Жанр: Электронное издание
gipsking
...м: с Тверской, как из ущелья, повеяло ветерком.
Сани поворачивали к Красной площади.
- Надобно тебе, князь, съездить еще на Яблочный двор. Там тоже
охотничьими ружьями торгуют, собаками, всем прочим. А что, слоны тоже в
Африке?
- Да.
- Опасная штука твоя Африка. Возле Яблочного двора, в зверинце, не так
давно слон обезумел. Все разломал. Окопали его рвом - не успокаивается.
Кому охота лезть? Тогда позвали солдат, и те его, бедного, начали
расстреливать. Тот ревет, а они палят. В "Полицейских ведомостях" писали:
сто сорок четыре пули в него впустили... Вот тебе и воинство.
- Мы лучше стреляем, - сказал Алесь. - Привычка.
- Это хорошо. А то помяли б вас те слоны начисто. В том одного мяса
было двести пятьдесят пудов... Тьфу, господи... А на Кузнецкий забыли? Там
у немцев тоже ружья и еще подзорные трубы можно купить.
- Купим, - успокоил его Алесь. - Это у Швабе?
- Трубы - у Швабе.
- Там уже был слуга.
Халимон действительно побывал у Швабе. Купил пятьдесят биноклей. Купили
там и ружей. По десять - пятнадцать, не вызывая подозрения, а на складе
было уже сотни три двустволок, дальнобойных, хотя и немного старомодных
ментонов [шомпольные (капсюльные) ружья работы английского мастера
Ментона] крупного калибра, английских "тигровых" ружей. Кроме того,
третьего дня Мстислав выехал поездом в Павлов Посад, или по-старому Выхны,
с целью купить там сотни три кинжалов, двести сабель и, сколько найдется у
оружейников, огнестрельного оружия [нижегородская железная дорога была
тогда доведена только до Выхны].
Все это через своих людей маленькими партиями доставляли в Белоруссию.
Алесь надеялся, что через неделю на складе одновременно будет "ночевать"
не больше сорока ружей, и тогда можно будет не бояться полиции. Он знал:
это не конспирация. Он знал: дело, которым он занимается, может в любой
момент стоить ему головы. Но иначе ничего нельзя было сделать. Только и
оставалось, что цедить оружие вот так, по капле, из разных мест. Ведь если
бы он опустошил все арсеналы Вежи, Загорщины и деревень их сторонников,
все равно ружей не хватило бы. Он рассчитал: до поездки в Москву одно
ружье приходилось бы на пятерых, если б край неожиданно восстал. А этого
можно было ожидать каждую минуту. Огневой фитиль лежал на пороховой бочке,
что называлась Белоруссией и Литвой.
- На Кузнецком была история, - сказал купец. - Приходит в колониальную
лавку человек и просит патоки. Сиделец спрашивает: "Куда налить?" Человек
снимает цилиндр: "Сюда". Тот удивился, но... у каждого купца своя дурь.
Наливает. Тот ему дает за патоку пять рублей. Сиделец открывает кассу,
чтоб дать ему сдачу. А тот ему в этот миг - хлоп! - цилиндр на голову.
Руки в кассу, за деньги - и был таков.
- И правильно, - с каким-то даже уважением сказал Макар. - Это тебе не
Чухлома, а Москва. Тут зевать не приходится.
Поодаль возвышался Кремль. Солнце на мгновение прорвало дневной
полумрак и залило его кровавым багрянцем. Стены словно воспламенились в
его лучах. И странно было смотреть на море нищеты, что кишело у подножия
этого страшного величия.
Слепцы с поводырями, гнойные глаза нищенок, юродивые...
- Пода-айте слепенькому!
- "Ле-жал себе Ла-а-зарь на навозной ку-у-че..."
- Отбило мне ноги под городом Свистополем...
- Брат! Брат! Ничего у меня, кроме вшей. Дай копейку за десяток - до
смерти доживу.
Руки тянулись со всех сторон. Как будто милостыню просила вся эта
земля.
- Потерпел от нашествия иноплеменных... При крымской конфузии получил
контузию... Ваше благородие, подайте на ломоть хлеба кавалеру.
Солдат был страшен. Его трясло, словно при падучей. А из-за его спины
тянулись новые... новые... новые руки.
Переходил дорогу нищий, пораженный каким-то недугом, возможно
сифилисом: нижней челюсти не было, и, как в колоколе, в темном провале
болтался язык.
...Еле тащились сквозь толпу. Слева были Старые ряды. Двухэтажные, с
колоннадой и куполом. У колоннады, возле "Столбов", шумела пирожная биржа.
Неопрятные пирожники с закутанными в одеяла коробами на груди
проталкивались от колонн к памятнику Минину и Пожарскому. Нижегородский
мещанин указывал им рукой на Кремль, на дворец, куда никто из них никогда
не попадет.
- Пироги с горохом... Пироги с горохом...
- Сам жри, свинья. Давай с семгой и кашей.
- Покупай. Семужка у нас о-го!.. Закусывай, мил человек.
Торговали подовыми с подливой, "воробышками", что плавали в масле,
блинами на лоточках. И хотя была еще масленица и люди ели горячую колбасу
и пироги с мясом и яйцами, некоторые, обожравшись скоромниной, просили
пирогов с груздями, со снетками и постной подливой.
У Лобного места, как оглашенные, кричали сбитенщики. Казалось, что там
по-прежнему четвертуют людей, а не горячую воду с медом и корицей продают.
...Они оставили Макара с лошадьми возле одного из "глаголей" и пошли в
ряды. И только тогда Алесь пенял, почему Чивьин предупреждал его. Внутри
это здание в стиле московского классицизма напоминало караван-сарай.
Низенькие, как норы, страшно длинные проходы. Потолок - аркой. Пол - тоже:
за десятилетия его выщербили покупатели, и он был весь в выбоинах. С одной
стороны прохода - лавки, с другой - застекленные прилавки с мелочью:
веерами, венчальными свечами, чулками, наперстками, галстуками. Сразу
видно, что гнило, дорого, с обманом. А не купит человек - начнут
издеваться, насмехаться, проводят смехом и оскорблениями. Кто из кротких -
купит что-нибудь, лишь бы отвязаться.
Проходы загромождены тюками и ящиками. На арках кое-где иконы с
"гасимыми" лампадами (огонь зажигать запрещено, поэтому зимой в три часа -
конец торговле). И возле каждой лавки "мальчишки" с голодными и бледными
лицами. Щеки обмороженные, потому что холод собачий, греются чаем,
перекидывая из руки в руку горячий стакан. От питья горячего на холоде
почти у всех горла опухшие, "свинка".
Повсюду брань, крики, приказчики тянут людей за руки в лавки. Чивьин
уже несколько раз бил по нахальным рукам, иначе затянут, завертят.
Людей из глухой провинции - чухломских купцов да колязинских богатых
мещанок - иногда в рядах и грабили. Задурят голову, а потом ищи среди
сотен "свою лавку". Все одинаковые. И приказчики на одну морду - все
наглые.
По рядам ходили рядские повара с корчагой [в Древней Руси большой
глиняный сосуд для хозяйственных надобностей, по форме похожий на амфору
(закругленное дно, узкое горло, две дугообразные ручки)] в одной руке, с
лукошком - в другой. В корчаге были горячие щи с мясом, в лукошке - чашки,
ложки и хлеб. Миска щей с мясом и хлебом - десять копеек.
А за рядскими поварами целой стаей бежали, вертелись под ногами у
покупателей бездомные собаки. Когда набиралось много чашек с объедками,
повар ставил все это на пол, в своем углу. После собачьего "мытья" чашки
вытирали грязным, засаленным полотенцем и снова наливали тем, кто
пожелает, горячих щей. Всем было хорошо.
Кирдун, увидев, как собаки "моют" чашки, плевался на всю суконную
"Господскую" линию, пока не пришли в "Ножевую".
Чивьин и здесь был незаменим. Видел все купеческие выходки, не позволял
подменять купленного, заставлял "показывать товар лицом". Алесь все время
думал, что в одиночку, без Дениса Аввакумыча, он не смог бы так гонять
приказчиков и обязательно накупил бы много ненужного.
Поднялись и в "палатку" - верхнее помещение солидной оружейной лавки
купцов Суровых. Там было тихо, потому что не все рисковали подниматься по
крутой деревянной лестнице, скользкой от грязи.
Молодой Суров сидел верхом на лавке и играл с приказчиком в шашки.
Молчали пирамиды ружей. А из-за них глухо долетал угрожающий голос:
- Сице... Абие... изыдох...
- Кто это? - спросил Алесь.
- Отец, - безразлично сказал весь залитый жиром молодой Суров. - По
вредности своей уже год в палатке Библию читает. Фантазия, значицца, такая
у него, чтоб приказчиков, мальчиков да меня выводить из себя, только меня
не выведешь - шали-ишь.
И действительно, вряд ли что-нибудь могло вывести из себя молодого
купца.
- Жаль вот, покупателей отваживает, - зевнул молодой хозяин. - Как
только услышат бормотанье - спрашивают: "Что это у вас, покойник?" - и
прочь. Такие потери!
- Ничего, мы не боимся, - сказал Кирдун. - Показывайте ружья.
- Да глядите, чего там. - И Суров взял "за фук" приказчикову "дамку".
- Азиатские процедуры, - неодобрительно сказал Чивьин, слушая нарочито
громкое чтение старика.
- Потише бы, - сказал ему Кирдун. - Услышит.
- Глухой он, - зевнул молодой Суров.
И здесь, в этом темном и холодном уголке московского "Сити",
покупателям неожиданно повезло. Кроме охотничьих, пусть и дальнобойных,
ружей в углу были штабелем сложены штуцера. Штук сто пятьдесят.
Длинноствольные, узкие, в основном совершенно новые, а если и
поврежденные, то повреждения можно было ликвидировать в обычной кузнице:
сменить иглу, поставить скобку, другие мелочи.
- Ах канальи. - У Кирдуна дрожали руки. - Вот повезло. Это вроде того,
как настоящий сбитень найти.
- Это труднее, - снова зевнул Суров. - Разве нонче сбитень? Намешают
дерьма с медом - и все. Сбитень нонче лишь у редких единиц хорош: мед,
зверобой, корни фиалки, стручковый перец, имбирь, шалфей.
Чивьин покрутил пальцем у виска.
- Откуда это у вас? - спросил Алесь.
- Отец еще после крымской кампании где-то купил.
"А у солдат были непригодные ружья", - с горечью подумал Алесь.
Штуцера упаковали на месте, и приказчики снесли и уложили все на
ломовиков. Боясь оставить за собой хвост, Алесь приказал ящики увезти на
второй, снятый к этому времени, склад. И ему, как всегда после очередной
покупки, стало легче. Он знал: сотнями таких ручейков стекается в
хранилище оружие. Оружие, к которому со временем прикипят руки.
Он даже с каким-то уважением смотрел на уродливого старика над Библией.
А тот сидел над желтой книгой, как сова, и из провалившегося рта вылетало
угрожающее:
- Сице... абие... изыдох...
И вдруг старик поднял суровые глаза:
- Штуцерами интересуешься, барин?
- Разным оружием.
- Угу... разным, - шепотом сказал "глухой". - Это мы знаем. Чаем
торгуешь?
- Почему?
- В Кяхту [пригородная слобода одного из городов Забайкальской
губернии] мы штуцера продавали. Там нужны... Одним хунхузам оружие, да
другим китайцам оружие, да приказчикам... Глядишь, караванам безопасно.
- Я не туда.
- А мне твои торговые тайны без надобности. Я торговлю оставил. Я - при
боге. Библию, видишь, читаю... - Старик улыбнулся. - А ты, может, и
тайницкие пушки (*22) купил бы?
- Зачем они мне? - поостерегся Алесь.
- У нас народ такой, могут и это. - Старик пошамкал ртом. - А ты иди в
Бубновский трактир. Найди там Бабкина Пуда Иудовича... Скажи: "Начетчик
велел приколоть флейты от кислой шерсти по ер-веди-он".
"Вот тебе и "при боге", - подумал Алесь.
А старик улыбнулся:
- Так ты, если надумаешь насчет тайницких, приходи.
Когда они выходили, в спину им снова гремело "сице-абие-изыдох...".
Чивьин с сомнением качал головой:
- Не лезть бы нам в ту дыру. Бубновский трактир - ужасное место. А тут
еще этот Иудович с его трактирными утехами.
- Рискнем, Аввакумыч, любопытно.
- Ну-к что ж, - вздохнул старик. - Давай рискнем. Только возьмем с
собой Макара.
- Что это он сказал? - спросил Алесь. - Ну, ясно, "начетчик" - это он
сам... "флейты от кислой шерсти" - солдатские ружья.
- А "приколоть" - это продать. А "ер-веди-он" - это по два рубля
девяносто восемь копеек ружье. Дешево! Да, собственно говоря, куда они их
продадут? Когда армию грабили, то нахватали всего, даже и ненужного, по
жадности своей. А теперь и держать опасно.
В галерее стоял шум. Приказчики задавали взбучку соседскому
мальчику-новичку, таскали его за волосы. Видимо, свои приказчики послали
парня к соседям "купить на две копейки поросячьего визга", и тот, не
осведомленный в шутках Гостиного двора, пошел и вот теперь визжал, как
поросенок.
- Не вмешивайтесь, - остановил Чивьин Алеся. - Этим вы ему не поможете.
Здесь всегда так. Мещан да купцов наших вешать надо. Злой народ,
бессердечный. Вот хоть бы кулачные бои. На льду Москвы-реки или в
Преображенском, как фабричные с Котовских, Балашевских да Носовских фабрик
бьются.
- Это и у нас есть. Почему бы и нет?
- Есть, да не так. Мне веткинские рассказывали. У вас это чтоб
побацаться, погреться. Да в рукавицах. А у нас носовские "суконщики"
против гучковских "платочников". Да загодя, за неделю, договорятся. Да с
каждой стороны тысячи по две человек. Война! А правил только и всего: "не
бей лежачего" да "закладочника бей до полусмерти, хотя и свой". А
"закладка" - кусок свинца с заостренным концом, чтоб конец из кулака
торчал. Да этим концом - в висок. И вот, скажи ты, когда поймают такого,
то даже свои бьют до смерти. И все равно такая стерва находится... Ну и
ясно. В последнем таком бою было десять убитых, двадцать отделанных до
полусмерти да тридцать два изуродованных до неузнаваемости. Это уже не
говоря о челюстях, глазах да зубах.
...В Бубновский трактир пошли пешком, оставив Кирдуна на козлах. Чивьин
все еще ворчал:
- А убьют которого смертью храбрых на Божениновской улице - на фабрике
назавтра новый Сидор находится. И полиция этим не интересуется, и хозяева
молчат: зачем им на свое заведение этакую мораль напущать? Пристав
лефортовский, Шишков, попробовал было их разгонять. Так в обычные дни они
- овцы: секи, пожалуйста, хочешь - даже портки сами снимут, а тут полезли
на пролетку: "Бей его!" А при Шишкове кучер да мушкетер - вот и вся тебе
баталия. Счастье, что кучер нашел выход. Поднялся во весь рост на козлах
да как гаркнет: "Батюшки, пожар!" А мушкетер догадался: "Носовская фабрика
горит!" Те стали зыркать по сторонам, а кучер - по коням! Да пару человек
- кнутом! Да нескольких стоптали. Так и вырвались. А то иначе, может, и
смерть приняли б... Да ты сам взгляни... О! О!
Посреди улицы несколько человек мели мусор. Среди них были двое
мастеровых, какой-то линялый тип, старуха в лохмотьях и молодая женщина с
прозрачным лицом. На спине у каждого мелом был нарисован круг, а в нем
крест. Вокруг стоял и потешался народ.
- Эй, ты там, франт, аптекарь, ты как метлу держишь?
- Киньте ему, хлопцы, печенки. Не нажрался.
У молодой женщины лицо покрылось красными пятнами, глаза налились
слезами.
- Эй, шлюшка, тебе говорю! Ты, когда отпустят, адресок запомни. На
Пятницкой улице, дом его степенства Плотова... Это легше, приятнее.
- На воровстве попались, - мрачно сказал Чивьин. - Вчера у части
подметали, ночевать шли в острог на веревке. Сегодня вот возле учреждений
метут, а вечером попадут в списки воров - и на все четыре стороны. А куда
им теперь?.. Вот хоть бы эта... Что она могла украсть? Булку, наверное?
Что-то случилось с пристойной девкой, работы нету. На улицу такой идти -
смерти страшнее.
- Ей-богу, приходи, - потешался "сынок". - Что тебе на мост идти?
Москва-река теперь холодная. У меня теплее будет.
- И пойдет, - тихо сказал Чивьин. - Пойдет на мост. С таким лицом -
пойдет.
Лицо женщины действительно было страшным. Измордованное позором и
бесчестьем, темное от бесстыднейших издевательств.
- На Пятницкой, - скалил зубы "сынок".
Алесь не успел опомниться, как в воздухе вдруг мелькнули ноги молодого
"степенства". В следующий миг тот всем телом шлепнулся на липкую мостовую.
Чивьин снова поднял его и с придыханием - откуда взялись силы у старика? -
швырнул поперек о стену. Тот только вякнул, как котенок, испуская
последний дух.
- Сволочь, - шипел Чивьин, - замоскворецкая. Гады, торговцы душами.
Мразь масленая...
Лицо его было багровым. Боясь, чтоб старика не хватил удар, Алесь
оттаскивал его от неподвижного тела. Оттащил. Держа его за руки, шепотом
сказал молодой женщине:
- Женщина, ты, когда выпустят, не иди на мост... не иди к этой
сволочи... Иди в гостиницу "Дрезден". Спроси Загорского. Мы тебе место
найдем, работу.
Она подняла глаза, но сказать ничего не могла - дрожали губы. Лишь
склонила голову.
А между тем тишину уже вспорол полицейский свисток. Кто-то сверлил
толпу: возможно, будочник. И тогда Макар решительно и довольно
бесцеремонно взял обоих - Алеся и Чивьина - за плечи, толкнул в толпу,
прикрыл, повел.
- Давайте, давайте отсюда, а то беды не оберешься.
Шли будто не своими ногами, так ловко он их вел. Все время менял
направление, словно утка в осоке. Вытолкнул своих подопечных к углу белого
служебного здания, потащил Воскресенской площадью мимо биржи извозчиков, к
фонтану. И только здесь остановился, шумно перевел дух:
- В-вот тебе на... Теперь давайте отсюда побыстрее... Напрасно вы,
барин, этой девке фамилию назвали...
- Она не скажет...
- Она надежна... И то правда: первый человек по-человечески... Не
должна сказать...
Алесь уже и сам ругал себя. Опять наследил, дурак. Вся эта поездочка
такая: на риске, на прыжках над пропастью. Надо будет с неделю посидеть
тихо. Иначе быть беде. И, однако, он знал, что сидеть тихо нельзя. Все они
знали, что идут на смертельную опасность. Знали так хорошо, что в душе не
надеялись, что все выйдут отсюда живыми. Так было нужно: подставить под
удар свои головы, чтобы потом многочисленные друзья не подставляли головы
под пули, не погибали беззащитные.
- Господи, господи, - горевал Чивьин. - Какой грех на душу взял,
окаянный. До смертоубийства дошел. Теперь замолить - не замолишь.
Макара прорвало:
- Брось ты горевать. Тоже мне грех нашел. За такую мразь, за гниду...
Да бог тебе еще за это смертоубийство спасибо скажет... Сто грехов скинет,
как за змею... А вот оттуда человек идет... Эй, борода, чего это за
"местами" народ кричит?
- А черт его знает. Купца какого-то свои подмяли. Говорят, два ребра и
ключицу переломали. Повезли в городскую.
- За что его?
- За хорошие, наверное, дела. Видимо, было что-то на душе, потому что
просто так, неожиданно подошел и шмякнул. Говорят, замоскворецких ругал.
Из таганских, видимо, купец-то. Еще чуток - дух бы вышиб.
Пошли. Какое-то время Чивьин вздыхал с облегчением: обошлось, не
попустил господь бог, спасибо ему. А Макар глядел-глядел на рогожского
купца и вдруг расхохотался:
- Ну и жох ты, Денис Аввакумыч. С самим царем тебе ездить пристало.
Ка-ак ты его! Я и опомниться не успел - лежит... Ну и ловкач.
Чивьин лишь крякнул, но по нему было видно: отлегло от души.
...Женщина, однако, не пришла к гостинице. Возможно, и в самом деле
пошла от позора на мост... И долго еще Алесь переживал, не мог простить
себе, что не пошел вечером к части, когда подметальщиков должны были
отпускать.
4
Ели и пили в Москве по-разному. Но слова "Москва любил и умеет поесть",
"московский культ гастрономии", "магистры, насчет того, чтоб поесть"
относились к той Москве, что держала домашних поваров и ела в ресторанах,
а не к той, что покупала на "царском рынке" на три копейки требухи,
заворачивала ее в грязную бумагу и несла в качестве закуски в кабак.
Первую Москву Алесь знал хорошо. Субботние обеды в Английском клубе,
его уха, которую варили раз в году и которая считалась лучшей в мире (она
ничего не стоила в сравнении с "озерищенской", когда два раза в одной воде
варят окуней да ершей, а потом кладут, пока у рыбы глаза не побелеют, в
бульон стерлядок, да перец, да цельный репчатый лук, да еще с лозовым
дымком, да с лазурью над головой или луной на воде); Купеческий клуб,
который начинал побивать славу Английского; французская кухня ресторана
"Шеврие" в Газетном переулке, "Дюсо" и "Англии" на Петровке; скромный, но
основательный стол "Яра", тогда еще не испорченного роскошью; "Эрмитаж" -
странное сочетание трактирных порядков и утонченной французской кухни.
Удивительные по контрастам столы в "Дрездене" и "Британии" и
крикливо-безвкусные, но богатые столы на купеческих банкетах: "консоме а
ля Баратынский", или "бафер де Педро" с пирожками "рисоли-шоссер", или с
валованами "финансьер"; шафруа из перепелок с тающим страсбургским
паштетом и соусом "провансалье"; осетры "а ля Русь" (купеческая грамота
хромала) с соусом "аспергез" (лишь бы попричудливее, лишь бы не домашний
бараний бок и две сотни раков под пиво). К осетрам - мандариновый пунш, а
после них жаркое, тоже нездешнее "фазаны китайские", "пулярды
французские". Среди всей этой заморской камарильи сиротливо стояли
"куропатки красные" и "седло с костным мозгом по-крестьянски". А потом
опять шло буйство "салатов ромен со свежими огурцами" и "северенов с
французскими фруктами".
После такой еды гостей тянуло на капусту и квас, который и распивали в
задних покоях.
Тысячи хозяйств трудились на это: оранжереи, огороды, садки с живой
рыбой у москворецкого моста (река была еще сравнительно чистой, и аршинные
живые стерляди могли плавать в садках месяц-два), грибные базары, рынки -
чрево великого города, его прожорливая душа.
И трактиры, которые, что касается кухни, побивали рестораны: тот же
"Новотроицкий", "Тестовский" в доме Патрикеева да "Великий Московский"
Гурина. Войти туда свежему человеку было страшновато: затхлые грязные
лестницы со старой, замызганной ногами ковровой дорожкой и балясами,
обтянутыми красным сукном, гардероб, прилавок с водкой и перестоявшей
закуской, зал со столиками и кушетками на четверых, кабинеты, фортепиано.
Но зато еда была - не сдюжить: только половину порции мог съесть даже
привычный посетитель.
Молочные поросята на блюдах, суточные щи с кашей, подрумяненные,
жирные, как откупщики, расстегаи, крестьянские, пожарские огнедышащие
котлеты, рассольник - нектар пьяных, блины с лоснящейся черной икрой,
подовые пироги, соблазнительные, как смертный грех. И все это в меру
нечисто или, наоборот, чисто до холодности, но вкусно - язык проглотишь.
Чисто готовили у беспоповца Егорова, где было запрещено курить и повсюду
висели иконы старого письма с "негасимыми".
Зато у Гурина курили, и преимущественно из длинных чубуков самого
трактирщика, вставляя в них только свежий мундштук из гусиного пера.
Половые у него были чистые, степенные и строгие - не забалуешь. Вина -
лучших погребов, но молодежь на вина налегала редко. (И сегодняшние
американцы, наверное, страшно удивились бы, узнав, что их коктейли -
московское изобретение и придумано молодыми завсегдатаями гуринского
трактира.)
Сухих сортов еще не было, "Лимпопо" пили любители... Видимо, все
началось с того, что молодежи надоело тянуть со льда "Редерер Силери".
Поначалу пошли отечественные "ерши", наподобие "медведя", смеси водки с
портером, а потом, от достигнутого, и коктейли.
Праотцом, Адамом всех коктейлей был предок современного "маяка", хотя и
с измененными ингредиентами. Название у него было простецкое,
неавантажное: "турка". Брали высокий и вместительный кубок, до половины
наполняли его ликером мараскином, выпускали туда сырой желток, доливали
коньяком и выпивали все это на одном дыхании.
Трактиров было много. Но Бубновский был самый отменный, самый
посещаемый публикой ("чем хуже, тем - лучше") и самый страшный из всех.
По узкой; очень крутой и опасной лестнице они спустились в подвал под
трактиром, знаменитую "бубновскую яму". Где-то высоко остались "чистые
покои" с купцами, приказчиками, "парой чая" и торговыми сделками.
- Двадцать ступенек, - глухо долетал откуда-то снизу голос Чивьина. -
Считайте там, не оступитесь.
Он шел впереди, как Вергилий. За ним спустился во мрак Алесь - со
ступеньки на ступеньку. Макар замыкал шествие, как тот ангел-хранитель,
что сберег для культуры и поэзии Дантову душу.
А снизу, навстречу им, все явственнее доносился какой-то странный гул,
подобный адским стенаниям: безумные выкрики, вопли отчаяния, хриплый
хохот, сквернословие, плач.
Кто-то рыдал, кто-то глухо стучал чем-то о столешницу - возможно,
головой, - кто-то скулил, кто-то кричал тем очумелым диким голосом, каким
кричат, когда привидится "зеленый змий" или "демон зла".
- Бу-бу-бу... Боже... боже... боже... Бу-бу-бу.
- Красные собаки... как слива... И щиты на мордах... Бейте их, бейте
их...
- Полов-вой, желаю казенной... Соленый огурец с ветчиной...
- Пой-мал, гляди ты... Поймал... Вот мразь!.. И язык высунул...
- Ты ему пузо пощекочи или крест на него, нечистую силу.
- И вот, понимаешь, тут тебе храм искусства, а я беру ее за зад...
- Все они такие... Ты лучше налей.
Огромный низкий подвал, глубокая подземная яма без окон, с единственным
входом. Несколько столов со скатертями, наподобие онуч, "трупы" смертельно
пьяных у стены.
Остальное все разгорожено на маленькие каморки, где с дверью, а где и с
занавесками вместо двери.
Тускло, как в бане, светили сквозь испарения, туман и дым синие газовые
рожки.
- Как тут Бабкина Пуда Иудовича найти? - спросил Чивьин у полового.
- Вон, - ткнул пальцем в одну из каморок парень с разбойничьей мордой.
- Наверное, еще трезвый. Они под утро напиваются до бесчувственного
состояния.
Зашли в каморку. Газовый рожок. Стол. Четыре стула. Кроме них
только-только стать половому. Перегородки из голых досок. Смрад и грязь.
Отовсюду крик, словно молотом, бьет по голове. За столом, опустив го
...Закладка в соц.сетях
