Жанр: Философия
Символический обмен и смерть
...анного, которым могут теперь
одинаково пользоваться все классы. На смену знаковой эндогамии, свойственной статусным обще115
ствам, приходит состязательная демократия. Тем самым через посредство межклассовых
ценностей/знаков престижа с необходимостью возникает и подделка. Это переход от
ограниченного числа знаков, "свободное" производство которых находится под запретом, к массовому
распространению знаков согласно спросу. Но такой умножаемый знак уже не имеет ничего
общего со знаком обязательным, ограниченно распространяемым: он подделывается под него - не
путем извращения "оригинала", а путем расширительного употребления материала, чья ясность
была всецело обусловлена его принудительной ограниченностью. Новоевропейский знак,
выражающий уже не дискриминацию, а лишь состязательность, разгруженный от всякой
принудительности, общедоступный, - все еще, однако, симулирует свою необходимость, выдавая
себя за связанный с миром. Он грезит о знаках прошлого и желал бы вновь обрести их реальную
референтность, а вместе с ней и их обязательность; по обрести ему удается лишь причинность -
ту референциальную причинность, реальность и "естественность", которыми ему и придется жить
отныне. Но это отношение десигнации есть лишь симулякр символической обязательности; им
производятся одни лишь нейтральные ценности, которые обмениваются в объективном мире. Знак
переживает ту же судьбу, что и труд. "Вольный" труженик волен лишь производить
эквивалентности - "вольный и эмансипированный" знак волен лишь производить
эквивалентные означающие.
Поэтому новоевропейский знак обретает свою значимость в симулякре "природы". Проблематика
"естественности", метафизика реальности и видимости - это характерно для всей буржуазии с
эпохи Возрождения, это зеркало буржуазного, классического знака. Ностальгия по природной
референтности знака остается живучей еще и сегодня, несмотря на ряд ломавших эту конструкцию
переворотов - таких как промышленный переворот, когда знаки начинают опираться уже не на
природу, а только на закон обмена и поступают в распоряжение рыночного закона стоимости. Мы
еще вернемся к таким симулякрам второго порядка.
Итак, в эпоху Возрождения вместе с естественностью родилась и подделка. Подделка идет на всех
уровнях, от ложного жилета (только спереди) до лепных интерьеров и грандиозных театральных
машин барокко. В самом деле, классическая эпоха была прежде всего эпохой театра. Начиная с
Возрождения театральность охватывает все формы социальной жизни и архитектуры. Именно
здесь, в дерзаниях лепной скульптуры и барочного искусства, метафизика подделки распознается
как новое устремление людей Возрождения к светской демиургии, к преображению любой
природы в одну единственную
116
субстанцию, по своему театральному характеру подобную социальной жизни, унифицируемой под
знаком буржуазных ценностей, независимо от различий по крови, рангу и касте. Лепнина - это
торжество демократии всевозможных искусственных знаков, апофеоз театра и моды, в котором
выражается способность нового класса к, любым свершениям, поскольку ему удалось сломать
систему исключительного владения знаками. Этим открывается путь к небывалым сочетаниям, к
всяческим вариантам игры и подделки; прометеевские стремления буржуазии обратились прежде
всего на подражание природе, а уже потом - на производство. В храмах и дворцах лепнина
принимает любые формы, имитирует любые материалы: бархатные занавеси, деревянные карнизы,
округлости человеческой плоти. Лепнина позволяет свести невероятное смешение материалов к
одной-единственной новой субстанции, своего рода всеобщему эквиваленту всех остальных, и она
прекрасно подходит для создания всевозможных театральных чар, так как сама является
представительной субстанцией, зеркальным отражением всех остальных.
Но симулякры - это не просто игра знаков, в них заключены также особые социальные
отношения и особая инстанция власти. Лепнину можно мыслить как триумфальный взлет науки и
технологии, но она также, и прежде всего, связана с барокко, а то в свою очередь - с
Контрреформацией, с той попыткой согласно новому пониманию власти контролировать весь мир
политических и душевных явлений, которую впервые предприняли иезуиты.
Имеется тесная связь между иезуитской покорностью души ("perinde ас cadaver") и
демиургическим замыслом избавиться от природной субстанции вещей, заменив ее субстанцией
синтетической. Как и подчиненный организации человек, вещи обретают при этом идеальную
функциональность трупа. Здесь уже заложена вся технология и технократия - презумпция
идеальной поддельности мира, которая находит себе выражение в изобретении универсального
вещества и в универсальной комбинаторике веществ. Воссоединить разъединенный в результате
Реформации мир согласно единообразной доктрине, универсализировать мир (от Новой Испании
до Японии - отсюда миссионерство) под властью одного слова, сформировать государственную
политическую элиту с единой централизованной стратегией - таковы задачи, которые ставили
себе иезуиты. Для всего этого требовалось создавать действенные симулякры - систему
организации, систему театральной помпы (сцена, на которой играют кардиналы-министры и серые
кардиналы) и систему воспитания и образования, впервые систематически направленную на
пересоздание идеальной природы ребенка. Важнейшей системой того же рода явля117
ется и лепное покрытие барочной архитектуры. Все это предшествует продуктивистской
рациональности капитала, но в этом уже присутствует - в плане не производства, а подделки -
тот же проект всеобщего контроля и господства, социальная схема, уже глубоко демонстрирующая
внутреннее единство системы.
Жил в свое время в Арденнах повар на пенсии Камиль Рено, которому изготовление фигурных
тортов и искусство кондитерской пластики внушили гордый замысел пересоздать мир начиная с
той стадии, где оставил его Бог... то есть с природной стадии - устранив из него всякую
органическую спонтанность и заменив ее одним веществом, принимающим разные формы, -
железобетоном; из бетона он сделал всю домашнюю обстановку - стулья, выдвижные ящики,
швейную машинку, во дворе расставил целый бетонный оркестр, включая скрипачей со
скрипками; всюду бетон и бетон - бетонные деревья с настоящими листьями, железобетонный
кабан с замурованным внутри настоящим кабаньим черепом, бетонные овцы, покрытые настоящей
шерстью. Он наконец-то нашел первообразную субстанцию, и в вылепленных им разнообразных
вещах из нее делалось все, кроме кое-каких "реалистических" нюансов (кабаньего черепа, древесной
листвы), да и то здесь демиург всего лишь делал уступку зрителям... ибо сей
восьмидесятилетний бог-творец с очаровательной улыбкой показывал свое творение посетителям.
Он не оспаривал божественное творение, он просто пересоздавал его, дабы сделать более ясным
для ума. Никакого люциферовского бунта, никаких пародийных замыслов, никакого пристрастия к
"наивному" искусству в стиле ретро. Арденнский повар просто царил над унифицированной умственной
субстанцией (ведь бетон есть умственная субстанция, позволяющая, как и понятие,
упорядочивать реальные явления и вычленять их по своему усмотрению). Его проект недалеко
отстоял от того, которому следовали авторы лепной скульптуры в эпоху барокко, и, в общем,
состоял в проекции "на местность" той общественной жизни, которая течет сегодня в больших
городах. Подделка работает пока лишь с субстанцией и формой, а не с отношениями и структурами,
но на этом своем уровне она уже стремится к контролю над бесконфликтным обществом,
вылепленным из неподвластного смерти синтетического вещества; этим нерушимым артефактом
гарантируется вечность власти. Таким же чудесным человеческим изобретением стала и
пластмасса - вещество, не знающее износу, прерывающее цикл взаимоперехода мировых
субстанций через процессы гниения и смерти. Это внециклическое вещество, даже в огне
оставляющее неразрушимый остаток, - нечто небывалое, этот симулякр воплощает в себе в
концентрированном виде всю семиотику мироздания. Это не
имеет ничего общего с "прогрессом" технологии или же рациональными устремлениями науки.
Это проект господства над политической и душевной жизнью, фантазм самозамкнутой умственной
субстанции - наподобие барочных лепных ангелов, обхватывающих руками кривое зеркало.
АВТОМАТ И РОБОТ
Эти два типа искусственного человека разделяет целый мир. Один представляет собой
театральную подделку человека средствами часовой механики, где техника всецело служит
аналогии и эффекту симулякра. Во втором техническое начало господствует, машина берет верх, а
вместе с машинностью утверждается и эквивалентность. Автомат исполняет роль придворного,
благовоспитанного человека, участвует в театрально-бытовой игре дореволюционного общества.
Робот же, как показывает его имя, работает: театра больше нет, наступает пора человеческой
механики. Автомат - analogon человека, он остается его собеседником (играет с ним в шахматы!).
Машина - эквивалент человека, и в качестве эквивалента она включает его в себя, в единый
операциональный процесс. В этом вся разница между симулякром первого и второго порядка.
Итак, не следует обольщаться их "фигуративным" сходством. Автомат возникает из вопросов о
природе, о тайне души или же ее отсутствия, о дилемме видимостей и сущности; он словно Бог -
что у него внутри, в глубине, по ту сторону? Один лишь поддельный человек позволяет задаваться
такими вопросами. Вся метафизика человека как главного действующего лица на природном
театре творения воплотилась в автомате, а затем исчезла в эпоху Революции. У автомата и нет
другого назначения, кроме постоянных сравнений с живым человеком - чтобы быть естественнее
его, образуя его идеальное подобие. Это безупречный двойник человека, вплоть до гибкости движений,
вплоть до функционирования органов и ума; возникает даже тревожная мысль, что
никакого отличия вообще нет, то есть что с душой покончено и осталось одно лишь идеальнонатурализованное
тело. В общем, кощунство. Поэтому отличие приходится специально поддерживать, как в истории
с тем слишком совершенным автоматом, хозяин которого сам изображал на сцене отрывистые
движения, чтобы хоть ценой такого обмена ролями не допустить их путаницы. Таким образом,
задаваемые автоматом вопросы остаются открытыми, а потому его механика - оптимистична,
пусть даже подделка и содержит всегда какую-то дьявольскую коннотацию1.
С роботом - ничего подобного. С ним нет больше вопроса о видимостях, его единственная истина
- его механическая эффективность. Он больше не ориентируется на сходство с человеком, да его
с ним и не сравнивают. Нет больше того неуловимого метафизического отличия, что создавало
тайну и очарование автомата; робот поглотил это отличие и усвоил его себе на пользу. Суть и
видимость слились в единую субстанцию производства и труда. В симулякре первого порядка
отличие никогда не отменяется: в нем всегда предполагается возможность спора между симулякром
и реальностью (их игра достигает особой тонкости в иллюзионистской живописи, но и вообще все
искусство живет благодаря зазору между ними). В симулякре же второго порядка проблема
упрощена путем поглощения видимостей - или же, если угодно, ликвидации реальности; так или
иначе, в нем встает реальность без образа, без эха, без отражения, без видимости; именно таков
труд, такова машина, такова вся система промышленного производства в целом, поскольку она
принципиально противостоит театральной иллюзии. Нет больше ни сходства ни несход1
В подделке и репродукции всегда присутствует элемент тревоги, беспокоящей странности: Беньямин
сближает беспокойство, вызываемое фотографией, которая сходна с колдовским трюком, и вообще
любой технической аппаратурой, которая всегда ведь нечто воспроизводит, - и беспокойство от
собственного отражения в зеркале. Здесь уже есть нечто колдовское. А уж тем более если отражение
отделяется от зеркала и его становится возможным по желанию переносить, хранить, воспроизводить
(ср. "Пражского студента", где дьявол уносит из зеркала образ студента и в дальнейшем доводит его
до гибели с помощью этого образа). Таким образом, всякий акт воспроизводства предполагает злые
чары, будь то очарованность Нарцисса своим отражением в воде, навязчивые идеи двойничества или же
- кто знает - смертоносный разворот той гигантской машинерии, которую человек сегодня порождает
в качестве собственного образа (нарциссический мираж техники, по Маклюэну) и которая затем являет
ему этот образ искаженным и испорченным, - бесконечно воспроизводя его самого и его власть до
самого края света. Репродукция дьяволична по своей сущности, она подрывает нечто
основополагающее. Это практически не изменилось и у нас: в симуляции (которую мы характеризуем
здесь как оперирование кодом) по-прежнему осуществляется грандиозный проект манипуляции,
контроля и смерти, подобно тому как симулякр-объект (первобытная статуэтка или фотографический
снимок) всегда имел своей первой задачей какую-то операцию черной магии.
ства, ни Бога ни человека - только имманентная логика операционального принципа.
С этого момента роботы и вообще машины могут бесконечно количественно умножаться, это даже
и есть их закон - в отличие от автоматов, которые оставались механизмами великолепноисключительными.
Да и сами люди стали бурно умножать свою численность лишь с того момента,
когда благодаря промышленной революции получили статус машин; освободившись от всяких
отношений подобия, освободившись даже от собственного двойника, они растут вместе с
системой производства, представляя собой просто ее миниатюрный эквивалент. Реванш
симулякров, питающий собой легенду об ученике чародея, не происходил в пору автоматов, зато
он является законом симулякров второго порядка: здесь робот, машина, омертвленный труд все
время господствуют над трудом живым. Такое господство необходимо для цикла производства и
воспроизводства. Именно благодаря такому перевороту эпоха подделки сменяется эпохой (ре)продукции.
Природный закон ценности и свойственная ему игра форм уступают место рыночному
закону стоимости и свойственному ему расчету сил.
ПРОМЫШЛЕННЫЙ СИМУЛЯКР
В эпоху промышленной революции возникает новое поколение знаков и вещей. Это знаки без
кастовой традиции, никогда не знавшие статусных ограничений, - а стало быть, их и не
приходится больше подделывать, так как они изначально производятся в огромных масштабах.
Проблема единичности и уникального происхождения для них уже не стоит: происходят они из
техники и смыслом обладают только как промышленные симулякры.
Это и есть серийность, то есть самая возможность двух или п идентичных объектов. Отношение
между ними - это уже не отношение оригинала и подделки, не аналогия или отражение, а
эквивалентность, неотличимость. При серийном производстве вещи без конца становятся
симулякрами друг друга, а вместе с ними и люди, которые их производят. Угасание оригинальной
референтности единственно делает возможным общий закон эквивалентностей, то есть делает
возможным производство.
Все понимание производства резко меняется, если видеть в нем не оригинальный процесс, во
всяком случае процесс, дающий начало всем остальным, - а, напротив, процесс исчезновения
всякого оригинала, дающего начало серии идентичных единиц. До сих пор производство и труд
рассматривались как некоторый потенциал, сила, исторический процесс, общеродовая
деятельность - таков свойственный современной эпохе энергетико-экономический миф. Пора
задаться вопросом, не выступает ли производство в области знаков как одна лишь особенная фаза
- не является ли оно по сути лишь эпизодом в череде симулякров: симулякром производства, с
помощью техники,
потенциально идентичных единиц (объектов/знаков) в рамках бесконечных серий.
Баснословные энергетические ресурсы, действующие в технике, промышленности и экономике, не
должны скрывать от нас, что по сути дела здесь всего лишь достигается та бесконечная
репродуктивность, которая хоть и бросает вызов "природному" порядку, но в конечном итоге
является симулякром "второго порядка" и довольно-таки слабым воображаемым средством для
покорения мира. По сравнению с эрой подделки, двойников, зеркал, театра, игры масок и
видимостей, эра серийно-технической репродукции невелика по размаху (следующая за ней эра
симулятивных моделей, эра симулякров третьего порядка, имеет значительно большие масштабы).
Важнейшие последствия этого принципа репродукции первым сформулировал Вальтер Беньямин в
"Произведении искусства в эпоху его технической воспроизводимости". Он показывает, что
репродукцией поглощается весь процесс производства, меняются его целевые установки, делается
иным статус продукта и производителя. Он показывает это на материале искусства, кино и
фотографии, потому что именно там в XX веке открылись новые территории, свободные от
"классических" производительных традиций и изначально расположенные под знаком
воспроизводства; но, как мы знаем, сегодня в эту сферу попадает все материальное производство.
Как нам известно, сегодня именно в плане воспроизводства - моды, масс-медиа, рекламы,
информационно-коммуникативных сетей, - в сфере того, что Маркс пренебрежительно именовал
непроизводительными издержками капитала (какова ирония истории!), то есть в сфере симулякров
и кода, обретают свое единство общие процессы капитала. Беньямин первым (а вслед за ним
Маклюэн) стал понимать технику не как "производительную силу" (на чем зациклился
марксистский анализ), а как медиум, то есть форму и порождающий принцип всего нового
поколения смыслов. Уже сам факт, что какую-либо вещь вообще можно воспроизвести точь-в-точь
в двух экземплярах, представляет собой революцию: вспомнить хотя бы ошеломление негров,
впервые увидевших две одинаковых книги. То, что эти два изделия техники эквивалентны с точки
зрения общественно необходимого труда, в долгосрочной перспективе не столь существенно, как
само серийное повторение одного и того же предмета (а равно и индивидов как рабочей силы). В
качестве медиума техника берет верх не только над "содержанием" [message] изделия (его
потребительной стоимостью), но также и над рабочей силой, которую Маркс пытался объявить революционным
содержанием производства. Беньямин и Маклюэн оказались прозорливее Маркса:
они разглядели, что подлинное содержа124
ние, подлинный ультиматум заключался в самом воспроизводстве. А производство как таковое не
имеет смысла - его социальная целенаправленность теряется в серийности. Симулякры берут верх
над историей.
Впрочем, эта стадия серийной репродукции, стадия промышленного механизма, конвейера,
расширенного воспроизводства и т.д., длится недолго. Как только мертвый труд берет верх над
живым, то есть с завершением первоначального накопления, серийное производство уступает
первенство порождающим моделям. И здесь происходит переворот в понятиях происхождения и
цели, ведь все формы меняются с того момента, когда их уже не механически воспроизводят, а
изначально задумывают исходя из их воспроизводимости, из дифракции порождающего ядрамодели.
Здесь мы оказываемся среди симулякров третьего порядка. Это уже не подделка
оригинала, как в симулякрах первого порядка, но и не чистая серийность, как в симулякрах
второго порядка; здесь все формы выводятся из моделей путем модулирования отличий. Смысл
имеет только соотнесенность с моделью, и все теперь не происходит согласно собственной
целенаправленности, а выводится из модели, из "референтного означающего", образующего как
бы опережающую целевую установку и единственный фактор правдоподобия. Перед нами
симуляция в современном смысле слова, по отношению к которой индустриализация образует
лишь первичную форму. В конечном счете основу всего составляет не серийная
воспроизводимость, а модуляция, не количественные эквивалентности, а различительные
оппозиции, не закон эквивалентностей, а подстановка элементов - не рыночный, а структурный
закон ценности. В технике или экономике не надо искать секретов кода - наоборот, самую
возможность промышленного производства надо искать в генезисе кода и симулякров. Каждый
новый порядок симулякров подчиняет себе предыдущий. Подобно тому как подделка была
поставлена в серийное производство (а искусство всецело перешло в "автоматизм"), так и весь
порядок производства сейчас оборачивается операциональной симуляцией.
Исследования Беньямина и Маклюэна располагаются на самом рубеже репродукции и симуляции
- в точке, где производство, утратив референциальное оправдание, оказывается объято
головокружением. В этом они знаменуют собой решительный прогресс по сравнению с Вебленом
и Гобло. Последние при описании, например, знаков моды все еще исходят из классической
конфигурации: знаки образуют социально-отличительный материал, направляются и применяются
в целях престижа, статусной дифференциации. Разрабатываемая здесь стратегия исторически
соответствует стратегии прибыли и то125
вара у Маркса, когда еще можно говорить о потребительной стоимости знака или же рабочей силы,
когда вообще еще можно говорить об экономике, потому что еще сохраняется Оправдание [Raison]
знака и Оправдание производства.
МЕТАФИЗИКА КОДА
"Лейбниц, человек математического ума, видел в мистическом изяществе бинарной системы,
включающей только нуль и единицу, прообраз божественного творения. Единичность Верховного
существа, по его мысли, способна путем бинарных операций вывести из небытия все сущее".
(Маклюэн)
Основные симулякры, создаваемые человеком, переходят из мира природных законов в мир сил и
силовых напряжений, а сегодня - в мир структур и бинарных оппозиций. После метафизики сущего
и видимого, после метафизики энергии и детерминизма - метафизика
недетерминированности и кода. Кибернетический контроль, порождающие модели, модуляция
отличий, обратная связь, запрос/ ответ и т.д. - такова новейшая операциональная конфигурация
(промышленные симулякры были всего лишь операторными). Ее метафизический принцип (Бог
Лейбница) - бинарность, а пророк ее - ДНК. Действительно, "генезис симулякров" обретает
сегодня свою завершенную форму именно в генетическом коде. В результате неуклонного
истребления референций и целевых установок, утраты подобий и десигнаций обнаруживается
бинарный знак программирования, чисто тактический по своей "значимости", располагающийся
на пересечении других сигналов (частиц информации/тестов) и по своей структуре
соответствующий микромолекулярному коду запроса и контроля.
На этом уровне вопрос о знаках, об их рациональном предназначении, о том, что в них есть
реального и воображаемого, что они
вытесняют и скрадывают, какую иллюзию образуют, о чем умалчивают и какие побочные значения
содержат, - такого рода вопросы снимаются. Мы уже видели, как с появлением машин сложные и
богатые иллюзиями знаки первого порядка стали знаками "сырыми", тусклыми, промышленноповторяемыми,
лишенными отзвуков, операторно-действенными. Насколько же более
радикальную перемену несут с собой сигналы кода - нечитаемые, не допускающие никакой
интерпретации, погребенные в виде программных матриц бесконечно глубоко в "биологическом"
теле, - черные ящики, в которых созревают все команды и все ответы. Нет больше театра
репрезентации, пространства знаков, их конфликтов и их безмолвия, - один лишь черный ящик
кода, молекула, посылающая сигналы, которые просвечивают нас насквозь, пронизывают
сигнальными лучами вопросов/ ответов, непрерывно сверяя нас с нашей запечатленной в клетках
программой. Тюремная камера [cellule], электронный элемент [cellule], партийная ячейка [cellule],
микробиологическая клетка [cellule] - во всем этом проступает стремление найти мельчайшую
неделимую частицу [cellule], органический синтез которой осуществлялся бы согласно показателям
кода. Однако и сам код представляет собой просто элементарную генетическую матрицу, в
которой мириадами пересечений производятся все мыслимые вопросы и решения - только выбирай
(но кто?). У этих "вопросов" (информационно-сигнальных импульсов) нет никакой целевой
установки, кроме генетически неизменного или же варьируемого в мельчайших случайных
отличиях ответа. Это пространство имеет даже скорее линейный, одномерный характер -
пространство клетки, бесконечно порождающей одни и те же сигналы, словно заученные жесты
одуревшего от одиночества и однообразия узника. Таков генетический код - неподвижный, словно
пластинка, которую заело, а мы по отношению к нему не что иное, как элементы
звукоснимающего устройства. Вместе с детерминированностью знака исчезает и вся его аура, даже
самое его значение; при кодовой записи и считывании все это как бы разрешается.
Таковы симулякры третьего порядка, при котором мы живем, таково "мистическое изящество
бинарной системы, системы нуля и единицы", откуда выводится все сущее, таков статус знака, где
кончается сигнификация, - ДНК или операциональная симуляция.
Все это прекрасно резюмирует Сибиок ("Генетика и семиотика", в журнале "Versus"):
"Бесчисленные наблюдения подтверждают гипотезу о том, что внутренний мир организма прямо
происходит от первообразных форм жизни. Наиболее примечательным фактом является
повсеместное присутствие молекулы ДНК. Генетический
материал всех известных на земле организмов в значительной степени состоит из нуклеиновых
кислот ДНК и РНК, которые и содержат в своей структуре информацию, передаваемую из
поколения в поколение и сверх того способную к самовоспроизводству и имитации. Таким
образом, генетический код универсален или почти универсален. Его расшифровка явилась
выдающимся открытием, поскольку она показала, что "языки двух основных полимеров,
нуклеиновой кислоты и протеина, тесно соотносятся между собой" (Крик 1966, Кларк/Наркер
1968). В 1963 году советский математик Ляпунов доказал, что во всех живых системах происходит
передача по точно установленных каналам неб
...Закладка в соц.сетях
