Жанр: Электронное издание
gipsking
... ленивого снисхождения:
- Бросайте оружие, что ли.
- Нет, сынок, - ответил я, - не ты нам это оружие дал, не тебе и такой
приказ давать.
- Не валяй дурака, пожалей хлопцев.
И вдруг откуда-то с высоты, с балюстрады, послышался безжизненный
голос:
- Сложи оружие, Конрад, я разрешаю. Ты сделал все, что мог.
Это был голос Кизгайлы. И я увидел пана на балюстраде. А за ним стоял
Доминик с копьем. И Доминик бросил сверху к ногам Лавра ключ и крикнул:
- Держите! Я закрыл дверь в угловой покой.
- Какой покой? - взметнул брови Лавр.
- В тот, откуда подземный лаз.
Я опустил голову. Странное творилось здесь. Господин хотел удрать,
бросить нас наедине с разъяренной толпой, а склоненный им к католичеству
мужик, его опора, не позволил ему этого сделать. И тогда я наступил ногой
на свой клинок и сломал его, а куски бросил к ногам Лавра.
Нас обезоружили. Мужики, наверное, разорвали бы Кизгайлу на месте, если
бы в это время не заскрипели ворота и не загремели цепи опускаемого моста.
Я увидел прямо перед собой дорогу, толпы народа по обе стороны и всадника
на белом коне, который ехал к воротам. Лицо его было измазано копотью,
багряный плащ разодран, но глаза пылали огнем, вселяющим ужас.
Народ выл. Я видел измордованные лица, по которым текли слезы, видел
лица яростные. Но и на те и на другие было страшно смотреть.
- Роман! Пахарь божий! - Рев становился невыносимым. - Спасай! Дай
оружие! Рай возводят на нашем горе! Спаси нас! Спаси!
Я увидел, как несколько человек бросились целовать следы от копыт его
коня, и, честное слово, это не было смешно. А он кричал в ответ своим
страшным трубным голосом:
- Православные, все ваше! Земля - ваша, хлеб - ваш, вера - ваша! И
дубины ваши! А этим нечестивцам - меч!
Но даже его голос заглушил рев и крики "спаси!". Когда он миновал арку
ворот и въехал во двор, к ногам его коня стали швырять связанных
шляхтичей, всех, кто уцелел после битвы на крепостных стенах.
А народ все вопил, и тут я впервые услышал, как выкрикнули то его имя,
которое через месяц стало крылатым:
- Багряный властелин! Багряный воитель!
Конь мерно ступал между телами, и копыта звонко били о камень. Белый
конь с золотистыми глазами. А этот сидел на нем словно влитый. Видел я
гриву непослушных блестящих пепельных волос, отливавших золотом, емкий
череп с большим лбом, твердо сжатый большой рот, жесткие желваки на щеках,
прямой и слегка вздернутый нос.
Облик, наводящий трепет. Но, пожалуй, страшнее всего были глаза
непонятного цвета - то серые, то стальные. То золотистое что-то в них
промелькнет, то даже зеленоватое, бешеное. Длинные, светлые, непонятные
глаза.
И эта голова была откинута назад, как в неимоверной гордыне, а жилистая
рука властно сжимала поводья. Конь чувствовал эту руку и шел послушно,
дрожа каждой жилой, кося бешеным глазом и прядая ушами.
Потом я узнал, что эта горделивая посадка головы у него от рождения, а
взгляд - от неостывшего опьянения недавней битвой, но тогда он показался
мне таким ужасным, что я затрепетал за каждого брошенного к его ногам.
Конь остановился среди поверженных тел. А он сидел и глядел на меня.
- Наемник, - улыбнулся он. - Но ты хорошо дрался. Развяжите их.
Народ бросился исполнять его приказ.
- Хочешь служить мне?
- Нет, пан.
- Называй по имени.
- Нет, Роман.
- Правильно, негоже от побежденного хозяина сразу переходить к
победителю. Ты еще не до конца запродал душу. Тогда вот тебе приказ:
стереги покои.
И возвысил голос:
- Грабежа не будет, люди. Лавр, подсчитай хлеб, серебро, скот. Раздели
на две половины. Одну пусть возьмут мужики и разделят по бедности. А от
другой половины третью часть отдай на оружие и харч, а две трети подели
между семьями тех, кто брал замок. По храбрости. И не забудь тех, кто
погиб у фальшивых лестниц.
Умолк на миг.
- Замок не взрывай. Он нам еще может пригодиться.
Народ ответил радостным ревом. Полетели в воздух магерки [войлочная
шапка с завернутыми краями] и шапки из волчьего меха.
- А с этими что делать, Роман? - спросил мужик с рогатиной.
- Шляхта, - будто впервые заметив, сказал победитель. - Поглядите, что
у них на шее. С православным крестом - оставьте заложниками. У кого
римский агнусек... [агнусек - агнец божий, католический нашейный знак]
Он замялся.
- Пусть мужики и среди православных, и среди католиков отыщут злых.
Отдаю их в ваши руки. Добрых - отпустите на все четыре ветра и возьмите
слово не причинять зла. Пусть крест целуют. Остальных - в заложники.
Началась кутерьма. Вскоре меньшую часть пленных увели за ворота -
подальше от греха. Осталось человек сорок, и среди них Крот.
- Поставьте их на колени, - сказал Ракутович, - пускай и они на мужиков
снизу поглядят.
Крот сопротивлялся яростно, как мог. Налитое кровью лицо выборного
стало просто страшным, когда его поставили на колени.
- Сволочь продажная, голубой крови изменил! Ну, держись Роман! Забыл,
кто в стране становой хребет? Нобили, боярство, дворяне. Думаешь, они тебе
простят?
- Ваше прощение - псу под хвост, - загремел Ракутович. - Мужик -
становой хребет всему. А вы его в ад ввергли.
Крот выгибался в дюжих руках, пытаясь подняться. Он уже не кричал, а
хрипел:
- Иуда! Не мужицкая ли кукушка побывала в твоем гнезде? Иуда!
На лбу Ракутовича вздулась жила. И такого голоса я еще никогда не
слышал. Поначалу тихий, он в конце возвысился до трубного:
- Аспид. Василиск. Выползень змеиный. Ты-то много ли понимаешь в чести?
Ваша честь в Варшаве королю Сигизмунду пятки лизала. Ваша честь московских
единоверцев под Оршей разгромила и подвергла страданиям смертельным. Ваша
честь своих белорусов на дыбу вешает. До чего вы народ русинский, божий
народ, довели в подлости своей? Дев на чужацкое ложе швырнули. Краину всю!
Слезы ее вам сердце не тяготят?! Веру сменили, христопродавцы! Народ
предали, торгаши! Своими руками удавку на него свили да сами и накинули. В
унижении, в угнетении он к небу вопиет, а вы ликуете! - И захрипел: - Я
предал дворян, а ты предал край. Мне гореть, а тебе паки. Да меня, может,
еще и помилует бог, видя, что виски у меня от терзаний седеют. А тебе -
нет пощады.
- Да не печалься ты так, - жалостно сказал мужик. - Говори, что делать
с ними, и концы.
- Твоя правда, - сказал Роман, - ведите их за стены. Под корень.
Толпа забурлила, волоча под арку полоненных. Тишину пронзил чей-то
истошный вопль. И все смолкло.
Смолкло потому, что под арку из-за стен направлялось медленное
молчаливое шествие. На плечах крестьян плыли носилки с телом Петра.
Распростертый на них, огромный, с запрокинутым подбородком и
разметавшимися волосами, он медленно плыл ногами вперед. Лат на нем не
было. Черно-зеленый плащ прикрывал колени.
Обнажились головы. Роман сдавленным голосом спросил:
- Панцирь где?
- Сняли, батюшка.
- Правильно. Живому живое. У нас мало.
Подъехал к носилкам, наклонился:
- Прости, брат. Не уберег я тебя. А теперь - спи. Всем спать... Многим
- скоро...
И, подняв голову, обвел шляхту посветлевшими, жестокими глазами. Потом
скользнул взглядом по группе людей в серых рясах, смирно стоявших возле
стены. Рядом с ними переминался с ноги на ногу служка с баклагой у пояса.
- И вы здесь? Приползли, гады. Долго же вам позволяет бог своим именем
прозываться.
Когда он целовал покойника в лоб, я увидел, как дрожали его губы.
- Падаль целует, - донесся выразительный голос из толпы дворян. - Скоро
сам падалью станет.
Ракутович поднял голову, оглядел пеструю от парчи толпу.
- Плахи сюда, - свистящим шепотом сказал он и вдруг взорвался: -
Плахи!!! Пой поминальную, поп! И вы, серые рясы, пойте! На своем
дьявольском наречии!
Иакинф запел. К небу понеслись звуки заупокойной обедни. А от стены
тихо и сдавленно зазвучали неслаженные басы:
- Dies irae, dies ilia, bies magna et amara valde [день гнева, день
слез, день величия и горечи (лат.)].
Крестьяне притащили уже три сосновых колоды и бросили их у копыт белого
коня. Но Ракутович вдруг опустил голову.
- Ладно. Не надо плах, - сказал он. - Не нам марать топором руки. Эта
сволочь не смелее женщин... Возьмите их, мужики.
Дворян потащили под арку. Большинство из них молчало, понимая, что
пожинают свой посев.
- А этого куда? - спросил пастух в волчьей шапке, указывая на Кизгайлу,
которого уже свели с балюстрады вниз.
- Этого не трогать.
- Дайте мне его прикончить, - попросил пастух, - из-за него брата моего
повесили.
- Знай свое место, Иван, - сухо произнес Ракутович, - это мой враг, не
твой.
Два врага смотрели друг на друга. И у одного не было в глазах страха, а
у другого - злости. Кизгайла стоял приосанившись, полный достоинства,
понимая, что его уже ничто не спасет.
- Ну вот, - сказал Роман, - ты думал, я не доберусь до тебя, Кизгайла?
А я здесь, и я разгромил твое гнездо.
Один ветер шевелил каштановые волосы Кизгайлы и гриву Ракутовича, и
Кизгайла дышал этим ветром и ответил не сразу:
- Почему ты не вызвал и не убил меня тогда?
- Вас всех нужно под корень - вот что я подумал тогда... Где Ирина?
- Ты не найдешь ее. Роман. Она тебя никогда, никогда не увидит. Родом
панским на земле клянусь. Я отправил ее далеко, куда ты не дотянешься.
- Я дотянусь... Как до тебя дотянулся.
- Ты и без этого покарал меня. - На лице Кизгайлы я увидел ту самую
маску, что и ночью, когда Ирина бросала ему проклятия. - Так убивай уж до
конца. - Улыбнулся: - Только для меня трех плах много. Роман. Все три
кровью одного не напоишь.
- Я не буду сечь тебе головы. Я просто сделаю то, чего не сделал тогда.
Принимай вызов. Лавр, дай ему коня.
Глаза Кизгайлы загорелись.
- А если я тебя свалю?
- Тогда ты будешь свободен. С женой. Слышите, мужики?! Я даю слово.
Кизгайла метнулся к гнедому коню, которого подвел ему Лавр, коршуном
взлетел в седло.
- Ну, тогда держись, Ракутович! Я тебе отомщу за дворянский позор.
Саблю мне!
- И мне саблю. Похуже. Чтоб потом не хвастался.
- Мужики, - заорал Лавр, тряся копной волос, - а ну, лезь куда повыше!
Очищай место.
Народ с галдежом и смехом полез на балюстраду, на лестницы, на забрало.
Отовсюду смотрели зверовато-добродушные усатые морды.
Коней развели по углам двора. Кизгайла, пригнув голову, шарил глазами
по фигуре врага. Ракутович спокойно ждал.
- Давай, - со смехом взмахнул рукой Лавр.
Тишину взорвал звонкий цокот копыт. Враги бросились друг на друга,
сшиблись, скрестили сталь.
Две голубые полосы затрепетали в воздухе.
Ловко уклоняясь от ударов, они метались по двору, задорно хакали при
каждом удачном ударе.
- Держись, Роман, - в экстазе выл Кизгайла, оскаливая зубы.
- И ты держись, - с затаенной ненавистью ответил Роман.
- Голубую кровь испохабил.
- Людоед. Напился девичьих слез. Вот тебе...
Звон оружия отдавался эхом в крепостных стенах и заполнял весь двор,
как на пиру у того греческого прохвоста, когда ударами в щиты приходилось
гонять птиц.
Роман уже два раза зацепил Кизгайлу. Оба раза мы хорошо слышали треск
лат. Наконец Кизгайла изловчился и рассек шлем Ракутовичу. Рана,
по-видимому, была неглубокая, но струйка крови просочилась через
подшеломник и медленно поползла к правой брови Романа, закапала на железо
нагрудника.
- Вот тебе и первая метка, - захохотал Кизгайла, - выхолостить бы тебя,
сукина сына.
И тут Роман, сжав зубы, коротким и сильным ударом отбросил правую руку
Кизгайлы в сторону.
Его сабля взметнулась и молниеносно скользнула вниз.
Мы услыхали Романов крик:
- За Ирину тебе, волкодав!
Раздался глухой удар. Тело Кизгайлы качнулось, потом медленно
перевернулось в воздухе и ударилось спиной о каменные плиты.
Сабля вылетела из непослушной руки и, звеня, запрыгала по камням.
Разгоряченный боем, со слипшимися на лбу волосами, над убитым
возвышался Роман. И я не заметил на его лице радости, обычной для
победителя. Он протянул вперед руку и хриплым голосом бросил одно слово:
- Пить.
Стоявший рядом с серыми монахами служка торопливо сорвал с пояса
баклажку и, заискивающе улыбаясь, стал наливать из нее вино в большую
серебряную чару, которую вытащил из-за пазухи. Потом трусцой подбежал к
Ракутовичу.
Рука Романа жадно схватила чару.
И тут Лавр снова удивил меня. Его скуластое красивое лицо стало вдруг
грубоватым и холодным. Он положил руку на локоть Ракутовича:
- Не пей, господин.
- Это почему? - Роман удивленно смотрел в серые продолговатые глаза
парня.
А Лавр уже перевел упрямый взгляд на одного из монахов. У того были
тоже серые, холодные глаза под тяжелыми верхними веками, и он спокойно
выдержал взгляд Лавра.
- Мальчик беспокоится, - с холодной насмешливой улыбкой сказал иезуит.
- Ну что же, дайте вино мне. Выпью я. Оно такое же чистое, как кровь
Христова.
- Дурья голова, - с грубоватой нежностью укорил Лавра Роман. - Кто же
будет шкурой рисковать? Соображать надо.
- Дайте. Дайте мне, - спокойно повторил иезуит.
- Ну нет. Ты не работал, тебе потом. - И Роман потянулся к вину.
- И все же не пей, - упрямо сказал Лавр.
Глаза его из-под длинных, как стрелы, ресниц смотрели подозрительно и
зорко.
- Чепуха.
- А я говорю - не пей!
И взмахом руки выбил чару из рук Ракутовича. Пунцовая, как кровь,
струйка скользнула по белоснежной шкуре коня. Звякнула чара. Расплылась по
камням красная лужица.
- Ну и вздую же я тебя сейчас, - сказал Ракутович.
- И всыпь. А ихнее вино все равно нельзя пить. Никогда.
- Глупый мальчишка.
В это время большая белая хортая Кизгайлы, темноглазая и дрожащая, как
пружина, подошла, стуча когтями, к всаднику и, сладко прижмурясь, лизнула
лужинку языком. Потом легла, положила длинный щипец на сложенные крестом
лапы и зажмурилась, вздрагивая бровями.
- Видал, - качнул головой Роман, - у пса понятия больше.
Лавр продолжал смотреть на иезуита. Потом подошел к хортой и пнул ее
ногой. Та, словно ватная, осунулась на бок.
- Видал, - передразнил Лавр. - У пса понятия больше, чем у тебя,
батька.
Ракутович не обратил внимания на дерзость. Он смотрел на животное, в
мгновение ока убитого ядом. Потом перевел взгляд на иезуитов:
- Что же вы, святые отцы, медленного яда не взяли? Чтоб через неделю
убил. Не нашлось? Кабы знали - приготовили бы?
Ресницы-стрелы Лавра сердито дрожали. Он, нахохлившись, смотрел на
монахов. А иезуит улыбнулся и по-прежнему спокойно ответил:
- Да, сорвалось. Не удалось избавить этот несчастный край от лишней
смуты. Но тебя ничто не убережет, Роман. При желании и в яйцо можно
положить отраву.
И улыбка у него была умной, язвительно хитрой и в чем-то даже
привлекательной.
Роман посмотрел на него тоже с улыбкой, которая, однако, сразу исчезла.
- Молодец.
Я не понимал, чем может окончиться эта сцена, но в это время Доминик
подвел к Роману пани Любку и капуцина Феликса.
- Решай и этих сразу, батька, - мрачно сказал он.
- С бабами не воюю, - бросил Роман.
Любка смотрела на него каким-то незнакомым мне широко открытым
взглядом.
- А с этим? - спросил Доминик, подталкивая Феликса.
- А что с этим? - с иронией спросил Ракутович.
- Ты, господин, разве не видишь, кто это?
- Вижу. Тихий пьяница.
Иакинф бросился к собутыльнику и захлопотал вокруг него. С рук Феликса
соскользнули веревки, и капуцин широко улыбнулся.
- Ну вот, ну вот, - задыхаясь, лепетал Иакинф, - помилуй мя, господи,
да и на алтарь твой тельцы.
А Роман, уже не обращая внимания, повернулся к Лавру:
- Ты прости мне мой грех. - И указал рукой на иезуитов: - Бери их.
Лавр. Волка не всегда убивают, но змее размозжить голову нужно непременно.
Сурово и твердо бросил:
- На зубцы.
3
...И если жена осталась вдовой без детей,
крепящих дом, - дай ей по сердцу милого на
час краткий, дабы не положил бог предела
дому и роду мертвого... Но не для врага дай,
ибо проклянет тебя земля, и дом, и народ
твой.
Древний белорусский закон
Поздним вечером этого дня я стоял на вахте у двери библиотеки. Этот
приказ дал мне сам Роман. Пани Любка добилась через Лавра беседы с
господином и вскоре должна была прийти. А караулить их должен был я, и я
сообразил, что они не хотят, чтоб об этом знал кто-то из своих.
Дверь была прикрыта неплотно, и я мог видеть темный дуб стен, книги в
нишах за деревянными решетками, тяжелый восьминогий стол, огромный глобус
и звездную сферу, схваченную блестящими медными обручами.
Тут был покой, мир и книжная пыль.
А переведя взгляд правее, я видел в узкое окно замковый двор, костры,
разложенные на плитах, вооруженных крестьян, залитых багровым жидким
сиянием. Оттуда доносилась тихая и жутковатая песня о надвигающейся туче и
наступающем турецком царе. И лица тех, кто пел, были задумчивые и, как
всегда у поющих, красивые. Но я ведь знал, как они бывают страшны.
Песня. Огонь. Косы.
И это была жизнь.
А в библиотеке Роман говорил Лавру:
- Ну, убил. И все же так жаль дурака, как будто не сгубил он моей
жизни... Вместе голубей в детстве гоняли. Угораздило же его оборотнем
стать, людей мучить. И мучил, может быть, потому, что совесть была
неспокойна.
- Не о том ты кручинишься, - холодно сказал Лавр. - Уж слишком ты,
дядя, сердцем к бархатникам прирос.
Ракутович долго молчал. Потом вздохнул:
- И тут твоя правда. Душа разрывается. Кричал сегодня, что мужик хребет
всему. И знаю, что это так. И знаю, что его правда, потому что никто так
не страдает. А сердце липнет и липнет к этим. С ними скакать на коне
учился, с соколами охотиться, с ними впервые напился.
- Дуришь, - непочтительно оборвал Лавр, - а они тебя на каждом шагу без
вины твоей предавали. Они так и мечтают выспаться на твоей шкуре.
- Знаю. И все же, если б не были они перекати-полем, если б не
переметнулась вся эта свора к Варшаве и Риму, не пошел бы я с вами. Добром
бы их уговаривал быть добрыми с людьми.
- Их уговори-ишь, - протянул Лавр. - Разве что топором...
- Знаю, - сказал Роман. - Да с этим покончено. И хватит балакать.
- А Ирина? - не унимался Лавр. - Что сделали они с ней? Или, может, и
ее забудешь? Закрутишь с богатой?
- Не могу забыть. Верен ей. И нет мне забытья. Иди, Лавр. Иди.
Лавр молча прошел мимо меня в комнату напротив.
Некоторое время я слышал в библиотеке только гулкие шаги. Потом увидел
в щель господина: он подошел к столу и открыл книгу - не книгу, листы были
слишком разные, - скорее какие-то послания и грамоты, переплетенные в
общий телячий переплет.
Он читал, шевеля губами, и вдруг я услышал знакомые слова, слова
восьмилетней давности из прошения белорусского народа на сейм. Все знали,
кто его сложил.
И эти слова много у кого были на устах. Знал их и я.
- "Всему свету ведомо, - читал господин, - в каком был состоянии
славный древний народ за несколько перед сим лет; а ныне оный, подобно
возлюбленному богом народу Израильскому, с плачем о состоянии своем
вопиет: се мы днесь уничиженны, паче всих живущих на земли, не имамы
князя, ни вождя, ни пророка... и мятемся, как листья, по грешной земле..."
Господин встряхнул гривой волос. Закрыл глаза и читал, возможно, по
памяти:
- "Не довольно, что знаменитый народ русинский доведен до такой великой
беды и столь тяжкого утеснения, будучи бог весть за что гоним... лишили
нас еще и бесценного сокровища - златой свободы, - наглым образом присвоив
оную".
Голос Романа сорвался. Он бесшумно захлопнул кодекс и тихо произнес:
- Сказав такие слова, отречься от них. Эх, люди...
И еще тише, с каким-то жалобным детским недоумением спросил:
- Как же это ты мог, Лев? [Сапега Лев Иванович (1557-1633) - канцлер
Великого княжества Литовского (1589-1623), воевода Виленский с 1621 года,
гетман Великого княжества (1625-1633), староста Слонимский, Брестский,
Могилевский - одна из наиболее значительных личностей белорусской истории;
дипломат, военачальник, законовед - под его руководством было закончено
создание Статута Литовского, сборника законов, который действовал в
Белоруссии, на Правобережной Украине, в Литве, Польше; в 1631 году Сапега
перешел в католичество, что привело его к мучительному раздвоению
личности]
Поглощенный этой исповедью, я вздрогнул от неожиданности, когда узкая
женская рука опустилась на мое плечо. Передо мной стояла пани Любка,
накинув на плечи белый - в знак траура - платок.
- Можно к нему?
- Идите, пани.
Она вошла и прикрыла за собой дверь. Какое-то время я ничего не слышал,
но эта дверь была с норовом: вначале появилась узкая щель, потом немного
шире. Я не стал ее прикрывать: пускай себе стоит открытой, если ей так
нравится.
И я услышал мягкий, совсем не такой, как прежде, голос женщины.
- ...И бездетных выгоняют из поместья другие родственники. Кто защитит,
если защитники побиты?
- Почему же раньше не было?
Дверь открылась еще чуть пошире.
Сквозь открытую занавеску я увидел господина, сидевшего на широком
ложе, покрытом ковром русинской ручной работы, и женщину напротив, точнее,
ее голову, золотистую, слегка наклоненную вперед.
И женщина тихо сказала:
- Ты ведь ничего не знаешь. Через полтора месяца после свадьбы они шли
громить тебя, и стрела лишила его мужского достоинства.
Я только присвистнул. Да, невесело было Кизгайле. Вот почему он был
такой, когда Ирина проклинала его.
- Ну что же, - сказал Ракутович, и я увидел его огромные бешеные глаза,
- вы ведь и меня лишили любви, лишили рода... Гадюка он! Пусть угаснет его
род!
- Ты сам понимаешь, как это страшно, господин, - тихо сказала она.
- А что ты сделала для меня хорошего? - наклонился он к ней. - Убийство
Якуба? Упрямство? Выстрел в брата? Яд? Другой стер бы вас с лица земли.
Казалось, женщина вот-вот заплачет. Но я не слышал более трогательного
голоса, чем тот, каким она заговорила:
- А ты помнишь, как мы собирали купальницы и калужницы? Мне было
тринадцать, ты - немного старше. Ты привез меня в лес на своем коне. И я
чувствовала спиной руку, которой ты меня держал, такую твердую руку... Или
когда ты принес мне крылья сизоворонки, чтоб я могла нарядиться мятлушкой?
[мятлушка - лесное создание в древней белорусской народной поэзии; девушка
с крыльями бабочки или птицы - то же, что вила у сербов и фея у древних
бретонцев]
- Ты была мне как сестра... Но я не прощу вам с Кизгайлой, что вы под
замком держали Ирину.
- Тогда убей меня. Это все я.
- Я не воюю с женщинами, - сказал он, - я нобиль, и нас трое, чей род
остался.
И вдруг я услышал его шаги.
- Цхаккен, - сказал он, появившись на пороге (я стоял, повернувшись
спиной к двери), - позови Лавра.
Нахмуренный Лавр прошел в библиотеку, и я услышал голос Ракутовича:
- Видишь этого парня? Нравится он тебе?
- Да, он очень похож на тебя, Роман.
- А она тебе нравится?
- Да, пани очень пригожа.
- Так решай, если хочешь, я сейчас же, здесь сделаю его дворянином. Это
будет последний дворянин.
- Ты не хочешь выслушать меня, Роман, - с укором сказала она.
- А ты бери ее в жены. Будешь держать этот замок моей рукой на случай,
если нужно будет отсидеться.
Я видел упрямую спину Лавра. Потом этот молокосос вздернул подбородок и
с упреком, явно желая уколоть, сказал:
- Нет, господин. Куда уж вороне... Да и не хочу я дворянином быть.
И Роман понял упрек.
- Тогда иди, - сказал он сурово, - и жди приказа.
Они остались одни. А дверь по-прежнему была приоткрыта. Не очень-то они
заботились о сохранении тайны.
Теперь говорила пани Любка:
- Ты так и не понял меня. Ничего не понял. Ведь это я виновата во всем.
Я не позволила Алехну отдать тебе Ирину. Я не могла. - И я с ужасом
услышал слова, которые слетели с ее губ: - Тебя я люблю, ты единственный
мой, желанный... А ты не смотрел на меня: сестра и сестра. Кизгайла
спросил о моем согласии... Как я могла... своими руками отдать. - Голос ее
прервался. - Роман, прости мне мой грех. Это все я. Но я не могла иначе...
Роман молчал, сурово глядя в сторону. Я видел его крутой лоб,
нахмуренные брови. Потом он сказал:
- Другая никогда в таком не созналась бы. Одна ты... Поэтому и не могу
я тебя ненавидеть. И любить тебя это твое признание мне не помешало бы...
- Роман... - сказала она.
Он молчал, и она произнесла еще тише:
- Так возьми же ты меня. Неужели не понимаешь, неужели слепой?
- И тебе не противно, что я без любви буду лежать с тобой?
- Я люблю тебя, - сказала она. - Не все ли равно?
- А Ирина? - глухо спросил он.
- Ты ее не увидишь, господин. Их, наверное, уже заточили в темницу в
Могилеве.
Он встал и повернулся к женщине спиной. Она не видела его лица, но я-то
видел. У него были глаза оленя, зовущего любовь, которую погубил стрелок.
А он, не зная этого, все зовет ее, и в глазах недоумение, обида и
неутоленная нежность.
- Что же ты, господин?
- Нет, - сказал он. - Я с тобой не могу быть. Со мной ни одна не была с
той поры.
Голос его немного окреп.
- Но первое, о чем ты просила, я не помешаю тебе выполнить. Бери хоть
Лавра. Если ребенок родится в срок, никто не осмелится думать, что его
отец не Алехно. Не знаю только, зачем я делаю это. За твою правду? Или
жаль тебя? Или я глуп?
- Спасибо и на этом, - сказала она горько. - Не даешь любви, но даешь
хлеб.
Ракутович сделал шаг ко мне, остановился:
- Швейцарец, пропусти сюда этого парня. Мести не будет. Род не умрет, -
и добавил: - И может, да
...Закладка в соц.сетях
