понимания — с другой. Предлагаемая модель истории Земли способна
позволить, с
точки зрения Ю., заслонить традиционное историческое мировосприятие "временной
стеной"
конца мировой истории. Результатом этого должно явиться осмысление индивидами их
отношения
к космической "первооснове", откуда и черпаются постоянно обновляющиеся
вселенские
гештальты. Ю. был убежден в том, что каждый, кто в сост
...Поділитися у соцмережах
