Жанр: Электронное издание
gipsking
...ни. Рыгор припомнил, что, когда он вез девочку
домой, кто-то стрелял у прорвы. Мы погнали коней быстрее, потому что минуло
часов пять, ночь уже темнела перед рассветом. Вскоре мы услышали - где-то
ржал конь. Мы выехали на большую прогалину, заросшую вереском. Тут Рыгор
отметил, что кони дикой охоты развернулись в лаву и пошли наметом. А конь
хозяина несколько раз споткнулся, видимо, устав. - Голос Бермана вдруг
одичал и осекся. - И в конце прогалины, как раз там, где начиналась прорва,
мы увидели еще живого коня, который лежал со сломанной ногой и кричал так
страшно, будто человек. Рыгор сказал, что пан должен быть где-то здесь. Мы
нашли его следы, они тянулись от трясины. Я двинулся по ним, но они дошли до
коня и исчезли. Здесь, на влажной земле, были вмятины, словно человек упал.
И больше ничего. И никаких следов рядом. Охота свернула саженях в десяти от
того места. Или Раман вознесся на небо, или кони короля Стаха домчали к нему
по воздуху и захватили с собой. Мы подождали с полчаса, и когда наступила
предрассветная темень, Рыгор хлопнул себя по лбу и приказал мне нарвать
бересты. Я, шляхтич, подчинился этому холопу: он тогда имел такую надо мной
власть, словно магнат. Когда мы зажгли бересту - он наклонился над следами.
"Ну, что скажешь, пане?" - сказал он с видом явного превосходства. "Я не
знаю, зачем ему понадобилось идти от трясины, не знаю, как он туда попал", -
ответил я растерянно. Тогда этот хам расхохотался... "Он и не думал идти от
трясины. Он, уважаемый пан, шел в трясину. И ноги у него совсем не были
вывернуты задом наперед, как ты, возможно, думаешь. Он отступал, отступал к
трясине от чего-то страшного. Видишь, вот тут он ударился о землю. Конь
сломал ногу, и он перелетел через голову. Он, если хочешь знать, подвернул
ногу: видишь, след правой ноги больше и глубже, значит, он подвернул левую
ногу. Он пятился к трясине задом. Идем туда, там мы увидим, наверное, и
конец". И действительно, мы увидели и конец. Рыгор посветил факелом туда,
где был обрыв в трясину, и сказал: "Видишь, тут он поскользнулся". Я держал
его за пояс, а он наклонился с этого обрыва и затем позвал меня: "Гляди". И
тут я увидел голову Рамана, которая торчала из коричневой, масляной жижи
прорвы, и скрюченную руку, которой тот успел ухватиться за корневище
какого-то трухлявого дерева. Мы вытащили его с большим трудом, вытащили
мертвого: в этих безднах часто бьют подводные ключи и он просто замерз.
Кроме того, и сердце не выдержало, как говорил потом лекарь. Боже, на его
лице был такой ужас, который нельзя пережить и остаться живым! На руке у
него был какой-то укус, ворот оторван. Мы приторочили труп к седлу и
поехали. И вот не успели мы отъехать и тридцати шагов, как увидели: через
просеку плыли смутные тени коней. Было удивительно, что копыта не стучали. А
потом запел рог где-то совсем в другой стороне, и так'приглушенно, словно
сквозь вату. Мы ехали с трупом угнетенные, кони нервничали - они чуют
мертвое тело. И ночь была, ох какая ночь! И где-то пел рог дикой охоты.
Потом она появлялась лишь изредка. А вот теперь снова... Настает час мести.
Он замолчал, уткнув лицо в ладони, пальцы на которых, белые,
артистичные, были длиннее пальцев обычного человека раза в два. Я молчал, и
вдруг меня прорвало:
- Как вам все же не стыдно. Мужчины, взрослые мужчины! И не можете
защитить! Да пускай бы это был сам дьявол - деритесь, черт побери! И почему
не всегда появляется эта охота? Почему при мне еще не была?
- Даже если они появляются часто, они не приходят в ночи перед святыми
днями, а также в среду и пятницу.
- Гм, странные призраки... А в воскресенье? - У меня все сильнее росло
на душе желание дать по этой фарфоровой, вялой, безвольной морде, потому что
такие не способны ни на хороший поступок, ни на криминал - не люди, а трава
мокрица, что глушит грядки. - А в филипповки, на петровки они появляются,
если уж они такие святые привидения?
- На воскресенье Бог им позволил, потому что, если помните, Стах был
убит именно в воскресенье, - совершенно серьезно ответил он.
- Так что же он тогда такое, ваш бог? - гаркнул я. - Он что, стакнулся
с дьяволом? Он что, берет души невинных девушек, у которых крови того
Рамана, может, одна только капля!
Берман молчал.
- Четыре тысячи девяносто шестая часть крови Рамана в ее жилах, -
подумав, подсчитал я. - На что он тогда годится, этот ваш бог?
- Не кощунствуйте! - испуганно охнул он. - За кого вы заступаетесь?
- Слишком много чертовщины даже для такого дома, - не унимался я. -
Малый Человек, Голубая Женщина, а тут еще эта дикая охота короля Стаха.
Обложили и изнутри, и извне, чтоб он сгорел, этот дом!..
- Мгм, откровенно скажу вам, уважаемый пан, что я не верю в Человека и
Женщину.
- Их видели все. И вы тоже.
- Я не видел, я слышал. А природа звуков нам неизвестна. Да к тому же я
очень нервный человек.
- Видела хозяйка.
Глаза Бермана скромно опустились. Он поколебался и сказал тихо:
- Я не могу ей во всем верить... Она... ну, словом, мне кажется, ее
бедная головка не вынесла этих ужасов. Она... м-м... своеобразный в
психическом отношении человек, чтоб не сказать больше.
Я тоже думал об этом, поэтому смолчал.
- Но я тоже слышал шаги.
- Дикость. Это просто акустический обман. Галлюцинация, уважаемый пан.
Мы посидели молча, я чувствовал, что сам начинаю терять рассудок от
милых приключений, которые здесь происходили.
В ту ночь мне приснилось: бесшумно скачет дикая охота короля Стаха.
Беззвучно ржут кони, беззвучно опускаются копыта, качаются вырезные поводья.
Холодный вереск под их ногами: мчат серые, наклоненные вперед тени, и
болотные огни сверкают на лбах коней. А над ними, в небе, горит одинокая,
острая, как игла, звезда.
Когда я просыпался, я слышал в коридоре шаги Малого Человека и
временами его тихий жалобный стон. А потом опять была черная бездна тяжелого
сна, и снова скакала по вереску и трясине стремительная, как стрела, охота.
Глава четвертая
Жители Волотовой прорвы, видимо, не очень любили ездить на большие
балы. Я думаю так потому, что не часто бывает в таком уголке совершеннолетие
единственной наследницы майората, и все же через два дня в Болотные Ялины
съехалось никак не больше четырех десятков человек. Пригласили и меня, хотя
я согласился с большой неохотой: я не любил провинциальной шляхты и к тому
же почти ничего не сделал за эти дни. Не сделал почти никаких новых записей,
а главное, ни на шаг не продвинулся вперед, чтоб разгадать тайну этого
чертова логова. На старом плане ХVІІ столетия никаких слуховых отдушин не
было, а шаги и стоны звучали каждую ночь с завидной регулярностью.
Я ломал голову над всей этой чертовщиной, но ничего не мог придумать.
Так вот, впервые, может, за последние два десятка лет дворец встречал
гостей. Зажгли плошки над входом, сняли чехлы с люстр, сторож на сей раз
превратился в швейцара, из окольных хуторов взяли еще трех служанок. Дворец
напоминал нарумяненную бабусю, которая в последний раз решила пойти на бал,
вспомнить молодость и потом лечь в могилу.
Не знаю, стоит ли описывать этот шляхетский съезд? Хорошее и целиком
правильное описание чего-то подобного вы найдете у Фельки из Рукшениц,
незаконно забытого нашего поэта. Боже, какие это были возки! Старые, с
покоробленной от времени кожей, совсем без рессор, с колесами в сажень
высотой, но обязательно с лакеем на запятках (у "лакеев" были черные от
земли руки). Какие это были кони! Россинант показался бы рядом с ними
Буцефалом. Тощие, с отвисшей, как сковородник, нижней губой, со съеденными
зубами. Упряжь почти сплошь из веревок, зато кое-где на ней сверкали золотые
бляшки, что перекочевали сюда с упряжи "золотого века".
"Что это творится на свете, люди добрые? Когда-то один пан ехал на
шести конях, а теперь шесть панов на одном коне". Весь процесс панского
разорения уместился в одной этой насмешливой народной поговорке.
Берман-Гацевич стоял за моей спиной и отпускал язвительно-вежливые
замечания в адрес прибывающих.
- Взгляните, какая свирепа (свирепою на беларусском языке ХVІ столетия
называли клячу). На ней, наверное, кто-то из Сасов ездил: заслуженный боевой
конь... А эта паненка, видите, как оделась: словно на праздник святого
Антония. А вот, обратите внимание, цыгане.
"Цыганами" он назвал действительно необычную компанию. К подъезду
подкатила самая обычная телега, на которой сидела самая странная компания,
которую мне когда-либо приходилось видеть. Тут были и паны и паненки,
человек девять, одетые пестро и бедно. И сидели они на телеге густо, как
цыгане. И полог был натянут на четырех палках, как у цыган. Недоставало
только собаки, которая бежала бы под телегой. Это был захудалый род
Грыцкевичевых, кочевавший с одного бала на другой и так, главным образом,
кормившийся. Они были дальними родственниками Яноуских. И это были потомки
"багряного властелина"! Боже, за что караешь!!!
Потом приехала какая-то пожилая дама в очень богатом старинном
бархатном платье, уже довольно поношенном, в сопровождении худого, как бич,
молодого человека с явно холуйским лицом. Бич нежно прижимал ее локоток.
Дама надушилась такими дрянными духами, что Берман начал чихать, как
только она вошла в зал. А мне показалось, что вместе с нею кто-то внес в
помещение большой мешок с удодами и оставил его здесь на радость окружающим.
Разговаривала дама с самым настоящим французским прононсом, который, как
известно, сохранился на земле только в двух местах: в салонах Парижа и в
застенке Кобыляны под Воршей.
И другие гости тоже были прелюбопытные. Измятые или слишком гладкие
лица, жадные глаза, глаза измученные, глаза умоляющие, с "безуминкой". У
одного франта глаза были огромные и выпученные, как у саламандры подземных
озер. Я смотрел на церемонию знакомства из-за двери (некоторые из этих
близких соседей никогда не виделись и, наверное, не увидятся впредь - старый
дворец, может, впервые за последние восемнадцать лет видел такой наплыв
гостей). Звуки плохо долетали до меня, потому что в зале уже дудел оркестр
из восьми заслуженных инвалидов Полтавской битвы. Я видел замасленные лица,
которые галантно улыбались, видел губы, что тянулись к руке хозяйки. Когда
они наклонялись, свет падал сверху, и носы казались удивительно длинными, а
рты - провалившимися. Они беззвучно расшаркивались, склонялись, бесшумно
говорили, потом улыбались и отплывали в сторону, а на их место плыли новые.
Это было как в страшном сне.
Они оскаливались, будто выходцы из могил, целовали руку (мне казалось,
что они сосут из нее кровь) и беззвучно плыли дальше. А она, такая чистая в
своем белом открытом платье, лишь краснела изредка спиной, если какой-нибудь
новоявленный донжуан в плотно облегающих панталонах припадал к ее руке
слишком пылко. Эти поцелуи, казалось мне, пачкали ее руку чем-то липким и
нечистым.
И только теперь я понял, какая она, собственно говоря, одинокая не
только в своем доме, но и среди этой шатии.
"Что мне это напоминает? - подумал я. - Ага, пушкинская Татьяна среди
чудищ в шалаше. Обложили, бедную, как лань во время охоты".
Здесь почти не было чистых взглядов, но зато какие были фамилии!
Казалось, что я сижу в архиве и читаю старинные акты какого-нибудь Пинского
копного суда.
- Пан Сава Матфеевич Стахоуски с сыновьями, - оповещал лакей.+
- Пани Агата Юрьевна Фалендыш-Хобалева с мужем и другом дома.
- Пан Якуб Барбарэ-Гарабурда.
- Пан Мацей Мустафович Асанович.
- Пани Ганна Аурамович-Басяцкая с дочерью.
А Берман стоял за моей спиной и отпускал замечания.
Он впервые за эти дни понравился мне, столько злости было в его
высказываниях, такими пылающими глазами встречал он каждого нового гостя и
особенно молодых.
Но вот в глазах его промелькнуло нечто столь непонятное, что я невольно
глянул в ту сторону, и... глаза мои полезли на лоб: такое странное зрелище я
увидел. В зал по ступеням скатывался человек, именно скатывался, иначе это
назвать было нельзя. Человек был около сажени ростом, приблизительно как я,
но в его одежду вместилось бы три Андрэя Беларэцких. Огромный живот, ноги в
бедрах - словно окорока, невероятно широкая грудь, ладони будто ушаты.
Немного случалось мне видеть таких исполинов. Но самое удивительное было не
это. На человеке была одежда, которую теперь можно увидеть лишь в музее:
красные сапоги на высоких каблуках с подковками (такие назывались у наших
предков кабтями), облегающие штаны из каразеи, тонкого сукна. Жупан из
вишневого с золотом сукна на груди и животе готов был лопнуть. Поверх его
этот исполин натянул чугу, древнюю беларусскую одежду. Чуга висела свободно,
красивыми складками, вся переливалась зелеными, золотыми и черными узорами и
была подпоясана почти под мышками радужной турецкой шалью.
И над всем этим сидела удивительно маленькая для такой туши голова с
такими надутыми щеками, словно человек вот-вот прыснет от смеху. Длинные
серые волосы делали голову правильно круглой, маленькие серые глазки
смеялись, темные - в них меньше было седины - усы свешивались на грудь.
Внешний вид у человека был самый мирный, и только на левой руке висел
карбач* - короткая витая плеть с серебряной проволокой на конце. Словом,
собачник, провинциальный медведь, весельчак и пьяница - это сразу было
видно.
* Карбач - короткая толстая плеть (бел.).
Еще у двери он захохотал таким густым и веселым басом, что я тоже
невольно улыбнулся. Он шел, и люди расступались перед ним, отвечая ему
улыбками, какие только могли появиться на этих кислых лицах, лицах людей
касты, которая вырождается. Его, видимо, любили.
"Наконец-то хоть один представитель старого доброго века, подумал я. -
Не выродок, не сумасшедший, который может пойти и на героизм, и на
преступление. Добрый, простой великан. И как он сочно, красиво говорит
по-беларусски!"
Не удивляйтесь последней мысли. Хотя среди мелкой шляхты тогда
разговаривали по-беларусски, шляхта того слоя, к которому, видимо,
принадлежал этот пан, языка не знала: среди гостей не больше десятка
разговаривали на языке Марцинкевича и Каратынского, остальные на варварской
смеси польского, русского и беларусского.
А этот разговаривал, как какая-нибудь деревенская сватья. Меткие
словечки, шутки, поговорки так и сыпались с его языка, пока он шел от двери
до верхнего зала. Признаюсь, с первого взгляда он подкупил меня этим. Он был
такой колоритный, что я не сразу заметил его спутника, хотя тот тоже был
достоин внимания. Представьте себе молодого человека, высокого, очень хорошо
сложенного, одетого по последней моде, что редкость в этой глуши. Он был бы
красив, если б не чрезмерная бледность, впалость щек и если б не выражение
какого-то необъяснимого озлобления на плотно сжатых губах. Наибольшего
внимания на этом желчном, красивом лице заслуживали огромные черные глаза с
водянистым блеском, но они были такие безжизненные, что становилось не по
себе. Наверное, именно такие были у Лазаря, когда он воскрес.
Между тем исполин поравнялся с лакеем, подслеповатым и глухим, и
неожиданно дернул его за плечо.
Тот дремал на ногах, но тут мгновенно подобрался и, разглядев гостей,
заулыбался во весь рот и гаркнул:
- Достопочтенный пан-отец Грынь Дубатоук! Пан Алесь Варона!
- Вечер добрый, панове, - зарокотал Дубатоук. - Что это вы скучные, как
мыши под шапкою? Ничего, мы сей миг вас развеселим. Видишь, Варона, какие
паненки! Поторопился я, брат, родиться. У-ух, пригожулечки-красулечки!
Он прошел сквозь толпу (Варона остановился возле какой-то барышни) и
приблизился к Надзее Яноуской. Глаза его сузились и заискрились смехом.
- День-вечер добрый, донечка! - И звучно чмокнул ее в лоб, словно
выстрелил. Потом отступил. - А какая же ты у меня стала стройная, изящная,
красивая! Лежать всей Беларуси у твоих ножек. И пускай на мне на том свете
Люцифер смолу возит, если я, старый греховодник, через месяц не буду пить на
твоей свадьбе горелку из твоей туфельки. Только что-то глазки грустные.
Ничего, сейчас развеселю.
И он с обворожительной медвежьей грацией крутнулся на каблуках.
- Антон, душа темная! Грышка, Пятрусь! Холера вас там прихватила, что
ли?
Появились Антон, Грышка и Пятрусь, сгибаясь под тяжестью каких-то
огромных свертков.
- Ну, губошлепы-растрепы, кладите все к ногам хозяйки. Разворачивай!
Э-э, пачкун, у тебя что, руки из... спины растут? Держи, донька...
Перед Яноуской лежал на полу огромный пушистый ковер.
- Держи, доня. Дедовский еще, но совсем не пользованный. Положишь в
спальне. У тебя там дует, а ноги у всех Яноуских были слабые. Напрасно ты
все же, Надзейка, ко мне не переехала два года назад. Умолял ведь - не
согласилась. Ну, хорошо, теперь поздно уже, взрослая стала. И мне легче
будет, ну его к дьяволу, это опекунство.
- Простите, дядюшка, - тихо сказала Яноуская, тронутая вниманием
опекуна. - Вы знаете, я хотела быть, где отец...
- Ну-ну-ну, - смущенно сказал Дубатоук. - Оставь. Я и сам к тебе почти
не ездил, знал, что будешь волноваться. Друзья мы были с Раманом. Ничего,
донька, мы, конечно, люди земные, страдаем обжорством, пьянством, однако Бог
должен разбираться в душах. И если он разбирается, то Раман, хотя и обходил
чаще церковь, а не корчму, давно уже на небе ангелов слушает да глядит в
глаза своей бедняге-жене, а моей двоюродной сестре. Бог - он тоже не дурак.
Главное - совесть, а дырка во рту, куда чарка просится, последнее дело. И
глядят они с неба на тебя, и не жалеет мать, что ценою смерти своей дала
тебе жизнь: вон какой ты королевной стала. Скоро и замуж, из рук опекуна на
ласковые да сильные руки мужа. Думаешь?
- Прежде не думала, теперь не знаю, - вдруг сказала Яноуская.
- Ну-ну, - посерьезнел Дубатоук. - Но... чтоб человек хороший. Не
торопись. А теперь держи еще. Вот тут наш старый наряд, настоящий, не
какая-нибудь подделка. Потом пойдешь, переоденешься перед танцами. Нечего
эту современную мишуру носить.
- Он вряд ли подойдет, только вид испортит, - льстиво подъехала
какая-то мелкая шляхтянка.
- А ты молчи, дорогая. Я знаю, что делаю, - буркнул Дубатоук. - Ну,
Надзейка, и, наконец, последнее. Долго я думал, дарить ли это, но
пользоваться чужим не привык. Это твое. Среди твоих портретов нету одного.
Не должен ряд предков прерываться. Ты сама это знаешь, потому что ты
древнейшего во всей губернии рода.
На полу, освобожденный от легкой белой ткани, стоял очень старый
портрет необычной, видимо, итальянской работы, какой почти не найдешь в
беларусской иконографии начала XVII столетия. Не было плоской стены за
спиной, не висел на ней герб. Было окно, открытое на вечерние болота, был
мрачный день над ними, и был мужчина, сидящий спиной ко всему этому.
Неопределенный серо-голубой свет лился на его худощавое лицо, на крепко
сплетенные пальцы рук, на черную с золотом одежду.
Лицо этого мужчины было живее, чем у живого, и такое удивительное,
жесткое и мрачное, что можно было испугаться. Тени легли в глазницах, и
казалось, что даже жилка дрожала на веках. И в нем было родовое сходство с
лицом хозяйки, но все то, что было в Яноуской приятно и мило, здесь было
отвратительным до ужаса. Вероломство, ум, болезненная сумасшедшинка читались
в этом спесивом лице, властность до закостенелости, нетерпимость до
фанатизма, жестокость до садизма. Я отступил в сторону - большие, до дна
читающие в твоей душе глаза повернулись и снова смотрели мне в лицо.
Кто-то вздохнул.
- Раман Старый, - приглушенно сказал Дубатоук, но я сам уже понял, кто
это такой, настолько правильно представил его по словам легенды. Я
догадался, что это виновник родового проклятия еще и потому, что лицо
хозяйки побледнело и она едва заметно покачнулась.
Неизвестно, чем окончилась бы эта немая сцена, но тут кто-то молча и
непочтительно толкнул меня в грудь. Я отступил невольно. Это Варона
пробирался сквозь толпу и, стремясь подойти к Яноуской, оттолкнул меня. Он
спокойно шел дальше, не извинившись, даже не обернувшись в мою сторону,
словно на моем месте стоял неживой предмет.
Я происходил из обычных интеллигентов, которые выслуживали из поколения
в поколение личное шляхетство, были учеными, инженерами - плебеями с точки
зрения этого спесивого шляхтича, предок которого был доезжачим у богатого
магната-убийцы. Мне часто приходилось защищать свое достоинство перед
такими, и теперь вся моя "плебейская" гордость встала на дыбы.
- Пан, - громко сказал я, - вы считаете, что это достойно настоящего
дворянина - толкнуть человека и не извиниться?
Он обернулся.
- Вы это мне?
- Вам, - спокойно ответил я. - Настоящий шляхтич - это джентльмен.
Он подошел ко мне и начал с любопытством рассматривать.
- Гм, - сказал он. - Кто это будет учить шляхтича правилам хорошего
тона?
- Не знаю, - также спокойно и язвительно отозвался я. - Во всяком
случае, не вы. Необразованный ксендз не должен учить других латыни - ничего
хорошего из этого не получится.
Через его плечо я видел лицо Надзеи Яноуской и с радостью заметил, что
наш спор отвлек ее внимание от портрета. Кровь снова прилила к ее лицу, а в
глазах промелькнуло что-то похожее на тревогу и ужас.
- Выбирайте выражения, - процедил Варона.
- Почему? И, главное, с кем? Воспитанный человек знает, что в компании
вежливых нужно быть вежливым, а в компании грубиянов - высшая вежливость -
платить той же монетой.
Видимо, Варона не привык получать отпор. Я знавал таких заносчивых
индюков. Он удивился, но потом бросил взгляд на хозяйку, снова повернулся ко
мне, и в глазах его плеснулась мутная ярость.
- А вы знаете, с кем разговариваете?
- С кем? С Паном Богом?
Я увидел, как рядом с хозяйкой появилось заинтересованное лицо
Дубатоука. Варона начинал закипать.
- Вы разговариваете со мной, с человеком, который привык драть за уши
разных парвеню.
- А вам не приходит в голову, что некоторые парвеню сами способны
надрать вам уши? И не подходите, иначе предупреждаю вас, ни один шляхтич не
получит такого оскорбления действием, как вы от меня.
- Хамская драка на кулаках! - взорвался он.
- Что поделаешь? - холодно заметил я. - Мне случалось встречать дворян,
на которых ничто другое не действует. Они не были хамами, их предки были
заслуженными псарями, доезжачими, альфонсами у вдовых магнаток.
Я перехватил его руку и держал, как клещами.
- Ну...
- Ах ты! - процедил он.
- Панове, панове, успокойтесь! - с невыразимой тревогой воскликнула
Яноуская. - Пан Беларэцки, не надо, не надо! Пан Варона, стыдитесь!
Лицо ее было умоляющим.
Видимо, и Дубатоук понял, что время вмешаться. Он подошел, встал между
нами и положил на плечо Вароны тяжелую руку. Лицо его налилось кровью.
- Щенок! - крикнул он. - И это беларус, это житель яноуской округи, это
шляхтич?! Так оскорбить гостя! Позор моим сединам. Ты что, не видишь, кого
задираешь? Это тебе не наши шуты с куриными душонками, это не цыпленок, это
- мужчина. И он тебе быстро оборвет усы. Вы дворянин, сударь?
- Дворянин.
- Ну, вот видишь, пан - шляхтич. Если тебе нужно будет с ним
побеседовать - вы найдете общий язык. Это шляхтич, и добрый шляхтич, хоть бы
и предкам в друзья - не ровня современным соплякам. Проси прощения у
хозяйки. Слышишь?
Варону словно подменили. Он пробормотал какие-то слова и отошел с
Дубатоуком в сторону. Я остался с Яноуской.
- Боже мой, пан Андрэй, я так испугалась за вас. Не стоит вам, такому
хорошему человеку, связываться с ним.
Я поднял глаза. Дубатоук стоял в стороне и с любопытством переводил
взгляд с меня на панну Яноускую.
- Панна Надзея, - с неожиданной для самого себя теплотой сказал я, - я
очень вам благодарен, вы добрый и искренний человек, и ваше беспокойство обо
мне, вашу приязнь я запомню надолго. Что поделаешь, моя гордость -
единственное, что есть у меня, я никому не даю наступить себе на ногу.
- Вот видите, - она опустила глаза. - Вы совсем не такой, как они.
Многие из этих родовитых людей поступились бы. Видимо, настоящий шляхтич
здесь - вы, а они только притворяются... Но запомните, я очень боюсь за вас.
Это опасный человек, человек с ужасной репутацией.
- Знаю, - шутливо ответил я. - Это местный "зубр", помесь Ноздрева...
- Не шутите. Это известный у нас скандалист и бретер. На его совести
семь убитых на дуэли... И, возможно, это хуже для вас, что я стою рядом с
вами. Понимаете?
Мне совсем не нравился этот маленький гномик женского пола с большими
грустными глазами, меня не интересовало, какие отношения существовали между
ней и Вароной, был Варона воздыхателем или отвергнутым поклонником, однако
за добро платят добром. Она была такая милая в своей заботе обо мне, что я
взял ее ручку и поднес к губам.
- Благодарю, пани.
Она не отняла руки, и ее прозрачные неживые пальчики чуть вздрогнули
под моими губами. Словом, все это слишком смахивало на сентиментальный и
немножко бульварный роман из жизни большого света.
Оркестр инвалидов заиграл вальс "Миньон", и сразу иллюзия "большого
света" исчезла. Сообразно оркестру были уборы, сообразно уборам были танцы.
Цимбалы, дуда, нечто подобное на тамбурин, старый гудок и четыре
...Закладка в соц.сетях
