Жанр: Электронное издание
gipsking
...а. Впрочем, я все равно лучше
сидел бы с десятью вонючими капуцинами, чем с одним иезуитом. Душевный
смрад горше.
Этот, как выяснилось, мылся, и даже весьма тщательно, потому что
приставлен был, помимо исполнения службы, еще к варке меда. Капуцины
понимают в выпивке.
Потом явился попик, отец Иакинф (язык сломаешь на этих именах!),
встрепанный, сухонький и хитренький.
Каждый сел сбоку "своего" хозяина, в конце стола, и, к моему удивлению,
очень мирно поздоровался с законным врагом.
- Пригрозили, что в противном случае выгоним, - шепнула пани Любка.
- А сейчас их вообще водой не разольешь, - буркнул Кизгайла, - пьют
вместе и богохульствуют. Недавно пан Феликс, напившись, кричал, что с
белорусской земли нужно повыгонять и попов, и ксендзов, а богом просить на
царствование Бахуса. А ведь умный и бывалый человек: в Веницейской земле
был и еще где-то.
- Ничего, бог легкомыслие прощает, - сказала хозяйка.
- Еще монахи есть? - спросил я.
- Вот уже вторую неделю служат приглашенные Спасение королевы на воде.
Три недели будут выть, - скривила она губки.
- Какие?
- В серых рясах.
Я весь похолодел. Уж с этой компанией я вовсе не хотел иметь дела. И я
решил попытаться завтра спровадить "сынов Исуса", запугав их опасностью.
Из-за предполагаемого совета приглашенных к столу было мало. Пришли еще
только двое: капитан конных кирасиров, настоящий разбойник с лихо
подкрученными усами и в сапожищах, похожих на ведра, а сам - ни дать ни
взять карточный валет.
И еще выбранный командир шляхты в чуге из буркатели - дешевой парчи - и
в серой меховой шубе поверх нее, несмотря на вешнее время. У этого были
маленькие глазки и маленькие кривые ладошки. Разрази меня бог, если я не
вспомнил при этом крота.
После того как мы насытились - а на это ушло немало времени, - я
спросил, когда ожидается приход врага к крепостным стенам и не обещал ли
канцлер Сапега вооруженной помощи.
- Они взяли Рогачек с налета, - хрипло сказал капитан. - А теперь
куда-то исчезли.
- Готовятся, - с заметным волнением сказал Кизгайла, - понимают, что
здесь врасплох напасть не удастся, и что-то готовят. Сидят где-то в
пуще... как пауки.
- Сапега ведь обещал помощь, - с оттенком пренебрежения заметила
хозяйка.
- Коту он под хвост вырос, твой Сапега, - вскипел пан, - можно ли ему
верить? Сама помнишь, как он за народ белорусский распинался? А теперь
что-то очень уж скоро по-польски начал лопотать. Оборотень.
- Да и ты ведь тоже, - все с той же легкой и жесткой улыбкой сказала
она.
Лицо Кизгайлы так страдальчески исказилось, что я пожалел его.
- Он первый перебежал, - скрипнул зубами пан, - а за ним и другие
пустились во все тяжкие. Как крысы с корабля. А остальным утеснения чинят.
- Нобили [наиболее родовитая часть магнатства] не бегут, - сказала она.
- Потому и нищают. Да и этих, верных, три человека осталось. И их бы
для спокойствия - на плаху.
- Сапега пришлет помощь. Сапега враг ему.
- Не верю, - сказал пан, - я и на себя не надеюсь после "обращения". И
кто знает, не покарает ли меня за это господь.
- Что такое, - не понял я, - кому враг Сапега?
- Главе мужиков, - угрюмо глядя в пол, сказал Кизгайла.
- Нобиль. Роман Гринка из Ракутовичей, - ответил пан.
Признаюсь, я довольно неучтиво свистнул.
Дело оборачивалось совсем плохо. Нобили - самые знатные и самые
уважаемые народом люди на этой земле. Они не просто имеют древо предков,
они ведут его от какого-то славного человека.
Их закон чести гласит: каждое поколение должно приумножить славу этого
предка своими деяниями. Поэтому большинство из них отличается
справедливостью, открытым нравом и необузданной отвагой в бою.
Таковые три достоинства - я всегда говорил это - вовсе не способствуют
процветанию в этом лучшем из миров. Посему эта порода людей принадлежит к
числу вымирающих. Исчезли потомки князя Вячка, нет прямых потомков Андрея
Полоцкого, неутомимого врага Кревской унии. Их забыли. И поделом: нечего
попусту геройствовать. Человек создан для того, чтобы плодиться, а не для
того, чтобы уничтожать себя. Что толку в том, что их имена занесены в
какой-нибудь городельский привилей [в "привилей" (грамоту) были внесены
наиболее знатные и древние фамилии Белоруссии] или первый статут, если
носителей этих имен не осталось на земле.
Но я всегда говорил, что у этого народа голова устроена как-то не так.
Не знаю, мякина у них в голове или какие-то особые мозги (если
представится случай, надо будет поглядеть), но они относятся к этой породе
с предельным вниманием и нежностью. Мужики особенно любят их, потому что
те почти всегда небогаты и считали чрезмерное богатство позором.
Однажды, после разгрома татар под Крутогорьем, третью часть добычи
предложили одному из Ракутовичен (не помню уже, что он сделал, - кажется,
заколол или взял в плен хана Койдана), и он отдал ее мужикам, которые
пришли под его знамя. Те потом молились на него как на бога, и, когда он
позвал их в поход на ятвягов, бросили разбогатевшие хозяйства и пошли за
ним. Конечно, все это плохо кончилось - с главаря сняли шкуру, взяв его в
плен.
И дань-то с этих ятвягов можно было взять только банными вениками и
лыком. Неразумный риск!
Я знал все это от одного быховского монаха. Он протрубил нам все уши
этой былой славой.
И все же я встревожился. Предводители они неплохие, и, если слухи
оправдаются, значит, у мужицкого тела выросла неплохая голова.
Хозяин с хозяйкой между тем ссорились. Он кричал на жену:
- А все ты! Нужна мне была та холопка. Вот теперь и расхлебывайте кашу,
пани Любка.
Та нежно гладила горностая, который лежал у нее на плече, лениво
изогнувшись и ласкаясь головкой. Потом сказала холодно:
- Не бойся, он тебя здесь не достанет. Он не сильнее тебя.
И спросила у капитана:
- Ту девку отправили в Могилев?
Капитан чуть не подавился куском и покраснел.
- Через час отправят. Вместе с остальными.
- Прикажите беречь ее.
- Если с ней что-нибудь случится по дороге и тот узнает, он не оставит
от Кистеней камня на камне.
- Повинуюсь, - буркнул капитан.
Я не спрашивал ни о чем. Слишком много тайн для одного вечера.
Потом мы наскоро решили, кому какую стену защищать, а Кизгайла дал
приказ держать наготове смолу и дрова и смазать подъемник второй решетки.
Заранее сознавая бесполезность затеи, решили склонить к сопротивлению
врагу мужиков из замковых деревень Кизгайлы.
Затем Кизгайла прочитал приказ Зборовским мещанам, на которых тоже
могли напасть. Им надлежало: "Стрельное дело всякое, то есть пищали,
самопалы, ручницы, луки с налучниками, и колчаны со стрелами, и иную
оборону, то есть метательное оружие и что иного к той защите надлежит, в
домах своих имети; а кто не может больше, тогда хоть одну ручницу и
рогатину пускай имеет, а без обороны таковой в дому пускай не мешкает".
- Не получится и это, - усмехнулся Крот.
- Это почему? - взвился Кизгайла.
Крот вытер лоснящиеся губы.
- Они нас о податях просили?
- Ну, просили.
- А ты снял?
- Не снял.
- Потому и не получится. Скажут: как едят да пьют, так нас не зовут, а
как с... и д..., нас ищут.
- Не ругайся, Иван, - поморщился хозяин, - баба за столом.
- Ежели она баба, - нагло ответил тот, - то нечего ей за нашим столом
сидеть. А ежели села, то пускай слушает. Воинам без ругани нельзя.
Притерпится.
И тут пани Любка меня удивила. Глянула на Крота темно-голубыми глазами
и произнесла твердо:
- Если пан хочет ругаться, то пускай оставит замок и за его стенами
ругается с тем, кто сюда идет.
Крот налился кровью.
- А не желает ли пани, чтоб дворяне и ее с мужем отправили за
крепостные стены встречать того человека?
- Хорошо, - усмехнулась она, - угроза за угрозу.
И вдруг поднялась:
- Пан Цхаккен, кликните своих людей. Я приказываю вам вышвырнуть этот
сброд за ворота. Пусть защищаются в чистом поле.
- Любка, - вступился муж, - это ведь каждый третий защитник.
Испуганный громкими голосами горностай юркнул под покрывало, а в
следующий миг уже высовывал свою треугольную мордочку из рукава хозяйки.
- Нам не нужен такой третий, - сказала она, - измена перешагивает через
самые высокие башни. Пан Цхаккен...
Я поднялся и звякнул шпорами. Горностай зашипел на меня из рукава, как
василиск.
Но Крот уже сник. Он вдруг усмехнулся хозяйке:
- Ладно, пани. Простите меня. Хороши мы будем, начав драку между собой,
когда речь идет о спасении шкуры. Порознь будет плохо и вам, и нам.
Облако рассеялось. Ужин продолжался. Решили по пытаться завтра послать
Доминика лазутчиком, чтобы узнать, где враг.
Все остальное было подготовлено к обороне. Мы только не знали
численности врага. Как выяснилось, мятеж вспыхнул в окрестностях Зверина.
Оттуда не ушел ни один дворянин. Было это три недели назад, а первый слух
о бунте дошел с неделю, когда восставшие взяли Рогачек. И тогда уже во
главе их был этот Роман.
Скверно, очень скверно. Я никогда не верил людям, которые слишком долго
терпят. Когда их ненависть вспыхнет, она горит, пока не испепелит врага
или их самих.
И только теперь я узнал наконец, в чем дело, и про себя удивился
неблагоразумию Кизгайлы.
А рассказал мне все попик с неудобопроизносимым именем.
Оказывается, полтора года назад Роман предложил пану Алехне пятьдесят
битых талеров за то, чтоб он отпустил на волю свою холопку Ирину.
Они сидели и пили вместе, и Алехно спросил у Романа, зачем ему это. Тот
ответил, что, когда Ирина будет свободной, он попытается завладеть ее
сердцем и жениться на ней.
- Сердце, как я полагаю, тебе без надобности, ласковый пан, -
легкомысленно ответил неженатый тогда пан Алехно.
- Однако же ты принес свое к ногам панны Любки.
- Это совсем иное дело. Она знатного рода. А нобилю стыдно брать себе в
жены холопку.
- Женился ведь на дочери смерда муромский Петр, - сказал Ракутович.
- Рабы татар могут делать что им хочется.
- Не упрекай их, сосед. Похоже на то, что теперь пришла наша очередь
попасть в рабство. Варшава задушит нас, мы потеряли память. И неизвестно,
чье рабство будет более долгим.
- И все же это позор для нобиля - мешать свою кровь с холопской.
- Да уж позволь мне самому судить об этом.
- Слушай, Роман, - усмехнулся Алехно, - можно оставить сытыми волков и
целыми овец. Бери ее на сколько тебе нужно. Ты знаешь, я твой приятель и
сосед и никогда не потребую ее обратно. Мне очень не хочется, чтоб ты на
ней женился.
- Нет, - сказал Роман.
- Серьезно, возьми ее, если уж так захотел. Сделаешь ей ребенка и
успокоишься.
- А если она меня ненавидит?
- А кто спрашивает об этом у быдла?
- Неладно говоришь, сосед, - сказал Роман, - девушек этого "быдла" так
же нехорошо портить, как и всяких других. Это быдло откинуло и сбило
татарскую конницу, сидя на конях, взятых от сохи... Да и Ирина - достойная
уважения девушка.
- Ну и возьми ее себе, - засмеялся Кизгайла.
- Брать силой, брать в цепях - это надо не уважать себя.
- Да кто же тебе велит силой? Ты улести ее подарками.
- И все равно она подневольная. Я так не хочу. Скверно это. Надо, чтобы
по любви, иначе какая же тут радость?
- Гм... Так ведь ты ее в другую неволю тянешь. Ежели дознаются в
округе, что ты ее выкупил, она снова будет чувствовать себя связанной. И
собака хвостом виляет, когда кинешь ей кусок.
- Вот и хочу тебя просить, чтобы ты отпустил и молчал. Будто бы сам
отпустил.
Кизгайла немного подумал.
- Нет, не отпущу, - сказал он. - Хочешь - бери, не хочешь - не бери.
Нобилю нельзя жениться на холопке.
Он заупрямился, и Роман уехал обиженный. Еще раз он попытался завести
разговор об этом и снова просил Кизгайлу, но тот стоял на своем.
После этого Роман перестал бывать у Кизгайлы. Тот переполошился, да и
соседи стали косо поглядывать на него. Кизгайле совсем не хотелось
враждовать с Ракутовичами, и он решил отпустить Ирину на свободу. Но
вот-вот должна была загреметь на все воеводство свадьба Кизгайлы с панной
Любкой, неожиданно согласившейся выйти за него замуж. И он, как
почтительный жених, спросил у невесты совета, нужно ли давать Ирине
вольную.
Любка уже была почти полной хозяйкой. Она вдруг встрепенулась вся и
холодно сказала:
- Нет.
Он увидел ее холодное лицо, сощуренные глаза, глядевшие в сторону.
- Нет, - повторила она. - Нобиль и холопка? Если ты это сделаешь, обо
мне можешь и не думать.
И Алехно не поехал к Ракутовичу.
А вскоре после свадьбы Кизгайлы с Любкой к нему примчал на коне
двоюродный брат Романа, Якуб.
- Алехно, - умолял он Кизгайлу, - ради мук Христовых сделай это, если
не хочешь, чтоб Роман умер. Он совсем лишился ума, мы вынесли из его
покоев все оружие. Он вопит, как грешная душа в аду, и осыпает бранью
короля, Литву и поляков. Он грозится разнести все. Ты знаешь, он и прежде
ненавидел притеснение, на которое нас обрекают. Теперь он ненавидит его
стократ. И тому причиной эта твоя девка. Отпусти ее. Понимаешь, я еще не
видел, чтоб человек так любил и скорбел.
- Нет, - вновь сказал Алехно, и сказал он это не своими устами, а
устами жены.
- Ты знаешь, - продолжал Якуб, - он кричит, что нынешние выскочки
сделали такими тяжкими цепи холопства, что вскоре станут холопами и паны,
весь народ... Алехно, он не ест, и не пьет, и не спит по ночам. Отпусти!
- Нет, - сказал Алехно.
- Ну хорошо же, - вскипел Якуб, - ты будешь повинен в гибели двух душ.
Его и этой девки, потому что она тоже сохнет по нем, я знаю. Позор тебе,
Алехно! Деды часто женились так, как хочет Роман. И эти новые порядки нам
не по нраву.
- Нет, - сказал Алехно.
- Хорошо же, - и Якуб бросил на стол корд [короткий меч], - тогда
слушай, Алехно. Ракутовичи тебе объявляют вражду. Берегись.
Кизгайла поговорил еще раз с женой, но та упрямо стояла на своем. А
через месяц Якуб, тревожась за угасающего брата, вызвал Алехно на бой и
был убит.
Смерть брата немного протрезвила Ракутовича. Он встал на ноги. И никто
не знал, что он думает. Напуганный этим недобрым молчанием, Кизгайла решил
напасть на одну из весей соседа, чтоб ускорить решающую встречу.
По дороге туда он был ранен стрелой из крестьянского самострела.
Стрелял парень из охраны Якуба. Мстил за погибшего.
Загоновые дворяне [загоновая шляхта - мелкопоместная; иногда - шляхта,
имевшая землю, но не имевшая слуг; зачастую, сама была чем-то вроде
воинов-слуг у богатых дворян; зависела от них и в случае чего должна была
помогать им; в частности, когда хозяин шел в "наезд" (набег)] отступили,
увозя с собой Кизгайлу. Он долгое время отлеживался в Кистенях, никого к
себе не впуская.
И вот теперь мужицкие орды возглавил этот человек, смертельный враг
моего господина.
Я плюнул, выслушав эту историю. Когда в дело вмешивается баба, добра не
жди. И охота ему была спрашивать совета у жены.
Но все равно она была красива, а этого Ракутовича я не понимал.
Только безумец мог требовать себе цепей на шею, когда ему предлагают
такую благодать.
"Не мое дело. Мое дело драться", - решил я.
Между тем меня позвал капитан.
- Слушай, дружок, - сказал он, - я сейчас отлучусь на небольшое время,
а потом мы с тобой поговорим, как поддерживать друг друга во время
вылазок, когда придет хам.
- А нужны ли эти вылазки? Нас мало.
- Зато мы в железе. Один латник стоит тридцати мужиков.
Я знал, что это так, но все же посоветовал вылазок не делать.
- А зачем тогда конница в четырех стенах? - рассмеялся он. - Да и хлеб
я получаю не за сидение. Платят - скачи и секи.
- А если это неразумно?
- Пла-атят, - протянул он, будто этим убедил меня, и вышел.
Я подождал немного и пошел за ним. Мне было интересно посмотреть, каких
людей он отправляет из крепости накануне осады.
Переходами я прошел на галерею, что выходила во внутренний двор. Я
думал, что один здесь, но, присмотревшись, заметил в другом конце галереи
хозяина с женой. Тогда я нашел место потемнее и там облокотился на перила.
Внизу ярко пылали факелы, освещая десяток телег. Будущая охрана -
человек тридцать верховых дворян, закованных в латы, и пять кирасиров -
держалась немного правее, у ворот. Из низкой двери, ведущей, видать, в
какое-то подземелье, доносился лязг молота - разбивали цепи.
А потом из этой двери начали выводить людей - оборванных, обросших. Они
едва шли.
Вывели десять человек.
Десятую я не сразу и заметил, такая она была худенькая. Вышла сама и
сама села в десятую, последнюю телегу. За нею показался закоптелый
замковый кузнец с зубилом и молотом в руке.
Факел, что держал в руках шляхтич, бросал дрожащие отсветы на эту
девчонку в белом. Я сверху видел волосы, которые казались медными, а на
самом деле были, по-видимому, пепельно-золотистыми. И лицо ее сейчас
отливало бронзой, а обычно было, конечно, бледным, как у всех, сидящих в
подземелье. Мне стало не по себе. Мало души в людях, вот что скажу я вам.
И удивительно только, как это бог еще терпит наши грехи и наше
бессердечие. Наверное, благодаря немногим праведникам. Да вот только где
они?
- Готовься! - скомандовал капитан.
Всадники начали собираться возле телег, громыхая подковами, звякая
оружием и перекликаясь.
Я все смотрел на эту худенькую девушку. Обиднее всего, что и ноги у нее
были хороши, и все остальное, и движения красивы, а это самое прекрасное в
женщине, если не считать глаз. Нельзя таких под замок.
- Пан, - крикнул кузнец, - уже все раскованы. К возам приковывать не
надо?
- Не надо, - сказал Кизгайла.
И тут девушка подняла на него глаза, и я видел ее лицо. Брови в крутом
изломе, большие серые глаза, как у оленя, глядящего на охотника влажно,
беззащитно и сдержанно. А рот великоватый, и нос не совсем ровный.
Неправильное обличье, и все равно таких не забывают.
И догадка, словно игла, кольнула в сердце: "Ирина". Так вот кого они
вывозят? Не хотят рисковать. Думают, что Ракутович полетит выручать и
снимет осаду. Негоже, паны, негоже.
А у нее ресницы задрожали и рот приоткрылся.
- Радуйся, пан, радуйся, пани Любка, загубили вы мою жизнь. Да, видать,
летит сокол, раз вороны взграяли с испугу.
- Двигай! - махнул рукой пан.
И загрохотали по плитам телеги, заметалось пламя факелов. И стало все
это похожим на бесовский шабаш.
А лицо пани Любки стало совсем страшным, даже зубы оскалились не как у
человека. И уж когда телеги начали втягиваться в ворота, оттуда долетели
слова:
- Иуда. Запродажный. Продал веру, братьев продал. Пусть сгинет твой
род...
Остальные взвыли на телегах, - многие, наверное, и говорить разучились.
Но начальник стражи выстрелил несколько раз бичом, и наступила тишина.
А Кизгайла, услышав последние ее слова, стал таким страшным, каким я
никогда не видел человека: скулы обтянуты, глаза безумные, губу закусил.
Любка положила ему руку на плечо - сбросил. И сразу сгорбился.
А от ворот, из-под самой арки, еще долетел тот же голос, тихий и музыке
подобный:
- Сдохни, Кизгайла.
Потом упала за ними решетка. Будто отрезало.
И я не вынес, пошел в свою комнату.
Завалился на постель с сапожищами - нарочно - и стал глядеть на свечу и
думать на своем языке. Я начал слишком жалеть этих чужих людей и, когда
жалею, думаю по-ихнему. А это не к добру.
Я ведь только уроженец кантона Швиц. И наемник. Я служу за деньги, и не
мое дело судить того, кто мне платит. Вот когда он перестанет мне платить,
я его самого продам, чтоб заплатить моим парням, да еще и проломлю ему
череп - за бесстыдство.
И надо, надо думать на своем языке не только в бою. Боже, как давно я
отрезан от родины, и нет мне туда возврата.
Уже девять лет. Даже пятнадцать.
Девять лет назад я понял, что в Германии мне и моим парням нечего
делать, что там стало просторно для трусости, вероломства и скаредности. А
мы холодны на поле боя и вскипаем, когда нам не платят.
Кроме того, эти немцы называли нас зобастыми чертями и белыми неграми,
хотя ни зобастых, ни альбиносов среди нас не было, а были все такие парни,
что один мог отдубасить троих уроженцев колбасного края.
Нам все это обрыдло, и мы подались сюда. Когда деньги в руках - не все
ли равно, какое небо над головой?
И вот я здесь и даже немного стал понимать этих людей (до конца их,
по-видимому, и сам господь бог не понимает).
У них холодные зимы, жгучие лета и в крови то мороз, то огонь. Они
верны, как немцы, но более безрассудны и яростны в драке.
Но самое поразительное - их смерть.
Когда умирает испанец, это ужасно. Я не видел более достойного жалости
зрелища. Он мужествен и жесток, но тут он дрожит и целует ковчежец с
мощами. У них, да еще у тех, что на юг от реки По, беспощадный и
неумолимый бог, чистилище и пламя. Когда умирает швейцарец, немец или
француз-гугенот, он умирает терпеливо, ибо надеется на милосердие, раз уж
он раскаялся.
А эти умирают спокойно, - за них заступается божья матерь, - так
спокойно, будто у них закадычные отношения и с богом, и с чертом. И мне
кажется, что они не очень-то верят в то и другое. Вслух я этого, конечно,
не скажу: слишком уж смердит на земле паленым.
Я не видел более незлобивого, добродушного и компанейского народа. И я
не встречал худших правителей, чем те, что стоят над ним. Они взяли худшее
у Литвы и шляхты, не польстившись на их достоинства и потеряв свои.
Если б я был здешним королем, мое царство было бы длиннее
евангельского. Здешним людям очень мало надо: каждый день только ломоть
хлеба с салом да их ужасная водка по праздникам. И еще доброта. Если к ним
добр - они сделают все. Даже если не будет сала и водки, одно уважение.
А те, кто поставлен над ними, - бедная девочка, бедные серые глаза! -
те, кто поставлен над ними волей Сатаниила, по неразумности и корыстолюбию
своему давно перестали их уважать, а теперь отнимают у них хлеб, и дрожат
от страха в замках, и тратят большие деньги на немецких, шведских и
венгерских наемников, потому что свои люди не хотят их защищать.
Я, конечно, не говорю о швейцарцах. Господ на то и создали, чтоб они
нам давали хлеб насущный, если уж его не могут дать нам наши ледники.
Ах, земля ты, земля, чужая и как будто уже чуток и своя! Неладно,
неладно что-то на тебе. И верится, скоро все тут затрещит.
Я перевернулся на спину и снова незаметно стал думать по-ихнему.
Спохватился, но оставил: лень было. Да о таком по-нашему и думать нельзя.
Тяжелые наступали времена. Развелось множество нищих, юродивых,
разбойников. Огненные столбы гуляли по небу, чего отродясь не было.
Росло угнетение, и голод детей, и бесчестье взрослых. И в эти тяжелые
годы люди начали верить в такое, от чего прежде открестились бы и забыли.
Белорусы ожидали прихода мужицкого Христа. Евреи - мессию из Турции.
Первые знали, что мужицкий Христос уже здесь, но пока не объявился. Знали,
что уже и конь для него растет в мужицкой хате - пока еще жеребенок,
белый, а глаза, грива и хвост золотые. И кто-то его уже видел и болтал об
этом в корчме.
- Скоро появится, ожида-айте. Если только антихрист раньше не придет.
Антихриста тоже можно было ожидать, больно уж много стало несчастья,
больно уж злы стали люди.
Недаром столбы по небу играли.
А еще тогда же происходили необъяснимые события. В Могилеве, как и на
всем пространстве Белой Руси и Литвы, неведомо кто и каким образом
оставлял непрочтимые письмена красного цвета на церквах, костелах и других
строениях на высоте в несколько саженей, куда сущему и не достать, и в
закрытых на замок сундуках; а также непонятным способом были стрижены
овцы, у мужчин - бороды, а у женщин - косы.
Надвигался мрак.
Беспросветный.
2
И жесток же был наш тятенька,
мужицкий царь.
Он бояр да князей повываживал.
Песня
Мне не удалось проспать до утра.
Была еще ночь, когда меня разбудил сам Кизгайла. Я зажег свечу и,
натягивая одежду, бросил взгляд на него. Лицо было бледное, все в
испарине, искаженное. И в глазницах от свечи тени.
"Трусит? - подумал я. - Нет. Ненавидит? Нет. Боится, но ненавидит
больше трусости, вот что. Но почему?"
Однако думать об этом не было времени. Я спешил.
- На стены, - сказал хозяин.
Через несколько мгновений мы бежали к Жабьей башне, выходившей на
Княгинино поле.
Тревоги пока еще не было заметно ни среди прислуги, ни среди солдат. На
забрале возле башни стоял воротный страж и с ним еще человек, женщина, как
я позже узнал, его вдовая дочь Дарья. Оба молчали и вглядывались куда-то в
ночь. Мы стали рядом с ними.
Луна, уже низкая и багровая, клонилась к далекому лесу. От всех, даже
самых маленьких, пригорков легли огромные тревожные тени. И лишь крохотные
лоскутки поля были озарены неуверенным оранжевым светом.
- Что там? - почему-то тихим голосом спросил я.
Дарья молча подняла руку, указывая ею вдаль.
Однако ночь была спокойна, лишь где-то слышалась песня коростеля.
- Она и услышала, - сказал охранник, - я-то сам глуховат стал.
- Да что такое? - снова спросил я.
- Визжит, - сказала Дарья.
- Дергач? - полувопросительно сказал господин.
- Нет. Визжит, - сказала она.
- Хочешь сказать "скрипит"? - спросил Кизгайла.
- Визжит.
Я знал, что местные люди иногда не находят слов, что не мешает им быть
неплохими людьми. Одна девушка, объясняя мне цвет сукна, сказала:
"Кармазиновый, зелененький, как василече
...Закладка в соц.сетях
