Жанр: Электронное издание
gipsking
...к". Но теперь было не время
придираться к словам, и я стал слушать, что же такое "визжит".
Песня коростелей стала как будто громче. В поле становилось все меньше
кровавого цвета и все больше тени: пронзительно-багровая луна уже
наполовину скрылась за пущу. Пел уже не один коростель, а несколько. А
тьма все плотнее окутывала поле, и в этой тьме все сильнее звучала птичья
песня.
И вдруг я понял: это не коростели, это скрипят... телеги. Да, это
скрипели возы. Много, возможно, сотни возов. И эта песня нарастала и
становилась пронзительной, заглушая все.
Я не знал, кто это едет в таком безмолвии, когда ничего не слышно,
кроме этой песни колес, но почувствовал, что у меня мурашки побежали по
спине.
- Он, - сказал Кизгайла, и я понял, кто это "он".
А возы скрипели и скрипели в ночи, и уже не оставалось ничего, кроме
этого скрипа.
- Явился, вражина, - процедил сквозь зубы хозяин. - Что же, готовься,
Цхаккен, завтра будем биться. Насмерть.
Я опасался за господина, но теперь мои опасения прошли. Он просто был
из той породы людей, для которых ожидание опасности было хуже самой
опасности.
Я теперь знал, что он будет и бояться, и ненавидеть, но будет
держаться. Это плохо, но это все же лучше, чем вид дохлой дрожащей
скотины.
- Что же, - сказал я, - биться так биться. Я долгое время получал у вас
плату даром. Правда, лучше было бы мне, как тому врачу, всю жизнь получать
ее напрасно. Но если так уж случилось, не надо беспокоиться, господин.
Я решил не тревожить людей и дать им выспаться. Только удвоил караул и
поставил бодрствовать возле спящих одного воина, чтоб по первому сигналу
поднял всех. А сам, запахнувшись в плащ, присел на забрале возле охранника
и его дочери и стал дремать, поминутно просыпаясь. Эти ночи, когда сидишь
прислонившись к дереву или камню, были мне очень знакомы. Засыпаешь и
вдруг куда-то падаешь. Такие сны, наверное, видят обезьяны на своих
деревьях. Но чем лучше обезьяны солдат-наемник? Глупое, безобразное
ремесло - война.
Такие мысли приходили мне в последнее время все чаще: видимо, я начал
стареть. Я засыпал и просыпался, смотрел на эту женщину, которую никто не
принуждал здесь сидеть, видел ее усталое бледное лицо под платком, тени в
глазницах.
Нет ничего красивее женского лица в полумраке. Поэтому, наверное, и
любят в это время.
В одно из таких пробуждений я увидел, что уже не только светло, но
вот-вот взойдет солнце. За нами был голубой туманный Днепр. Перед нами -
ров, небольшое, чуть холмистое поле, а дальше - лесистые пригорки и среди
них розовеющая гладь Святого озера.
Солнце уже выметнуло из-за леса тысячи багряных копий, залило
расплавленным золотом маленькие облачка у окоема. Но я смотрел не на него.
Поле за эту ночь, казалось, обросло молодым лесом. По обе стороны
большой лощины сидели, ходили, лежали тысячи людей. Копья, воткнутые в
землю, рогатины, отогнутые в шейке косы. Дальше, возле леса, сотни телег
тянули к небу свои оглобли.
Поднимался в безоблачную высь дым костров. Мы видели как на ладони все
поле, кроме широкой лощины. Но, наверное, и там были люди.
На одном из недалеких пригорков стояла кучка людей. И эти люди были не
в белой одежде, значит, не мужики.
У меня хорошая подзорная труба со стеклами голландской ручной шлифовки.
Я навел ее на холм и увидел трех человек.
Средний был высок и тонок в кости. Я мог различить багряный плащ,
спадавший почти до земли. Длинные, до плеч, волосы, ладная осанка, узкие
бедра. Этот человек что-то говорил двум другим, указывая рукой на
крепостные стены. Рядом с ним стоял юноша или молодой мужчина, немного
похожий на среднего. На нем были светлые латы и тоже плащ, только голубой.
А по другую сторону стоял коренастый человек, ниже тех двоих ростом и
сильно сутулый. Он был без бороды и усов, хотя по возрасту мог быть отцом
молодому. На безусом латы были темные, а плащ зеленый с черным.
- Дай, - сказал мне Кизгайла, который снова вышел на стену.
Он хищно приник к трубе, даже подался вперед.
- Они, - произнес он после недолгого молчания. - Тот, что в багряном, -
сам Роман, волчина хищная. Ну, попадись ты мне - я тебе покажу, как это
быдло поднимать.
- А остальные?
- В светлых латах - Лавр, из Романовой охраны. Байстрюк.
- Они почему-то похожи.
- Боюсь, что там не обошлось без Якуба, которого я на тот свет
отправил. А черный - Петро, тоже брат Романа. Родной... Отродье
дейновское! На охоте дохлого зубра добыли...
Брань Кизгайлы мне показалась непристойной. Всякое рождение законно,
если от него рождается добрый воин или девка, созданная для радости и
любви.
А ругаться, что люди родом из бывшего Дейновского княжества, страны
лесов и болот, и вовсе бессмысленно.
Они не посылали к нам вещуна, не тратили времени зря. Каждый понимал,
что один не откажется от осады, а второй не сдастся.
- А ну-ка, мастер, - сказал я пушкарю, - долбани по этим, на холме.
Пушка изрыгнула пламя и резко откатилась назад.
Я в подзорную трубу видел, как посланный нами чугунный шар ударил в
склон холма, ниже военачальников. Там поднялось легкое тающее облачко.
Заржал и встал на дыбы прекрасный белый конь, которого держал за повод
парень в белой рубахе.
Роман, стоял все так же невозмутимо, не сделав и шага в сторону. Потом
он взмахнул рукой и стал спускаться с холма. За ним - те двое. Мы так на
них засмотрелись, что не заметили, как из лощины, совсем близко от нас,
начали, как будто сами собой выползать телеги. Одна, вторая, десятая,
двадцатая.
На них было навалено какое-то странное рыжее сено, и они ползли лугом,
а люди, толкавшие их, скрывались за этим сеном.
Я долго не мог понять, в чем дело, пока они не разделились на два
потока. И эти две змеи медленно ползли к деревянным воротам в нашем
крепостном валу.
- Бей по телегам! - крикнул я.
Крепостная стена расцвела клубами порохового дыма. Но было уже поздно.
Телеги успели впритык подвалить к обоим воротам, и вдруг, почти
одновременно, в небо взметнулись огромные, рыжие, как хвост лисицы, жаркие
языки огня. Пылало сено, облитое чем-то горючим, пылала сама земля вокруг.
Под прикрытием огня к холмам бежали мужики.
Теперь мне стало ясно, почему Ракутович спустился с холма, почему один
из мужицких отрядов пошел за ним: они готовились защищать телеги, если бы
нам вздумалось сделать вылазку.
У нас не было сил для защиты вала: слишком неожиданно встала угроза
мужицкой войны. Мы заведомо ограничили себя стенами замка. Но все равно
этот пожар был неприятен. Вал перестал существовать как препятствие.
Теперь уже ничто не мешало поднести к стенам лестницы или подкатить таран,
если бы он у них был.
Мы совершили первую ошибку.
Зато те, что готовились защищать телеги, и сам Роман были теперь почти
в нашей власти. Я поставил на стену сотню своих парней с мушкетами и стал
подавать команду:
- Ступи! Стой! Мушкет к боку! Фитиль - с курка! Фитиль - на место!
Мушкет ко рту! С полки - сдувай! Набой бери! Мушкет вниз! Порох на полку -
сыпь! Утряси! Полку закрой! Стряхни! Сдуй! Мушкет на левый бок! Порох и
пульку - в мушкет! Пыж - на полку! Забойник возьми! Пульку и пыж - добей!
Забойник на место всунь! Правой рукой мушкет подыми! Левой подсошек
готовь! Мушкет - на вилки! Готовсь!
Я знал эти команды наизусть уже двадцать восемь лет. А мои ребята были
лучшими стрелками из всех, каких я знал. Не прошло и десятой доли часа,
как крепостная стена ощетинилась готовыми к стрельбе ручницами.
- Пали! - крикнул я.
Зубцы заволокло едким пороховым дымом. Сквозь него я видел, как падали,
кружились в вихре, метались люди в белой одежде.
И еще я видел человека в багряном плаще. Он кричал что-то страшным
голосом, поднимая одной рукой древний двуручный меч.
Ощеренный рот и вставшая дыбом грива волос - от них нельзя было
оторвать глаз. Когда дым рассеялся, на траве осталось десятка два
неподвижных белых тел.
Потом на линии холмов я увидел удивительно ровный строй мужиков. Я не
знал, зачем им понадобилось стоять там. За их спинами были только телеги.
Второй отряд - иначе не назовешь, потому что это было войско, а не
беспорядочная мужицкая толпа, - приближался издали строем в три плутонга.
Он остановился значительно левее Жабьей башни. И под молчаливой охраной
этих людей толпа крестьян, вооруженных чем попало, тащила от холмов с
десяток длинных осадных лестниц.
Черт бы побрал этого мужицкого короля! Он воевал совсем не по правилам!
Вернее, не по тем правилам, по которым воюют во всем мире. И непонятно по
каким. Я смотрел на его огромную фигуру, потрясающую мечом. Мы дали второй
залп по толпе с лестницами и по нему. Но он был невредим, будто огонь его
щадил.
Я увидел перекошенное лицо Кизгайлы. Он метался по забралу, ругал
пушкарей самыми черными словами. Схватил ядро, похлопал, словно арбуз, по
крутым бокам и затолкнул в жерло "Маркобруна", пушки французского литья,
самой большой из тех, что стояли на крепостных стенах. Потом затряс
кулаками в воздухе:
- Пали!!!
"Маркобрун" рявкнул. И снова, как завороженный, стоял на месте человек
в плаще. Ядро вырвало из рук парня, стоявшего рядом с ним, знамя и в щепы
разбило одну из лестниц.
Остальные лестницы ползли дальше в окружении кос, топоров и вил.
Кизгайла и я одновременно поняли, что, если мужики укроют лестницы за
валом, вблизи сожженных ворот (от них остались уже только пылающие балки и
уголья), наше дело примет плохой оборот. Тогда отряд молчаливых "стражей"
кинется к ним, и никто не спасет крепостные стены от штурма.
Внизу, возле ворот, стояла наготове сотня кирасиров.
- Капитан, - крикнул Кизгайла, - приготовься! Сомни их, уничтожь
лестницы, постарайся взять Романа.
- Хорошо, - глухим голосом ответил из-под забрала капитан.
Створки ворот разошлись с тяжелым скрипом, упал подъемный мост, и сразу
все заполнил тревожный, нарастающий грохот копыт по железу моста.
Кирасиры ринулись в атаку.
Все на вороных конях, все в черных латах и шлемах, увенчанных черными
перьями, они неслись вытянутым клином, и я не знаю, что смогло бы устоять
перед их стремительным ударом. Сам Александр не отказался бы командовать
такой сотней.
Защитники на стенах сопровождали их восторженными воплями, и даже моя
холодная кровь вскипела, как в первом бою, когда мне было пятнадцать лет.
- Руби их! Хватай!
Мужичье, возле лестниц заметалось, но не собиралось бежать. Они,
правда, бросили лестницы, но не убегали, а отступали. И последними
пятились люди с косами в руках.
Капитан, скакавший впереди, подал знак рукой в железной перчатке. И
сразу, будто слаженный хитроумный механизм, железный клин начал менять
строй: двадцать или тридцать латников отделились от летучего отряда и
поскакали к тем, молчаливым, стоящим на склоне строем в три плутонга.
Остальные на скаку превратили брошенные лестницы в груду обломков. Они
как-то очень легко ломались, и я уже в тот момент заподозрил неладное.
Однако думать не было времени. Я вообще не знал, на кого смотреть: на тех,
что летели к молчаливо стоявшим, или на тех, что преследовали отступавший
отряд.
Я успел лишь заметить, что первый плутонг крестьянского отряда вдруг
опустился на колени, выставив вперед длинные копья, а второй, стоя, начал
вести беглый огонь поверх его голов. Один всадник покатился через голову
коня, второй, третий. Это было непостижимо! Меткость стрельбы можно было
объяснить: Ракутович, конечно, поставил в этот отряд охотников. Но как он
мог за неделю научить людей так ловко орудовать копьями?
Торжествующий вопль прервал мои мысли. Я увидел, что кирасиры настигли
беглецов и врезались в них всей тяжестью семидесяти закованных в железо
всадников, всей тяжестью семидесяти конских тел. Мужики еще пытались
сопротивляться, они с размахом рубили косами у самой земли, надеясь
перерезать коням сухожилия у бабок. Но это было безнадежное дело.
Ракутовичу - я краем глаза заметил это - подвели коня, и он помчался к
избиваемым, только багряница заплескалась на ветру. Он, видимо, хотел
биться вместе с этими, обреченными на смерть.
Теперь его отделяла от конного отряда лишь узкая полоска людей в белой
одежде. И эта полоска редела на глазах.
Когда кирасиры отшвырнули воющую толпу саженей на сорок, на
освобожденном пространстве бились в судорогах шесть-семь коней и белело не
менее тридцати мужицких тел. Ракутович, размахивая мечом, что-то кричал,
но все уж было кончено: мятежники рассеялись в разные стороны и бросились
бежать.
Он был храбрым, но неумным военачальником, этот человек в багрянице. Он
двинул лестницы к стенам без прикрытия, без пушечной пальбы, даже без
конницы, под охраной плохо вооруженного сброда.
Между тем меньшему отряду, сильно поредевшему, удалось все же потеснить
мужицкий отряд с холма. На этом они успокоились и бросились догонять
остальных. Но тем и самим нечего было делать: не гоняться же за
разбегавшимися в одиночку мужиками.
Человек в багрянице все еще носился возле кирасиров. Свалил с коня
одного, вышиб тяжелый палаш из рук другого. Смерти, что ли, жаждал или
хотел отличиться? Что-то кричал, видимо издевательское.
Красное так и развевалось по ветру. И лишь когда на него бросилась вся
сотня, вдруг вскрикнул страшным голосом и припустил коня к своим.
Черный отряд мчался за ним, и расстояние между темным пятном и красной
искрой медленно сокращалось.
Всадник летел к тому строю, который прикрывал телеги. И это было
напрасно. Капитан говорил правду: один латник стоит тридцати, даже
храбрых, даже тех, что не бегут. Разметанная по всему полю, отчаянно
удирающая мужицкая толпа была тому подтверждением. Сейчас и от тех,
впереди, не останется мокрого места.
Человек в багрянице пришпорил коня и стал легко отрываться от
преследователей. Свернул направо, невиданным скачком послал коня через
широкую канаву и провалился за холмом, только его и видели.
А молчаливый черный косяк с ходу врезался в мужиков, защищавших телеги.
...Нет, не врезался. В последнее мгновение те бросились бежать кто
куда. Большинство исчезло под колесами телег. Каких-то странных, высоких
телег...
Слеза набежала мне на глаза. Я смахнул ее ладонью, снова приник к трубе
и...
- Назад! - закричал я таким голосом, что самому страшно стало.
...Это были не простые телеги. Это были телеги, окованные медью по
грядкам и на сажень выше грядок. И даже вниз, прикрывая колеса, спускалась
медная "юбка" с вырезами. И вдруг телеги все ощетинились: сверху копьями и
еще чем-то непонятным, а снизу, из-под "юбок", баграми.
- Назад! - ревел я.
Куда там! Кто бы мог услышать? Да они и не могли сдержать коней, с ходу
налетев на возы.
И вдруг багры снизу стали жадно шарить в воздухе, хватать притертых
впритык латников за что попало, стаскивать их с коней или пригибать к
медной обшивке.
А сверху начали ритмично взлетать и опускаться на головы людей - я
теперь понял, что это, - мужицкие, окованные на такой случай железом цепы.
Да, эти люди умели орудовать баграми и молотить: ведь это была их
повседневная работа. И они молотили, молотили яростно. У них было мало
мушкетов, и они знали, что стрела, что коса, что меч не возьмут миланских
и нюрнбергских лат, что человека, закованного в них, можно только
оглушить.
Они молотили. Даже до наших стен долетели истошные вопли избиваемых и
дикое ржание перепуганных коней.
Боже! Теперь я понял все. Эти подозрительные жидкие лестницы, эта
толпа, заведомо обрекшая себя на смерть, этот всадник, которого настигает
сотня, - все это было затравкой, все это было приманкой. И капитан, как
пескарь, попался на эту удочку, на хитрость этого азиата и варвара. Варвар
теперь мог не опасаться вылазок нашей конницы.
- Так пропадай же, дурак, - в сердцах плюнул я.
Поредевшая больше чем наполовину сотня отхлынула наконец от диковинного
сооружения и начала отступать к стенам, полагаясь, как сказал какой-то
писака, "больше на шпоры, чем на мечи".
Их подбадривал рев со стен, но я уже знал, с кем мы имеем дело, знал,
что _этот_ не выпустит их так просто из своих рук.
Меня удивило лишь одно: что могло заставить этих, с лестницами, пойти
на дело, которое не оставляло надежды на жизнь? Обещало только смерть.
Наверное, невыносимой была их жизнь.
Остатки отряда кирасиров скакали во всю мочь, а я все повторял себе:
- Не надейтесь, _этот_ не выпустит, _этот_ не из тех.
И я не удивился, когда из лощины наперерез отступавшим вылетела
конница. Во главе ее мчал человек в багряном плаще со своими двумя
спутниками. И было этих конных людей не больше двух сотен, но по серым
волчьим шапкам с заломом на левое ухо я узнал, что это за люди.
Так носят шапки только пастухи конских табунов, которые кочуют с
панскими стадами по всем песчаным и известняковым пустошам этой земли.
Боже, в драку вмешались даже эти люди, которые ударом конца корбача
[короткая плеть] по носу убивают волка! Кого же ты не обидело, панство
этой земли?!
Я уже почти не смотрел, как они настигли бегущих кирасиров, врезались
им во фланг, смяли и отрезали от замка. Я только смотрел, как этот
багряный дьявол орудовал двуручным мечом, - по-старинному.
И еще видел я, как черно-зеленый, будто вымазанный тиной, голомордый
Петро - у него, как и у многих дейновцев, плохо росла борода - сбил своим
конем тяжелого коня капитана, на скаку выхватил кирасира из стремян,
перекинул его через седло и загикал, засвистал разбойничьим посвистом,
понесся прочь от места стычки - чтоб не отбили.
Не спасся ни один кирасир, они расправились с ними быстро, как голодный
швейцарец с зажаренным кроликом. Часть осталась лежать на земле, и с них
на месте срывали латы, часть угнали на веревках в сторону лесистых холмов.
А эти прискакали почти к самым стенам замка и начали нагло гарцевать
под ними. Потом я уже и сам не мог разобраться, кто кого ругает, - такие
проклятья сыпались со стен и с поля.
- Землянники, лопатники!
- Волчья сыть! Недоедки!
- Колодцы солили!
- Шкловские испанцы!
- Недосеки! Собаку съели!
- Хамовщина черноногая!
- Гуди, дуброва, едет князь по дровы! Мать на суку борзую сменяли!
Польская кровь, да собачьим мясом обросла!
Я приказал стрелять, но те так и прыснули во все стороны. Человека три
свалилось, да и тех они подхватили на лету, забрали с собой.
Теперь мы могли стрелять без опаски. И мы стреляли около часа по
отдельным группкам людей. Держались они нагло. Двое проехали под самой
стеной на кирасирских конях и в латах. Один - на коне, покрытом вместо
попоны ризой ксендза (из Рогачека, видно, взяли).
Я успокоился, даже перемигнулся с Дарьей, бродившей по двору.
Улыбнулась и она мне.
Те тоже, видимо, отдыхали.
А потом стало не до отдыха: от леса к крепостным стенам начали ползти
те самые окованные телеги. Их двигали надежно прикрытые мужики.
Снова появилась конница и замаячила по холмам. Да, с телегами они
придумали хитро, почти как чешские еретики когда-то. Правда, "Вагенбург"
Ракутовича был легче и, по-видимому, подвижнее. Когда он прополз половину
расстояния до крепостных стен, мы начали палить по нему из пушек. Пару раз
попали. Но в следующее мгновение оттуда тоже грохнули пушки, шесть штук,
ровно столько, сколько было на крепостных стенах в Рогачеке.
Брызнули каменные осколки у самого моего лица, опрокинулся навзничь и
застонал один из моих парней.
А они палили, двигаясь все ближе и ближе. Рухнуло два-три зубца в
стене.
Петро, который что-то горланил пушкарям, вдруг бешеным наметом помчался
к Жабьей башне. Осадил коня и, горяча его, закричал дурным матом:
- Сдавайтесь, штурмовать будем!
Кизгайла вырвал у пушкаря, который наводил пушку, фитиль, выругался,
сунул его в запальник. Зев пушки изрыгнул огонь.
Мы услышали глухой удар. Потом на том самом месте, где куражился Петро,
вздыбился косой, завитой, как штопор, столб дыма. Конь взвился на дыбы и
опрокинулся на спину, придавив собой седока.
Стены завыли, торжествуя.
Я не видел, как его подхватили, - огонь стал чудовищным. "Вагенбург"
все приближался, и поле за ним шевелилось: шел народ. Снова несли
лестницы.
...Настал наш черед. Я приказал Августу Тухеру, единственному среди нас
немцу, стать на мое место, следить за боем и подавать мне сигналы звуками
рожка, а сам спустился к воротам. Вылазка стала необходимой, потому что
моя оборона - это нападение. Надо было уничтожить "Вагенбург", лишить их
пушек.
Мы вышли из крепости и двинулись на них тремя плутонгами, стреляя
поочередно через головы передних.
Они бросились на нас как одержимые, но швейцарца трудно смутить. Мы
вели свой беглый огонь, и мы шли.
Не дело - хвастаться своими деяниями, и я скажу только, что мы
принудили к бегству передние ряды, проникли к "Вагенбургу" и заклепали три
пушки из шести.
А потом пришла расплата.
Из дыма, который, словно одеяло, укутывал, поле, неожиданно показались
конные и пешие толпы в белом. Их было много. И впереди шел человек,
потрясавший двуручным мечом. Шли они не спеша, а над их головами реял
дикий и суровый хорал:
Господь твердыня,
Твердыня моя,
Поднял длань мою,
Как Давид на Голиафа
Поднял.
Вот мой народ,
Как львица, встает,
Господь над нами,
С нами в гневе,
С нами в гневе
Наш народ.
И вдруг они ринулись вперед. Это было похоже на лавину.
- Святой Юрий! Русь! - крикнул Ракутович, и конь Лавра шарахнулся в
сторону от этого страшного голоса.
Они столкнулись с нами, и нас не выручили наши пики, их мгновенно
обрубили короткими кордами мужики.
Ракутович рубил двуручным мечом, и его отряд не отставал от него. А мы
пятились задом, захлебываясь своей и чужой кровью. Пятились слишком
поспешно, чтобы это можно было назвать отступлением.
Вскоре за нами, потрепанными и израненными, с треском захлопнулись
ворота. Я бежал дважды в жизни: впервые это было при Брейтенфельде [место
битвы 17 сентября 1631 года в германо-шведскую войну (1618-1648)] - я
служил тогда в императорской армии, и нами командовал Тилли, а против нас
пер оголтелый швед - и вторично - здесь, от мужиков.
И я не стыжусь этого, потому что убежден: если бы дать тех же самых
неистовых мужиков, но закованных в латы и вооруженных сталью, этому
варвару, от него побежал бы и сам бешеный Густав [Густав-Адольф - шведский
король (1594-1632)]. На наше счастье, у них были мягкие шапки, поверх
которых надеты веревочные шлемы. Это спасало их от удара сабли, но не от
копья и свинца, которыми мы их награждали.
А потом началось пекло осады: ползущие вверх лестницы, огненные потоки
смолы, падающие камни.
Мы бросали в наступавших также глиняные кувшины с человечьим калом. Это
придумал Кизгайла, и очень, на мой взгляд, удачно придумал, потому что я
не встречал людей более чистоплотных, чем русины. Они трижды в неделю
моются в своей бане, смывая с себя испарения.
А по субботам они превращают это мытье в священнодействие: секут друг
друга вениками, пьют ягодные соки и валяются в снегу. Поэтому они всегда
сильны и здоровы, и, как утверждают знатоки, все это весьма способствует
хорошему поведению мужчин в постели. Однажды я попробовал залезть на этот
их "полок", и скажу вам, что свинец и огонь, какими нас осыпали при
Бургшталле близ Вольмирштедта, где нас впервые хорошенько отлупцевал швед,
- детские забавы по сравнению с той баней. Я чувствовал себя как в аду.
Но не было выдумки и хуже этих кувшинов, ибо, скажу я вам, эти люди
весьма чувствительны к оскорблению. Их не так оскорбляли уния и
опозоренные церкви, как то, что во времена унии их православных покойников
не разрешали вывозить из города иначе, как через те ворота, через которые
вывозили нечистоты и прочую дрянь.
А теперь этот штурм! Меня утешало лишь то, что, как всегда во время
драки, я думал на языке своей родины. Это хорошо.
Но все равно страшнее я не помню ничего. Падали лестницы, лилась смола,
а они лезли и лезли, как дьяволы, и вскоре сеча закипела на стенах.
Кизгайла, я и мои люди рубились отчаянно, но мужики теснили нас, а впереди
них выл и кривлялся седой и маленький, как кобольд [дух лесов в германской
мифологии], человечек в рубище - их святой.
И еще я видел, как орудовал двуручным мечом демон в багрянице. Вместе с
лестницей его сбросили вниз, но она зацепилась за башенный выступ и
медленно сползла вниз, и никто, кажется, не погиб.
Мужики из окрестных деревень стеклись на холмы и глядели на побоище,
как на потасовку возле корчмы.
- Слетелось, воронье, - хрипел Кизгайла, глядя на них и с яростью
отбиваясь от нападающих.
Потом он куда-то исчез.
А нас оттеснили к стене глухой Соляной башни, и здесь мы, сорок
швейцарцев, стояли ощетинившись оружием и рычали на окружавших нас врагов.
Однако это было уже лишь делом чести, потому что спасать было нечего.
Замок был взят.
Копья окружали нас со всех сторон, даже сверху, с забрала стены. Стоило
нам вякнуть - и нас превратили бы в ежей. Нас осталось сорок. Остальных
убили или взяли в плен. Глазами, затуманенными усталостью, я увидел Лавра.
Он был в светлых латах, голубом плаще, голубых сафьяновых сапожках,
улыбающийся, томно-изможденный, словно появился здесь не после сечи, а
пришел с любовного свидания. Он малость напоминал архангела Гавриила, и
этот архангел бросил нам слова, полные
...Закладка в соц.сетях
