Жанр: Электронное издание
gipsking
...шой
лист бумаги и сунул им под нос. Но голос мой прерывался от ярости:
- Вы, кажется, забыли, что я из Академии наук, что я член
Императорского географического общества. И я обещаю вам, что, как только
буду свободен, я пожалуюсь государю и не оставлю от вашей вонючей норы камня
на камне. Я думаю, что государь не пожалеет трех негодяев, которые хотят
меня удалить отсюда, чтобы обстряпывать свои темные дела.
В первый и последний раз я назвал другом человека, которого стыдился
называть даже соотечественником. Я ведь всегда старался забыть тот факт, что
предки Рамановых происходят из Беларуси.
А эти олухи не знали, что каждый второй член географического общества
дорого дал бы, чтобы оно не называлось императорским.
Но я уже почти кричал:
- Он заступится! Он защитит!
Думается мне, что они немного заколебались. Судья снова вытянул шею
и... все же прошептал:
- А будзет ли приятна гасудару, что член такого уважаемога общества
снюхался с гасударственными праступниками? Многие почтенные памещики
пажалуются на это таму самому гасудару.
Они обложили меня, как борзые. Я поудобнее уселся, положил ногу на
ногу, сложил руки на груди и сказал спокойно (я был оч-чень спокоен, так
спокоен, что хоть топись):
- А вы не знаете здешних крестьян? Они, так сказать, пока что искренние
монархисты. И я обещаю вам, если вы только изгоните меня отсюда, - я пойду к
ним.
Они позеленели.
- Впрочем, я думаю, что до этого дело не дойдет. Вот бумага от самого
губернатора, где он предлагает местным властям оказывать мне всяческую
поддержку. А вы знаете, что бывает за неподчинение таким приказам.
Гром над ухом так не потряс бы эту публику, как обычный лист бумаги со
знакомой подписью. А я, очень напоминая генерала во время подавления бунта,
медленно цедил, чувствуя, что мои дела улучшаются:
- Вы что, хотите полететь с должностей? Я сделаю это! А за потворство
диким поступкам каких-то изуверов вы тоже ответите!
Глаза судьи забегали.
"Ну что же, - решил я, - семь бед - один ответ".
Я указал остальным на дверь. Они торопливо вышли из комнаты. Я хорошо
видел в глазах судьи страх, как у затравленного хорька, видел и еще что-то,
скрытое, злобное. Сейчас я подсознательно был уверен, что он связан с тайной
дикой охоты, что спастись он может только в том случае, если погибну я, что
теперь охота начнет охотиться за мной, потому что это вопрос их жизни, и я,
возможно, уже сегодня получу пулю в спину, но бешеная злость, ярость,
ненависть сжали мне глотку. Я понял, почему наших предков звали бешеными и
говорили, что они бьются, даже будучи мертвыми.
Я сделал шаг, схватил человечка за шкирку, вытащил из-за стола и поднял
в воздух. Потряс.
- Кто?! - взревел я и сам почувствовал, что стал страшен.
Он удивительно правильно понял мой вопрос. И, к моему удивлению,
завопил на чистом здешнем языке:
- О-ой! Не знаю, не знаю, пане. Ох, что мне делать?! Они убьют меня,
убьют!..
Я швырнул его на пол и наклонился над ним:
- Кто?
- Пане, пане. Ручки-ножки поцелую, не надо...
- Кто?!
- Я не знаю. Он прислал мне письмо и в нем триста рублей с требованием
удалить вас, потому что вы мешаете. Там было только одно предложение, и в
нем говорилось, что он имеет интерес к пани Яноуской, что ему выгодна ее
смерть или брак с нею. И еще там было сказано, что он молодой и сильный и
сумеет в случае чего заткнуть мне глотку.
Сходство судьи с хорьком вдруг дополнилось еще и смрадом. Я посмотрел
на залитое слезами лицо этого быдла и, хотя подозревал, что он знает больше,
чем говорит, брезгливо оттолкнул его. Не мог я марать руки об этого
зас...... Не мог. Иначе потерял бы уважение к себе навсегда.
- Вы еще ответите за это, - бросил я от двери. - И от таких мерзавцев
зависят судьбы людей! Бедные мужики!
...Я ехал по лесной дороге и думал обо всем, что произошло. Кажется,
все становилось на свои места. Конечно, вдохновитель охоты не Дубатоук:
какая ему выгода, он не наследник Яноуской. И не экономка. И не несчастная
безумная в усадьбе Кульшей. Я перебрал всех, даже тех, на кого нельзя было и
подумать, потому что стал очень недоверчив. Преступник молод, ему выгодна
или смерть Яноуской или брак с нею. Значит, он имеет какое-то право на
наследство. Этот человек, как говорил Свецилович, был на балу у Яноуской, он
имел какое-то влияние на Кульшу.
Только два человека соответствовали этим данным: Варона и Берман. Но
почему Варона так глупо вел себя со мной? Нет, скорее всего это Берман. Он
знает историю, он мог вдохновить каких-то бандитов на все эти ужасы. Нужно
узнать, какая ему польза от смерти Яноуской.
Но кто такой Малый Человек и Голубая Женщина Болотных Ялин? Голова моя
пухла от мыслей, и в ней все время вертелось одно и то же слово:
"Рука..." "Рука..." Почему рука? Вот-вот припомню... Нет, снова
ускользнуло... Вот темная душа... Ну что же, нужно искать дрыкгантов и весь
этот маскарад... И побыстрее.
Глава пятнадцатая
В тот вечер заявился Рыгор, весь в грязи, потный и уставший. Хмуро
сидел на пеньке перед дворцом.
- Тайник в лесу, - буркнул наконец. - Сегодня я выследил, что кроме той
тропы, где я тогда караулил, есть вторая, с юга. Только она по локоть в
трясине. Я забрался в самую пущу, но натолкнулся на непроходимую топь. И не
отыскал тропы, чтобы переправиться через нее. Раза два чуть не утонул...
Взобрался на вершину самой высокой ели и увидел на той стороне большую
прогалину, а на ней посреди кустов и деревьев крышу какого-то большого
строения. И дымок. Один раз в той стороне заржал конь.
- Надо будет пойти туда, - сказал я.
- Нет, только без глупостей. Там будут мои люди. И нехай пан извинит,
но если мы поймаем этих паршивцев, мы поступим с ними, как с конокрадами.
Его лицо из-под длинных волос смотрело на меня с недоброй усмешкой.
- Мужики терпят, мужики прощают, мужики у нас святые. Но тут я сам
потребую, чтоб с этими... как с конокрадами: прибить осиновыми кольями к
земле руки и ноги, а потом такой же кол, только побольше, в задний проход,
до самого нутра. И от ихних хат даже уголька не оставлю, все пущу пеплом,
чтоб даже духа... чтоб духа ихнего смердючего не осталось. - Подумал и
добавил: - И ты берегись. Может, и в твоей душе когда-нибудь панский дух
забродит. Тогда и с тобой так... пане.
- Дурак ты, Рыгор, - холодно обронил я, - Свецилович тоже был паном, а
всю свою короткую жизнь вас, олухов, от жадной шляхты да кичливых судей
защищал. Слышал, как над ним голосили? И я могу так погибнуть... за вас.
Молчал бы лучше, если Бог разума не дал.
Рыгор криво усмехнулся, потом достал откуда-то из свитки конверт, такой
измятый, будто его вытянули из волчьей пасти.
- Ладно, не обижайся... Вот тебе письмо. У Свециловича три дня лежало,
на его хату пришло... Почтарь говорил, что сегодня занес тебе в Болотные
Ялины еще и второе. Бывай, завтра приду.
Я, не сходя с места, разорвал конверт. Письмо было из губернии от
известного знатока местной генеалогии, которому я писал. И в нем был ответ
на один из самых важных вопросов:
"Многоуважаемый сударь мой, пан Беларэцки. Посылаю вам сведения о
человеке, которым вы интересуетесь. Нигде в моих генеалогических списках, а
также и в аксамитных книгах про давность рода Берманов-Гацевичей я ничего не
нашел. Но в одном старом акте натолкнулся на сообщение, не лишенное
интереса. Обнаружилось, что в 1750 году в деле известного Вольнодумца
Немирича имеются сведения о каком-то Бермане-Гацевиче, который за бесчестные
деяния был приговорен к баниции - изгнанию за межи бывшего королевства
польского и лишен шляхетских прав. Этот Берман был сводным братом Яраша
Яноуского, что носил прозвище Схизмат. Вы должны знать, что со сменой власти
старые приговоры потеряли силу и Берман, если это наследник того Бермана,
может претендовать на фамилию Яноуской, если главная ветвь этого семейства
исчезнет. Примите уверения..." и прочее и прочее.
Я стоял ошеломленный и все перечитывал письмо, хотя уже стемнело и
буквы расплывались перед глазами.
- Ч-черт!.. Все ясно. Берман, этот мерзавец и изощренный негодяй, -
наследник Яноуской.
И вдруг мне как стукнуло в голову.
- Рука... откуда рука?.. Ага! У Малого Человека, когда он смотрел на
меня сквозь стекло, была рука, как у Бермана, такие же длинные,
нечеловеческие пальцы.
И я бросился во дворец. По дороге заглянул в свою комнату, но письма
там не было. Экономка сказала, что письмо было, должно быть здесь. Она
виновато квохтала передо мной: после той ночи в архиве она вообще стала
очень льстивой и заискивающей.
- Нет, пан, я не знаю, где письмо... Нет, на нем не было почтового
клейма... Нет, скорее всего письмо прислали из яноуской округи, а может, из
уездного местечка... Нет, здесь никого не было. Вот разве только пан Берман,
который заходил сюда, думая, что пан дома...
Я больше не слушал ее. Скользнул взглядом по столу, где лежали
разбросанные бумаги, в которых, видно, рылись, и побежал в библиотеку. Там
никого не было, только на столе возвышалась груда книг. Их, очевидно,
оставили здесь в спешке из-за какого-то более важного дела. Тогда я
направился к Берману. И здесь следы поспешности, даже дверь не заперта.
Слабый огонек спички бросил кружок света на стол, и я заметил на нем
перчатку и разорванный наискось конверт, точно такой же, какой получил
Свецилович в тот страшный вечер.
"Пан Беларэцки, уважаемый брат. Я мало знаю про дикую охоту, но все же
могу сказать тебе кое-что интересное. К тому же я могу раскрыть один секрет,
тайну некоторых темных событий в вашем доме... Возможно, это просто выдумка,
но мне кажется, что ты ищешь не там, где нужно, дорогой. Опасность в
собственном дворце пани Яноуской. Если хочешь знать кое-что про Малого
Человека Болотных Ялин - приходи сегодня в девять часов вечера на то место,
где погиб Раман и где лежит его крест. Там твой неизвестный благодетель
расскажет тебе, в чем корень смертельных происшествий".
Я на миг заколебался, вспомнив участь Свециловича, но долго думать было
нельзя: часы показывали без пятнадцати девять. Если Берман главарь дикой
охоты и если Малый Человек - дело его рук, то он должен был очень
обеспокоиться, прочитав перлюстрированное им письмо. Не пошел ли он вместо
меня на встречу с незнакомцем, чтобы заткнуть ему рот? Вполне возможно. А
тут еще сторож на мой вопрос о Бермане указал рукой на северо-запад, как раз
в направлении дороги, что вела к кресту Рамана Старого.
Я побежал туда же. Ах, сколько я побегал за эти дни и, как сказали б
теперь, потренировался! Черт бы побрал такой тренинг вместе с Болотными
Ялинами! Ночь была светлее, чем обычно. Луна вставала над вересковыми
пустошами, такая огромная, круглая, багровая, такая райская, сияющая, такого
огненного, счастливого колера была эта планета, что тоска о чем-то светлом,
нежном, не похожем на болота и пустоши, сжала мое сердце. Как будто подплыли
к земле и сгорали над нею какие-то неизвестные страны, города из
расплавленного золота, жизнь которых была совсем иная, не похожая на нашу.
Между тем луна, поднимаясь выше, уменьшилась, побледнела и начала
затягиваться маленькими белыми тучками, похожими на кислое молоко. И все
снова стало холодным, мрачным и таинственным; хоть садись и пиши балладу про
бабу ею, что ехала верхом на коне, и про того милого всадника, который сидел
впереди.
Продравшись кое-как через парк, я выбрался на тропинку и уже почти
подходил к кресту Рамана. Слева стоял мрачной стеной лес, возле креста
Рамана маячила фигура человека.
И тут... я просто не поверил своим глазам. Откуда-то возникли тени
всадников. Они медленно подъезжали к человеку. Все это происходило в полном
молчании, и мертвая холодная звезда горела над их головами.
В следующий миг громко прозвучал пистолетный выстрел, кони перешли в
галоп и смяли копытами человеческую фигуру. Я был потрясен. Я думал, что
увижу встречу негодяев, а стал свидетелем убийства.
В глазах у меня потемнело, а когда я пришел в себя, всадников уже не
было.
Страшный, нечеловеческий крик разнесся над болотами, и были в нем ужас,
гнев, отчаяние - черт знает что еще. Но я не испугался. Между прочим, с того
времени я никогда ничего уже не боялся. Все самое ужасное, что я встречал
после тех дней, казалось мне сущим пустяком.
Осторожно, как змей, я пополз к темнеющему в траве мертвому телу.
Помню, что побаивался засады, сам жаждал убивать, что полз, извиваясь, среди
осенних трав, используя каждое углубление, каждый бугорок. И еще я помню
даже сейчас, как вкусно пахла полынь, как пах тимьян, какие сквозные,
голубые тени лежали на земле. Как хороша была жизнь даже в этом ужасном
месте! А человек был вынужден извиваться, как гад, в траве, вместо того чтоб
вольно дышать этим холодным бодрящим воздухом, смотреть на луну, расправлять
грудь, ходить от радости на руках, целовать глаза любимой.
Луна светила на мертвое лицо Бермана. Большие кроткие глаза были
выпучены, лицо перекошено гримасой нечеловеческого страдания.
За что его? Неужели он не виноват? Ведь я был уверен, что это он.
Ах, как горько, как радостно благоухал тимьян! Травы, даже умирая,
пахнут горько и радостно.
В ту же минуту я инстинктивно, еще не понимая, в чем дело, повернул
обратно. Я отполз довольно далеко, когда услышал шаги. Шли два человека. Я
был под большой плакучей ивой. Поднялся на ноги (люди не могли меня
заметить: я сливался с деревом), подпрыгнул и, подтянувшись на руках,
взобрался на него и спрятался в ветвях, как огромная древесная лягушка.
Две тени подошли к убитому. Месяц светил прямо на них, но лица были
закрыты кусками темной ткани. Странные это были фигуры: в старинных кабтях,
в чугах, с длинными волосами, на которых едва держались плетенные из кожаных
полосок шапки (такие можно было увидеть в музее града Виленского). На плечах
длинные плащи.
Они подошли к телу и склонились над ним. До меня долетели отрывки их
разговора.
- Оба попались на одну и ту же удочку... Ликол... Х-хе, как они,
однако, поверили этому детскому прозвищу. И тот последыш, и эта свинья.
Ликол... Дал им Ликол.
И вдруг один из них удивленно воскликнул:
- Гляди, Пацук, это не тот!
- Как не тот, что ты мелешь?
- А я тебе говорю, что не тот. Это... это тот чудак, что был
управляющим у Яноуской.
- Ах, чертова душа! Ошиблись малость.
- За эту ошибку, хлопче, - мрачно сказал второй, - с нас Ликол голову
снимет. Нехорошо, брат. Двое убитых - ужас! Этим может и начальство
заинтересоваться.
- Но почему он явился сюда вместо того?
Второй не ответил. Они отошли от трупа под дерево, на котором я сидел.
Если б я пожелал, я мог бы опустить ноги и стать на голову каждому из них,
по выбору, или дважды выстрелить из револьвера. С такого расстояния и
ребенок попал бы. Я дрожал от волнения, но голос холодного рассудка говорил
мне, что этого делать нельзя - я вспугну остальных. С охотой нужно кончать
одним ударом. Я и так уже наделал слишком много ошибок, и если погибнет еще
и Надзея - тогда останется лишь пойти к Волотовой прорве, сигануть в нее и
услышать, как над тобой из топи с диким ревом вырвется воздух.За что он так
ненавидит этого Беларэцкого? - спросил тот, кого звали Пацуком.
- Думаю, за то, что Беларэцки хочет жениться на Яноуской. А тогда
дворец ускользнет из рук Ликола.
- Да зачем он ему, это же трухлявый гроб, а не дворец.
- Ну, это ты не говори. Яноуским он пользы не приносит, это владение
рода, а для постороннего человека большая ценность. К тому же он любит
древность, спит и видит себя хозяином огромного, как у предков, замка.
Они замолчали, потом вспыхнул огонек, и ко мне начали ползти сизые
завитки табачного дыма. Я понимал уже, что подо мной стоят шляхтичи.
Скверный местный язык, который стал грубым от варваризмов польского
происхождения, резал ухо. Голоса казались мне знакомыми.
- Сдается, - буркнул после продолжительного молчания Пацук, - что тут
еще одна причина: холопы.
- Ты прав. Если убьем еще и этого, они притихнут, как мыши под веником.
А то слишком нахальными стали. Недавний бунт, потом убийство управляющего
Гарабурды. Глядят нагло. И особенно осмелели после приезда Свециловича.
Месяц прожил здесь, падла, а нашкодил нам хуже пожара. Четверых холопов из
рук суда выдрал, подал жалобу на двух дворян. А когда этот Беларэцки
появился - совсем житья не стало. Сидит в холопских хатах, записывает их
глупые байки. Ну, ничего, попритихнет хамье, если мы и этого предателя
шляхты придушим... Только надо будет узнать, кто вожак этих наглецов. Я ему
не прощу моих спаленных стогов.
- А мне сдается, что я знаю, кто это. Сторож Кульшей Рыгор. Эт-такая
наглая морда, как у волка. И никакого тебе почтения.
- Ничего, рыгнется и ему.
Снова помолчали. Потом один сказал:
- А знаешь, Яноускую жалко. Такую женщину довести до сумасшествия или
убить - глупость. Таким когда-то ноги целовали. Помнишь, как она на балу в
старинном наряде лебедем плыла! Ух-х!
- Да и пан жалеет, - промолвил второй. - Но что поделаешь.
И вдруг захохотал.
- Ты чего?
- Не того прихлопнули! Нам не везет, а ему и того горше. Ты помнишь,
как Раман кричал, когда его в трясину загнали? Говорил, что из гроба нас
выдаст. ан, видишь, молчит.
И они пошли от дерева.
Я услышал еще, как Пацук произнес басом:
- Ничего, скоро и этого навестим.
Я неслышно соскользнул с дерева и двинулся за ними. Бесшумно ступали
мои ноги по траве, кое-где я опять полз.
И, конечно же, снова оказался в дураках, упустив из вида, что у них
были кони. Они скрылись за гривкой кустарника, я замедлил шаги, боясь
нарваться на них, а в следующее мгновение услышал стук копыт.
Когда я выбрался на дорогу, то увидел вдали двух всадников, бешено
гнавших коней от креста Рамана на юго-восток.
Мысли мои были грустные: я узнал, что они охотятся за Яноуской и за
мной, что пощады ожидать нечего, упустил двух бандитов да еще так жестоко
ошибся в Бермане. Я, конечно, убедился, что он темная личность: вскрыл мое
письмо и зачем-то пошел на это страшное место, где нашел погибель. Сам факт
этой смерти заслонил от меня все остальные его грехи. Но из подслушанного
разговора я узнал многое и, прежде всего, знал теперь одного из диких
охотников. История со спаленными стогами выдала его. Стога сгорели у
шляхтича Марка Стахевича, которого я видел на пирушке у Дубатоука. И этот
человек был тогда секундантом Вароны. Пускай я ошибся в Бермане, но в Вароне
я, кажется, не ошибаюсь. И он будет моим. Только сейчас нужно больше
решимости...
А поздно вечером дикая охота короля Стаха явилась снова. Снова выл,
голосил, плакал нечеловеческий голос:
- Раман в последнем колене, выходи! Мы пришли! Мы покончим! Мы отдохнем
потом! Раман! Раман!
И снова я, укрывшись в кустах у крыльца, стрелял в летучие тени
всадников, что мелькали в самом конце залитой лунной дымкой аллеи. Когда я
выстрелил первый раз - кони бросились в чащу и исчезли, как будто их никогда
и не было. Это было похоже на страшный сон...
Надо было кончать. Я вспомнил слова Марка Стахевича, сказанные им под
деревом, насчет обещания Рамана выдать убийц после смерти и подумал, что,
может, Раман оставил в доме или на месте своей смерти какую-то улику,
которую проглядели тогда даже зоркие глаза Рыгора.
И когда пришел Рыгор, мы поспешили с ним на место убийства Рамана. Я
неплохой ходок, но едва успевал за этой долговязой фигурой. На первый взгляд
могло показаться, что Рыгор шел медленно, но движения его были размеренными,
и ноги он ставил не так, как обычные люди, а носками внутрь: так ходят все
прирожденные охотники. Между прочим, замечено, что это делает каждый шаг
приблизительно на дюйм длиннее.
По дороге я передал ему разговор Марка Стахевича с каким-то Пацуком.
- Люди Вароны, - зло буркнул Рыгор. А потом добавил: - А мы думали, что
"Ликол..." - это начало фамилии. Пан не так расспрашивал. "Ликол" - это,
видать, прозвище. Треба спытать у пани Яноуской, кого так звали. Если знал
это прозвище Свецилович и даже, может, Берман, значит, она тоже должна
знать.
- Я спрашивал у нее.
- Ты спрашивал у нес фамилию, да к тому же ее начало, а не прозвище.
Так мы дошли до известного и дважды уже описанного мной места, где
погиб отец Надзеи Рамановны. Мы переворошили всю сухую траву, хотя глупо
было здесь что-либо искать спустя два года. И наконец подошли к тому месту,
где над трясиной был небольшой обрыв.
- Тут, - сказал Рыгор.
Над самым обрывом из земли торчал небольшой пенек - обломок ствола
росшего когда-то здесь дерева. Его корни, словно могучие змеи, оплетали
обрыв, спускались, словно желая напиться, в трясину или просто висели в
воздухе.
Я попросил Рыгора вспомнить, были ли видны руки Рамана над трясиной.
Тяжелые веки Рыгора опустились, он припомнил:
- Да, были. Правая даже была вытянута, он, видать, хотел ухватиться за
корень, но не дотянулся.
- А может, просто кинул что-то туда, под корни, где виднеется яма?
- Давай поглядим.
И мы, держась за корни и ломая ногти, спустились почти к самой трясине,
чуть удерживаясь на маленьких скользких уступах крутого склона. Под корнями
действительно оказалась яма, но в ней ничего не было.
Я собрался уже взбираться наверх, но меня остановил Рыгор:
- Дурни мы. Если здесь действительно что-то было, то оно уже под
пластом ила. Он мог кинуть, но ведь минуло два года, земля в ямке осыпалась
и захоронила то... ту вещь.
Мы начали царапать пальцами слежавшийся ил, высыпать его из ямы, и -
хотите верьте, хотите нет - вскоре пальцы мои наткнулись на что-то твердое.
На моей ладони лежал портсигар из "птичьего глаза". Больше в яме ничего не
было.
Мы выбрались на луговину и осторожно обтерли портсигар от рыжего ила,
перемешанного с глиной. В портсигаре лежал кусочек белой ткани, видимо,
вырванной из сорочки зубами. И на этой тряпочке были едва различимые
порыжевшие буквы: "Варона уби..."
Я передернул плечами. Черт знает что это! Или свидетельство, что Рамана
убил Варона, или просьба к Вароне убить кого-то! Рыгор глядел на меня.
- Вот и прояснили, пан Андрэй. Загнал его сюда Варона. Завтра будем его
брать.
- Почему завтра? Может, он явится как раз сегодня.
- Сегодня пятница. Пан забыл про это. Бандюка, как говорят, шукай в
церкви. Слишком уж они святые да божьи. Режут с именем святой троицы на
устах. Они придут завтра, потому что потеряли терпение. Им нужно избавиться
от тебя. - Помолчал, глаза полыхнули недобрым пламенем. - Завтра, наконец,
приведу мужиков. С вилами. И тебе дадим. Если с нами, то до конца. Будем
караулить у поваленной ограды. И всех положим, всех. Под самый корень,
чертово семя...
Мы вместе пошли в Болотные Ялины и там узнали, что Надзея Рамановна не
одна. У нее сидел пан Гарабурда. В последние дни Яноуская избегала меня, а
когда мы встречались - отводила потемневшие, грустные, как осенняя вода,
глаза.
Поэтому я через экономку вызвал ее в нижний зал, где Рыгор мрачно
смотрел на святого Юрия, такой же могучий и высокий, как статуя. Яноуская
пришла, и Рыгор, порядком наследивший на полу, стыдливо спрятал под кресло
ноги. Но голос его, когда он обратился к ней, был по-прежнему грубый, только
где-то в глубине что-то чуть заметно дрожало.
- Слушайте, ясная пани. Мы нашли короля Стаха. Это Варона. Дайте мне
пару ружей. Завтра мы покончим с ними.
- Кстати, - сказал я, - я ошибся, когда спрашивал у вас, не знаете ли
вы человека, фамилия которого начинается с "Ликол...". Теперь я хочу
спросить, не знаете ли вы человека, прозвище которого Ликол, просто Ликол?
Это самый опасный человек в банде, возможно, даже ее главарь.
- Нет! - вдруг вскрикнула она, ухватившись за грудь. Глаза ее
расширились, застыли в ужасе. - Нет! Нет!
- Кто он такой? - мрачно спросил Рыгор.
- Пощадите, пощадите меня! Этого не может быть... Он такой добрый,
чистосердечный. Он держал Свециловича и меня на коленях. Тогда наш детский
язык не мог вымолвить его имя, мы его коверкали, и так родилось прозвище,
которым мы называли его только между собой. Немногие знали это.
- Кто он? - неумолимо повторял Рыгор, двигая каменными челюстями.
И тогда она заплакала. Плакала, всхлипывая, как ребенок. И сквозь
рыдания наконец вырвалось:
- Пан Ликол... пан Рыгор Дубатоук.
Я был поражен в самое сердце. Я остолбенел.
- Не может быть! Что вы? Такой хороший человек! И, главное, какая
польза? Ведь он не наследник!
А память услужливо подсунула слова одного из негодяев под деревом:
"любит старину". И даже неизвестное "ички на..." из письма Свециловичу вдруг
закономерно превратилось в любимую поговорку Дубатоука "Мученички наши, что
же это творится на земле?!"
Я протер глаза, отогнал оторопь.
Разгадка молнией промелькнула в моей голове.
- Подождите здесь, Надзея Рамановна. Подожди и ты, Рыгор. Я пойду к
пану Гарабурде. Потом мне нужно будет просмотреть вещи Бермана.
- Хорошо, - грустно сказала Яноуская. - Его уже похоронили.
Я побежал по лестнице наверх. Мысль работала в двух направлениях.
Первое: Дубатоук мог договориться с Берманом (только почему он убил его?).
Второе: Гарабурда тоже мог в чем-то зависеть от Дубатоука.
Когда я распахнул дверь, навстречу мне подн
...Закладка в соц.сетях
