Жанр: Философия
Символический обмен и смерть
...ьтат его социализации и семиотизации, нанесения
на тело некоторой "метки".
14
щее и означаемое, но означаемое первичного, денотативного знака находится в двойственном
положении: с одной стороны, оно представляет собой "смысл" этого первичного знака, а с другой
стороны, образует "форму", означающее вторично-коннотативного знака ("мифа"). И вот как Барт
анализирует эту двойственность:
[...] форма не уничтожает смысл, а лишь обедняет, дистанцирует, держит в своей власти. Смысл вотвот
умрет, но его смерть отсрочена: обесцениваясь, смысл сохраняет жизнь, которой отныне и
будет питаться форма мифа. Для формы смысл - это как бы подручный запас истории, он богат и
покорен, его можно то приближать, то удалять, стремительно чередуя одно и другое; форма постоянно
нуждается в том, чтобы вновь пустить корни в смысл и напитаться его природностью; а
главное, она нуждается в нем как в укрытии" .
"Отсроченная смерть" первичного смысла уподобляется вампирическому паразитированию
"мифа" на теле первичного языка:
[...] миф - язык, не желающий умирать; питаясь чужими смыслами, он благодаря им незаметно
продлевает свою ущербную жизнь, искусственно отсрочивает их смерть и сам удобно вселяется в
эту отсрочку; он превращает их в говорящие трупы12.
Эта отсроченность позволяет вторичному знаку - и господствующему классу, который такие
знаки производит, - порабощать первичный знак, а вместе с ним и общество, наивно
пользующееся его "прямым" значением: словно в гегелевской диалектике Господина и Раба,
первичный знак сохраняет продленную жизнь, но зато утрачивает собственную сущность,
начинает значить не то, что является его собственным смыслом, а то, чего требует от него
Господин. И Бодрийяр, прямо упоминающий этот знаменитый фрагмент из "Феноменологии духа"
в своем "Символическом обмене..." (см. наст. изд., с. 102), в другом месте отчетливо связывает
темпоральность "отсрочки" с возникновением и существованием любой власти - духовной и
светской, господствующей и "оппозиционной":
11 Ролан Барт, Мифологии, М., изд-во имени Сабашниковых, 1996, с. 243.
12 Там же, с. 259. Комментарий к этим формулировкам см. в нашей вступительной статье к указанному
изданию "Мифологий" Барта, с. 11-12, 27.
Все инстанции подавления и контроля утверждаются в пространстве разрыва, в момент зависания
между жизнью и ее концом, то есть в момент выработки совершенно фантастической, искусственной
темпоральности [...] (наст. изд., с. 273).
Церковь живет отсроченной вечностью (так же как государство - отсроченным общественным
состоянием, а революционные партии - отсроченной революцией: все они живут смертью) [...]
(наст. изд., с. 259).
Все эти абстрактно-онтологические суждения подкрепляются конкретным анализом
общественного быта. Так, "отсроченность" как темпоральность симуляции13 уже являлась
предметом анализа в "Системе вещей" в нескольких своих непосредственно социальных проявлениях.
Во-первых, это уже упомянутое выше коллекционирование: коллекция всегда должна
оставаться незавершенной, в ней обязательно должно недоставать какого-то предмета, и этот
завершающий предмет (знаменующий собой смерть коллекции и, в некотором смысле, самого
коллекционера), все время является отсроченным14. Во-вторых, это известный феномен
запаздывания серийных вещей по сравнению с модным образцом:
[...] чистая серия [...] располагается совсем не в актуальной современности (которая, наряду с
будущим, составляет достояние авангарда и моделей), но и не в давнем прошлом, составляющем
исключительную принадлежность богатства и образованности, - , ее временем является
"ближайшее" прошлое, то неопределенное прошлое, которое, по сути, определяется лишь своим
временным отставанием от настоящего; это та межеумочная темпоральность, куда попадают модели
вчерашнего дня [...] таким образом, большинство людей [...] живут не в своем времени, но во
времени обобщенно-незначимом; это время еще не современности и уже не старины, и ему,
вероятно, никогда и не стать стариной [...] серия по отношению к модели [...] представляет собой
утрату времени в его реальном измерении; она принадлежит некоему пустому сектору повседневно13
Понятие "отсрочки" разрабатывалось и у других послевоенных французских мыслителей: в
художественной форме - у Жан-Поля Сартра ("Отсрочка", 1945) и Мориса Бланшо ("При смерти",
1948), в спекулятивной форме - у Жака Деррида, чей термин difference, то есть "отсрочка-отличие",
прямо упомянут в "Символическом обмене..." Бодрийяра. Представляется, однако, что именно
интуиция, выраженная в "Мифологиях" Барта, имела определяющее значение для бодрийяровского
понятия симуляции.
14 "[...] появление конечного члена серии означало бы, по сути, смерть субъекта, отсутствие же его
позволяет субъекту лишь играть в свою смерть, изображая ее как вещь, а тем самым заклиная". - Жан
Бодрийяр, Система вещей, с. 78.
сти, к негативной темпоральности, которая механически питается отбросами
моделей15.
Двусмысленное "послежитие" серийных вещей, уже оторвавшихся от "подлинности",
сущностной полноты старинных вещей и лишь безнадежно догоняющих остроактуальное
существование модных образцов, сопоставимо с тем отсроченно-посмертным псевдобытием,
которым в "Символическом обмене..." характеризуются симулякры производства, общественного
мнения, Революции, человеческой жизни и смерти как таковой или, скажем (в сфере
художественного творчества), автоматического письма сюрреалистов, которое внешне решительно
отменяет смысл, а на самом деле "только и живет ностальгией по означаемому" (наст. изд., с. 343).
Серийная вещь застряла на полпути между реальностью и идеалом: реальность в ней уже
отчуждена от себя самой, уже захвачена чуждым ей смыслом (ориентацией на опережающую ее
модель), но никогда не сможет достичь идеальности самой этой модели. У "невещественного" же
симулякра по определению нет материального тела, и для него позади остается уже его идеальная
сущность, от которой он оторвался и которую он безнадежно стремится догнать. Линейная
темпоральность материальных симулякров свертывается в петлю на уровне этих бестелесных
подобий, захваченных бесплодным "коловращением репрезентации" (наст. изд., с. 149),
головокружительной сменой сущности/видимости16, сравнимой с навязчивым повторением при
неврозе. Ситуация безнадежной погони здесь усугубляется, так как это погоня за собой, за
собственной тенью-моделью, фактически же - за "настоящей", символической смертью, которой
"доживающего" лишает паразитирующая на нем социальная инстанция. В результате получается
парадоксальная ситуация, которую Бодрийяр в одной из следующих работ обозначил как
"прецессию симулякров" - предшествование подобий собственным образцам:
Территория больше не предшествует карте и не переживает се. Отныне сама карта
предшествует территории - прецессия симулякров, - именно она порождает
территорию [...]17.
15 Жан Бодрийяр, Система вещей, с. 126-127.
16 Ср. бартовскую "вертушку" коннотативного знака, где "означающее постоянно оборачивается то
смыслом, то формой, то языком-объектом, то метаязыком, то чисто знаковым, то образным сознанием"
(Ролан Барт, Мифологии, с. 248).
17 Jean Baudrillard, Simulacres et simulation, p. 10. В этой формуле существенно употребление столь
важного для бодрийяровской темпоральности глагола survivre: "Территория [...] не переживает [...]".
При "нормальной" (платоновской) репрезентации модель "переживает" свое подобие, она в принципе
долговечнее его; при тотальной симуляции реальность "переживает" лишь сама себя, переходит в
состояние "послежития", которым и питается подобие.
В самом деле, если на "подделочной" и "производственной" стадии вещественные симулякры
получались путем копирования некоторых реально существующих образцов, то на стадии
"симуляции" образцов фактически нет - они отброшены в абсолютное прошлое "утерянных и
никогда не бывших объектов", как характеризуется "реальное" в топике бессознательного у
Лакана, или, что то же самое, маячат где-то в недосягаемом будущем "воображаемого"18. Прецессия
симулякров равнозначна прецессии следствий, когда следствия возникают прежде причин; в
современной экономике примером тому является коммерческий кредит, позволяющий приобретать
и потреблять вещи, еще не заработав их, так что "их потребление как бы опережает их
производство"19. И такое опережающее потребление, разрушающее причинность, связано,
разумеется, со специфическим искривлением времени, как и в логике "послежития":
Невыкупленная вещь убегает от вас во времени, она никогда и не была вашей. И
такое убегание вещи соответствует, на другом уровне, вечному убеганию серийной
вещи, стремящейся настичь модель [...] Мы вечно отстаем от своих вещей20.
Во французском языке есть специальное выражение для головокружительно-безответственного
наступления, безоглядного повышения ставок, симулирующего прогресс, - la fuite en avant,
"убегание вперед". Наиболее очевидная в поведении азартных игроков, политиков,
предпринимателей ("не сумел построить трансформаторную будку - начинай строить вокруг нее
завод-гигант"), подобная "фатальная стратегия", как назвал это Бодрийяр в одноименной книге
1983 года, фактически работает и в масштабе всего современного общества, от материальновещественных
до абстрактно-институциональных его аспектов.
Однако "убегание вперед" может мыслиться не только в своей "слабой", асимптотической форме
- в образе Ахиллеса, пытающегося нагнать черепаху; наряду с этим бесконечно медленным у него
есть и бесконечно быстрый, "сильный" вариант - катастрофичес18
"Политическая экономия для нас - это теперь реальное, то же самое, что референт для знака:
горизонт уже мертвого порядка явлений, симуляция которого позволяет, однако, поддержать
"диалектическое" равновесие системы. Реальное - следовательно, воображаемое" (наст. изд., с. 86).
19 Жан Бодрийяр, Система вещей, с. 132.
20 Там же, с. 131.
кое время экспоненциального роста или ступенчатой потенциализации. Бодрийяр еще в книге
"Общество потребления" (1970) подверг критике оптимистическую идеологию "валового
экономического роста"; а в "Символическом обмене..." он отмечает, что неконтролируемый и
иррациональный рост происходит не только в собственно хозяйственной области:
Такую модель продуктивности - быстрый и неуклонный рост экономики,
галопирующая демография, ничем не ограниченная дискурсивность - следует
анализировать одновременно во всех ее планах (наст. изд., с. 334).
Параллелизмы в описании экономических, социальных и культурных процессов - вообще
типичный исследовательский прием Бодрийяра, который еще начиная с книги "К критике
политической экономии знака" (1972) стремился свести структуру и эволюцию современного
общества к единой порождающей схеме. Например, безреференциальным знакам кибернетических
систем соответствуют не обеспеченные устойчивым золотым стандартом, "плавающие" денежные
знаки современных валют; лингвистический субъект - такая же небескорыстная историческая
фикция, как и субъект экономический; лозунги освобождения производства от капитала и
"раскрепощения" бессознательного - также однородные симулякры "революции". Нередко
подобные аналогии подкрепляются лексической структурой французского языка: так, во
французской традиции психоанализа отмечавшееся еще Фрейдом сходство материальной и
"либидинальной экономики" (механизмов бессознательного) давно уже зафиксировано в
полисемии слова investissement, обозначающего "вложение" как денег в предприятие, так и
психической энергии в некоторый реальный или воображаемый объект21.
Поскольку разнородные по "материалу" симулякры обнаруживают глубокие структурностадиальные
сходства, их развитие происходит не как постепенный и неравномерный
взаимопереход, а как общая структурная революция - разные сферы общества меняются все
вдруг, используя прежнюю форму как материал для симуляции:
21 По-русски второе значение термина еще с 20-х годов принято передавать словом "нагрузка", или
"загрузка". В данной книге для сохранения семантической структуры понятия мы рискнули
воспользоваться и в этом значении словом "инвестиция", тем более что Бодрийяр еще и обыгрывает
этимологическую внутреннюю форму французского глагола: "[...] капитал облекает [investit]
трудящегося зарплатой как некоторой должностью или ответственностью. Или же он действует как
захватчик, который осаждает [investit] город; - глубоко охватывает его и контролирует все входы и
выходы" (наст. изд., с. 70).
Каждая конфигурация ценности переосмысливается следующей за ней и попадает
в более высокий разряд симулякров. В строй каждой такой новой стадии ценности
оказывается интегрирован строй предыдущей фазы - как призрачная,
марионеточная, симулятивная референция (наст. изд., с. 43).
Каждый новый порядок симулякров подчиняет себе предыдущий (наст. изд., с.
122).
Это и есть феномен, лишь бегло намеченный в "Символическом обмене..." и несколько глубже
объясненный в книге "Фатальные стратегии":
Единственное возможное сегодня революционное изменение вещей - это не
диалектическое снятие (Aufhebung), a их потенциализация, возведение во вторую,
в энную степень [...]. В ходу сегодня уже не диалектика, а экстаз22.
Это очень важное разграничение, позволяющее понять не только логику симулятивной системы,
но и двойственную позицию самого Бодрийяра по отношению к ней. Потенциализация принципиально
отличается от диалектики: процесс развития современного общества при всей его
конфликтности идет "уже не диалектически, а катастрофически" (наст. изд., с. 71), и "в итоге
этого процесса не приходится ждать никакой диалектической революции, это просто разгонка по
спирали" (наст. изд., с. 262). "Катастрофический" ход событий - чисто временное, а не
логическое их развитие: в нем пет логической непрерывности, не происходит диалектического
"снятия", так как отсутствует идентичность того, что развивается. Симулякр именно в силу своего
нереального, "ненастоящего" статуса не обладает собственным содержательным ядром, которое
могло бы конфликтно превозмогать само себя в ходе диалектических революций, - он
представляет собой пустую форму, которая безразлично "натягивается" на любые новые
конфигурации, так что "интеграция" предыдущей фазы симулякров, о которой упоминает
Бодрийяр, ни в коем случае не должна пониматься по аналогии с гегелевским Aufhebung. "Снятие"
возможно при развитии и взаимодействии самостоятельных сущностей - но какая же может быть
диалектика в отношениях между цифрами или знаками дорожного движения, то есть между
объектами сугубо условными, обретающими свое бытие только в соотнесении с кодом?
В этом смысле и следует понимать постоянные у Бодрийяра нападки на диалектику. В своей
ранней "Системе вещей" он (как и
22 Jean Baudrillard, Les strategies fatales, Grasset, 1986 [1983], p. 46.
ранний Ролан Барт) еще допускал существование некоего "пулевого" уровня вещей - уровня
технологической функциональности, не зараженной вторичными, социально-психологическими
факторами и функциями; в этой книге темпоральность убегающей модели еще характеризовалась
как "формальная идеализация процесса превосхождения"23, то есть некоторое искажение
"правильного" диалектического процесса. Напротив, в позднейших книгах он не устает повторять,
что диалектика - вредная иллюзия наподобие марксистской потребительной стоимости вещей,
которая на самом деле есть лишь "вырожденная форма меновой стоимости"24 ; это миф "золотого
века" политической экономии и орудие властного господства: "в истории мы наблюдаем
торжество церкви и диалектики (включая диалектику "материалистическую")" (наст. изд., с. 267),
радикальные же идеи типа фрейдовского "влечения к смерти" существуют только вне всякой
диалектики:
Каждая наука, каждая рациональность живет столько, сколько длится этот раздел
[между теорией и практикой. - С.З.]. Диалектика лишь формально упорядочивает
его, но никогда не может разрешить. Диалектизировать инфра- и суперструктуру,
теорию и практику, или же означающее и означаемое, язык и речь - все это
тщетные попытки тотализации (наст. изд., с. 360).
Влечение к смерти необходимо защищать от любых попыток редиалектизировать
его в рамках каких-либо новых конструктивных построений (наст. изд., с. 268).
Диалектика была способом мышления - и способом бытия и становления вещей - на стадии
симулякров первого и второго порядка, еще сохранявших связь с вещами и их идентичностью. На
нынешней, третьей стадии эта логика идентичности и подобия (репрезентации) сменяется логикой
отличия и означивания (коннотации). В самом деле, коннотация, как ее описал вслед за
лингвистами Копенгагенской школы Ролан Барт, являет собой квазидиалектическую процедуру, в
ходе которой первичный знак интегрируется вторичным, как бы "снимается" им. Но - именно
"как бы". Между первичным, "естественным", и вторичным, "мифическим" значением пет
23 Жан Бодрийяр, Система вещей, с. 119-120.
24 См.: Jean Baudrillard, La gauche divine, Grasset, 1985, p. 21. Тем более ошибочно, утверждает
Бодрийяр, ретроспективно проецировать эту современную иллюзию на первобытное мышление: "В
первобытных обществах нет способа производства и вообще производства. " первобытных обществах
нет диалектики, в первобытных обществах нет бессознательного" (Jean Baudrillard, Le miroir de la
production, Folio Essais, 1994 (Galilee, 1973], p. 31).
никакого родства, второе не вырастает сколь угодно конфликтным образом из первого, а лишь
механически присоединяется к нему извне; если уж искать виталистские параллели, то отношение
двух знаков скорее походит, как уже сказано, на паразитизм или вампиризм. Таковы две
принципиально отличных модели знако- и вообще формообразования, смена которых
ознаменовала собой границу XIX и XX столетий в европейской культуре.
Последние два столетия диалектику обычно рассматривают как средство социальной критики. Так
и бартовская модель коннотации, при всей ограниченности своей диалектики, открывает, казалось
бы, перспективу преодоления знака-мифа - как в направлении его логической критики, с
помощью метаязыка, так и в направлении его творческого "переигрывания", ремифологизации,
включения в новую коннотативную схему. О таком полугипотетическом решении писал сам Барт,
усматривая тому некоторые примеры в современной литературе (у Флобера в "Буваре и Пекюше",
у Сартра в "Некрасове"):
[...] возможно, лучшее оружие против мифа - в свою очередь мифологизировать
его, создавать искусственный миф; такой реконструированный миф как раз и
оказался бы истинной мифологией. Если миф - похититель языка, то почему бы не
похитить сам миф? Для этого лишь нужно сделать его исходным пунктом третичной
семиологической цепи, превратить его значение в первый элемент вторичного
мифа25.
Учитывая важность бартовских "Мифологий" в идейной структуре бодрийяровского
"Символического обмена...", есть основание видеть в предисловии к этой последней книге
прямую полемику с Бартом, хотя имя его здесь и не названо. Бодрийяр оценивает идею "превзойти
систему в симуляции" (наст. изд., с. 45), то есть построить из социально наличных симулякров
свои собственные, творческие и субверсивные:
Симулякрам третьего порядка следует [...] противопоставлять как минимум столь же
сложную игру - а возможно ли это? [...] Может быть, изобретать симулякры
логически (или алогически) высшего порядка, более высокого, чем нынешний
третий, выше всякой детерминированности и недетерминированности - но будут ли
это еще симулякры? На более высоком уровне, чем код, пожалуй, оказывается
одна лишь смерть [...] (наст. изд., с. 44-45).
25 Ролан Барт, Мифологии, с. 262.
В игре надстраивающихся друг над другом подобий ("гиперреальности", "трансполитики" и
проч.) господствующий строй симулякров в конечном счете всегда опережает своих критиков, и
сколько они ни пытаются переиграть и низвергнуть его, их "революция "отстает на одну войну"
от способа репрессии" (наст. изд., с. 211)26, - то есть при подобных попытках борьбы с
симулякрами третьего порядка фактически воспроизводится, с запозданием на одну фазу, типичная
темпоральность симулякров второго порядка, время вечного запаздывания! Бодрийяр и
здесь "радикализирует" Барта, в отличие от него он лучше видит способность ложных подобий,
во-первых, образовывать единую связную систему, а во-вторых, стремительно развиваться в
режиме потенциализации, недиалектического самопреодоления, позволяющего им интегрировать,
"перехватывать" любые оппозиционные - в том числе и симуляционные - проекты и
семиотические коды. Впрочем, следует признать, что "сильный" режим симулятивной
темпоральности сформулирован у Бодрийяра гораздо менее четко, чем "слабый" (соответственно
нам здесь пришлось сделать значительно большие усилия для его реконструкции), и мы еще
увидим, что в конечном счете это отразилось на идейной стройности всей его концепции и на ее
статусе в культуре.
Логика симуляции делает неприменимой еще одну темпоральную схему, связанную с
диалектической логикой, - эсхатологию. Бодрийяр понимает сущностную необходимость
апокалиптических мечтаний для человеческого сознания: в то время как официальная церковь
"живет отложенной вечностью", в народных верованиях всегда присутствует противоположное
устремление: "Первоначально толпы христиан не верили в посмертный рай или ад; по их
воззрениям предполагалось разрешить смерть коллективной волей к немедленной вечности" (наст.
изд., с. 259). Но преодоление времени и истории, зафиксированное в эсхатологических мифах и
ожиданиях, совершается системой симулякров на их собственный лад: "симулякры берут верх над
историей", "ликвидируют пас вместе с историей" (наст. изд., с. 122, 94), подменяют настоящее
историческое развитие "иллюзией конца". Это последнее выражение стало названием книги
Бодрийяра
26 Ср. в позднейшей книге Бодрийяра: "Капитал - большой плут, он не играет в игру критики, то есть
фактически - истории, он обыгрывает диалектику, которой удастся воссоздать его лишь задним
числом, с опозданием на одну революцию". - Jean Baudrillard, Amerique, Grasset, 1986, p. 158-159. По
словам Бодрийяра, именно США, с их исторической "беспочвенностью", являют собой особо
впечатляющую картину экспоненциального развития всевозможных форм неподлинности: "Здесь вы
без всяких усилий ощущаете это восхождение симулякра во все более высокую степень" (ibidem, p.
208).
(1992), в которой, как и в ряде других текстов тех же лет, обосновывается тезис, впервые
прозвучавший еще в "Символическом обмене...":
[...] Страшный Суд уже происходит, уже окончательно свершился у нас на глазах -
это зрелище пашей собственной кристаллизованной смерти (наст. изд., с. 321).
Нашим апокалипсисом является само наступление виртуальности, которое и лишает
нас реального события апокалипсиса27.
Вместо "подлинной" трансисторической катастрофы - конца света - западная цивилизация
последних десятилетий XX века живет ее ослабленно-симулятивными формами. Здесь и
"возвратный ход" истории, реутилизирующей (наподобие моды, но уже в "серьезном"
государственно-идеологическом регистре) собственное прошлое - от помпезного 200-летнего
юбилея Французской революции до ретроспективных, запоздавших "на одну войну" попыток
расчета с прошлым вроде судов над коллаборационистами и военными преступниками. Здесь и
полная отмена реального развития и реальных событий в "реальном времени" современных систем
информации - феномен, который позволил Бодрийяру в 1991 году объявить "несостоявшейся"
войну в Персидском заливе, от начала до конца демонстрировавшуюся в режиме виртуальной
реальности телекамерами Си-Эн-Эн28. Можно критически относиться к подобным суждениям -
слишком частным, слишком поспешным, слишком связанным с политической злобой дня и,
разумеется, труднодоказуемым; как бы то ни было, в них с провокативностью газетной эссеистики
выражена парадоксальная темпоральность, в которой асимптотический вариант времени
симулякров (современная жизнь как "послежитие") подчиняет себе даже такое катастрофическое
событие par excellence, как Апокалипсис, - это Апокалипсис "уже состоявшийся". Бодрийяр даже
предлагает... наслаждаться подобным оборотом вещей:
Наш Апокалипсис не реальный, а виртуальный. И он не в будущем, а имеет место
здесь и теперь [...]. Такое обращение знака катастрофы является исключительной
привилегией пашей эпохи. Это избавляет пас от всякой будущей катастрофы и от
всякой ответ27
Jean Baudrillard, Le paroxyste indifferent, Grasset, 1997, p. 47.
28 См.: Jean Baudrillard, La guerre du Golf n'a pas eu lieu, Galiliie, 1991. К числу подобных симулякров
современной истории относится и "разморозка Востока" в 90-е годы, по мысли Бодрийяра -
псевдоисторическое псевдособытие, лишь имитирующее восстановление демократического строя с
многолетним запозданием. См.: Jean Baudrillard, L'illusion de la fin, Galilee, 1992, p. 49-55.
ственности на сей счет. Конец всякому превентивному психозу, довольно паники,
довольно мучений совести! Утраченный объект остался позади. Мы свободны от
Страшного Суда29.
Итак, "состояние постмодерна" по Бодрийяру - это постапокалиптическое состояние, когда
"приходит конец" историческим институтам, привычным человечеству по стадии "политической
экономии", - производству, политическому представительству, революционному движению,
диалектике...30; они не разрушаются насильственно, но незаметно заменяются подобиями,
обозначающими их "в натуральную величину" и "в реальном времени". Порядок си-мулякров
одерживает полную победу над реальным миром, поскольку он сумел навязать этому миру свое
время симулякров, свои модели темпоральности.
Символическая альтернатива
"В "Символическом обмене и смерти" вы, если можно сказать, еще были социологом", - заметил
журналист Филипп Пети в беседе с Бодрийяром. Тот живо возразил:
Нет, я никогда не был социологом в таком смысле. Я очень быстро отошел
...Закладка в соц.сетях
