Жанр: Электронное издание
Crichton14
...дохнул. - Понимаете, Джон, я не
безгрешен. Одна из моих ошибок заключалась в том, что я пытался приглядывать за Карен.
Отец не обращал на неё ни малейшего внимания, а я... я был любящим дядюшкой милой
девочки. Растерянной и неприкаянной, но милой. Вот я и сделал ей первый аборт. Иногда я
выскабливал и других пациенток. Вы ошеломлены?
- Нет, - ответил я.
- Это хорошо. Но Карен беременела снова и снова. Трижды за три года. Прямо напасть
какая-то. В её возрасте этого делать нельзя. Я бы сказал, что это была патология. В конце
концов я решил, что, если она забеременеет в четвертый раз, пусть рожает.
- Зачем?
- Для меня было совершенно очевидно, что Карен приятно состояние беременности, что
она жаждет родить ребенка вне брака, чтобы испытать позор и все тяготы греховного
материнства. Поэтому в четвертый раз я ей отказал.
- Вы уверены, что она была беременна?
- Нет, - ответил Питер. - И причины моих сомнений вам известны. Эти жалобы на
зрение. Поневоле задумаешься о расстройстве деятельности гипофиза. Я хотел провести
анализы, но Карен отказалась. Ей хотелось только одного - аборта. И, когда я отказал, она
разозлилась.
- И вы направили её к доктору Ли.
- Именно так, - подтвердил Питер.
- А доктор Ли сделал аборт.
Питер покачал головой.
- Нет, Арт не дурак. Он непременно провел бы предварительное обследование. Кроме
того, Карен утверждала, что она на пятом месяце, и уже в силу одного этого обстоятельства Арт
не стал бы выскабливать её.
- И вы тоже этого не делали?
- Нет, не делал. Вы мне верите?
- Хотел бы верить.
- Но пока не можете.
Я передернул плечами.
- Вы сожгли свою машину. И в ней была кровь.
- Да, - ответил Питер. - Кровь Карен.
- Как же это произошло?
- Я одолжил Карен машину на выходные. Тогда я ещё не знал, что она задумала.
- Вы хотите сказать, что она отправилась на аборт в вашей машине, а потом, истекая
кровью, приехала домой, после чего пересела в желтый "порше".
- Не совсем так, - ответил Питер. - Но тут есть человек, который все вам объяснит
гораздо лучше, чем я. Дорогая, иди сюда! - Он улыбнулся мне. - Вот мое алиби, любуйтесь.
В комнату вошла миссис Рэндэлл - напряженная, строгая и очень соблазнительная. Она
опустилась в кресло рядом с Питером.
- Теперь вы понимаете, как я запутался, - сказал он мне.
- Воскресная ночь? - спросил я.
- Боюсь, что да.
- Должно быть, это нелегко. Но, с другой стороны, весьма удобно.
- В каком-то смысле, - ответил Питер, похлопав миссис Рэндэлл по руке, и тяжело
поднялся с кресла. - Хотя я не употребил бы ни одно из этих определений.
- Вы провели с ней всю ночь с воскресенья на понедельник?
Питер подлил себе виски.
- Да.
- И чем же вы занимались?
- Занимались? - переспросил он. - Тем, о чем я предпочел бы не рассказывать под
присягой.
- С женой родного брата?
Питер подмигнул миссис Рэндэлл.
- Ты действительно жена моего брата?
- Ходят такие слухи, - ответила она. - Но я им не верю.
- Как вы уже догадались, я посвящаю вас в сугубо личные, семейные дела, - сказал
Питер.
- Да, уж куда семейнее.
- Вы нас осуждаете?
- Наоборот, я просто очарован.
- Джошуа - дурак, - продолжал Питер. - Вы и сами это знаете. И Уилсон тоже знает,
иначе вчера он не был бы так самоуверен. Но, к несчастью, Джошуа женился на Эвелин.
- Увы, - вставила миссис Рэндэлл.
- И теперь мы вконец запутались, - Питер снова уселся в кресло. - Она не может
развестись с моим братцем и выйти за меня. Это совершенно немыслимо. Вот мы и вынуждены
жить так, как живем.
- Вероятно, это нелегко.
- Да не так уж, чтобы очень, - ответил Питер. - Джошуа прямо сгорает на работе,
часто орудует скальпелем до глубокой ночи. А Эвелин посещает множество клубов и
выполняет массу общественных поручений.
- Рано или поздно он все равно узнает.
- А он уже знает, - сообщил мне Питер.
Должно быть, я не смог скрыть изумление. Питер поспешно добавил:
- Разумеется, лишь на уровне подкорки. На сознательном уровне Джей Ди вообще ни
бельмеса не знает. Но где-то в потаенных уголках его мозга свербит мысль о том, что молодая
жена, если не уделять ей достаточного внимания, начнет искать радостей на стороне.
Я повернулся к миссис Рэндэлл.
- Вы могли бы заявить под присягой, что той ночью Питер был с вами?
- Только если бы была вынуждена сделать это.
- Уилсон заставит. Он жаждет этого суда.
- Я знаю, - ответила Эвелин.
- Зачем вы обвинили Арта Ли?
Она посмотрела на Питера.
- Эвелин хотела защитить меня, - пояснил он.
- И Арт оказался единственным знакомым ей подпольным акушером?
- Да, - подтвердила миссис Рэндэлл.
- Он делал вам аборт?
- В декабре прошлого года.
- И хорошо выскоблил?
Эвелин заерзала в кресле.
- Беременность прервал, если вы это имеете в виду.
- Да, это. Вы понимаете, что Арт никогда не стал бы впутывать вас?
Она помолчала.
- Я растерялась и струхнула. Сама толком не знала, что делаю.
- Вы сажали Арта в лужу, вот что вы делали.
- Да, - согласилась Эвелин. - Вот ведь как все обернулось.
- Но теперь вы можете выручить его.
- Как?
- Отзовите обвинение.
- Это не так-то просто, - вставил Питер.
- Почему?
- Вы сами все видели вчера вечером. Джей Ди рвется в бой, и теперь отступать поздно.
Он видит добро и зло глазами хирурга. Для него существуют только день и ночь, черное и
белое. Ни серого цвета, ни сумерек в его мире нет.
- Как и рогоносцев, - добавил я.
Питер рассмеялся.
- Вполне возможно, что и вы такой же.
Эвелин встала.
- Обед через пять минут. Выпьете еще?
- Да, пожалуй, - ответил я, покосившись на Питера.
Когда Эвелин вышла, он сказал:
- По-вашему я жестокое бессердечное животное, но на самом деле это не так. Все
наломали черт-те сколько дров, и я хотел бы помочь исправить ошибки...
- Никому не навредив.
- По возможности. Увы, от моего братца помощи ждать не приходится. Стоило его жене
обвинить доктора Ли, и он уверовал в это как в священное писание. Принял за чистую монету,
ухватился как за последнюю соломинку. Теперь он ни за что не отступится.
- Продолжайте.
- Но основной факт остается. Я утверждаю, что не делал этот аборт. Можете верить мне
или не верить, как вам угодно. Вы убеждены, что и доктор Ли тоже его не делал. Кто же
остается?
- Не знаю, - ответил я.
- Сможете выяснить?
- Вы просите помощи?
- Да, - признался Питер.
За обедом я спросил Эвелин:
- А что Карен сказала вам в машине?
- Ее точные слова были: "Эта сволочь". Она повторяла их снова и снова.
- Без каких-либо объяснений?
- Без.
- Как вы думаете, кого она имела в виду?
- Ума не приложу, - ответила Эвелин.
- Она говорила ещё что-нибудь?
- Да. Про какую-то иглу. Вроде бы, она не хотела, чтобы в неё втыкали иглу. Или чтобы
игла была рядом. Короче, про иглу.
- Может, речь шла о наркотиках? - предположил я.
- Не знаю, - ответила Эвелин.
- А что вы подумали в тот момент?
- Ничего не подумала. Я мчалась в больницу, а Карен умирала у меня на глазах. Я
боялась, что в этом повинен Питер, хотя и очень сомневалась. Боялась, что Джошуа дознается.
Да чего я только не боялась!
- И того, что Карен может умереть?
- И этого тоже.
3
Снедь в этом доме подавали добрую. В конце обеда я вдруг поймал себя на том, что
лучше бы мне вовсе не приходить сюда и ничего не знать о Питере и Эвелин. Да, мне просто не
хотелось знать об их отношениях. И думать тоже.
После обеда мы с Питером тянули кофе. С кухни доносился звон посуды. Мне трудно
было представить себе Эвелин возле раковины, но в обществе Питера она преображалась и вела
себя совсем не так, как дома. Пожалуй, к такой Эвелин даже можно было испытать нечто
похожее на расположение.
- Полагаю, - сказал Питер, - что я поступил несправедливо, пригласив вас сюда.
- Полагаю, что так.
Питер вздохнул и, поправив галстук, аккуратно уложил его вдоль объемистого живота.
- Я впервые в таком положении, - признался он.
- В каком?
- Когда меня держат за шкирку.
Мне подумалось, что он сам загнал себя в угол. Знал ведь, на что шел. Но я, как ни
старался, не мог заставить себя почувствовать неприязнь к этому толстяку.
- Хуже всего то, что начинаешь думать задним числом и гадать, как бы ты поступил,
кабы знал, - продолжал Питер. - Это со мной и происходит. Но я никак не могу обнаружить
искомую точку, тот самый роковой миг, когда я свернул в тупиковый коридор лабиринта.
Наверное, когда закрутил любовь с Ив. Но, случись выбирать, я сделал бы это снова. Карен? Я
поступил бы так же и с ней. Каждый мой поступок в отдельности представляется мне
правильным, но вот все вместе...
- Уговорите Джей Ди отозвать заявление, - сказал я.
Питер покачал головой.
- Мы с братом никогда не ладили. Сколько себя помню, вечно грызлись. Мы совершенно
разные люди, даже внешне. Думаем по-разному, действуем тоже по-разному. В юности я,
помнится, даже злился, вспоминая, что Джошуа - мой родной брат, и втайне подозревал, что
это не так. Думал, его усыновили, или что-нибудь в этом духе. Наверное, у него были точно
такие же подозрения на мой счет.
Он допил кофе и понурил голову, уткнувшись подбородком в грудь.
- Ив пыталась уговорить Джей Ди, но тот настроен по-боевому, и у неё не было...
- Правдоподобного предлога?
- Да.
- Жаль, что она вообще назвала имя Ли, - сказал я.
- Жаль, - согласился Питер. - Но что сделано, то сделано.
Он проводил меня до двери, и я вышел на улицу, залитую бледным сероватым солнечным
светом. Когда я шагал к машине, Питер крикнул мне вслед:
- Если вы не захотите впутываться, я вас пойму.
Я оглянулся.
- Вы прекрасно знаете, что у меня нет выбора.
- Я этого не знал, - возразил Питер. - Но надеялся, что так.
Садясь в машину, я размышлял, что мне теперь делать. Ни единой ниточки, ни единой
толковой задумки, ничего. Можно было бы опять позвонить Зеннеру. Вдруг он вспомнил
какие-то новые подробности своей беседы с Карен? Или съездить к Джинни в колледж Смита.
Либо к Анджеле и Бабблз. Глядишь, что-нибудь и припомнят, хотя едва ли.
Я полез в карман за ключами, и моя рука наткнулась на какой-то листок. Достав его, я
увидел, что это фотография негра в лоснящемся пиджаке.
Роман Джонс. Я совсем запамятовал о нем. Парень просто исчез, затерялся среди других
персонажей, утонул в море лиц. Я долго вглядывался в снимок, стараясь запомнить черты,
понять, чего стоит их обладатель. Но не сумел: слишком уж заурядная была физиономия.
Кривая ухмылка самца, облаченного в серебристый прикид. Не разберешь, то ли веселая, то ли
злорадная. Безликий образ на публику.
Я никогда не блистал красноречием, и меня удивляет, откуда у моего сына Джонни эта
ловкость в обращении со словами. Оставаясь наедине с собой, он возится с игрушками и
выдумывает разные забавные каламбуры, сочиняет стихи или сказки, которые увлеченно
рассказывает самому себе. У Джонни чертовски тонкий слух, и он то и дело прибегает ко мне с
расспросами. Однажды он спросил, что такое девфамация, причем произнес это слово
правильно, хотя и очень осторожно, словно боялся раздавить его языком.
Поэтому я совсем не удивился, когда Джонни подошел ко мне и спросил:
- Пап, а что такое подпольный акушер?
- Зачем тебе это?
- Один полицейский сказал, что дядя Арт - подпольный акушер. Это плохо?
- Иногда, - ответил я.
Джонни прильнул к моему колену, уткнувшись в него подбородком, и посмотрел на меня
громадными карими глазами, точь-в-точь такими же, как у Джудит.
- А что это такое, пап?
- Ты не поймешь, - ответил я, пытаясь выиграть время.
- Это какой-то доктор? Навроде невропатолога?
- Да. Только акушер делает другую работу, - я усадил Джонни на колено и ощутил
приятную тяжесть маленького тельца. Мой сын подрастал и становился увесистым. Джудит
уже начала поговаривать о новом малыше.
- Это врач, который занимается маленькими детьми, - пояснил я.
- Как простой акушер? Не подпольный?
- Да, - ответил я. - Как простой акушер.
- Он достает ребенка из мамы?
- Да, только совсем по-другому. Иногда ребенок бывает нездоровый. Рождается, а
говорить не может...
- Они все не могут, - заметил Джонни. - Только потом учатся.
- Да, - согласился я. - Но некоторые рождаются без ручек или ножек. Иногда
появляются уродцы. Чтобы этого не произошло, доктор вытаскивает такого ребеночка до срока
и убирает.
- Пока он не вырос?
- Совершенно верно, пока он не вырос.
- А меня тоже вытащили до срока?
- Нет, - ответил я, обнимая сына.
- А почему у некоторых детей нет рук или ног?
- Это просто случайность, - ответил я. - Ошибка.
Джонни вытянул руку и принялся изучать её, сжимая и разжимая пальцы.
- Руки как руки, - сказал он.
- Да.
- Но ведь они есть у всех.
- Нет, не у всех.
- У всех, кого я знаю.
- Верно. Но иногда люди рождаются и без рук.
- Как же они играют в мяч?
- Они вообще не играют.
- Это плохо, - рассудил Джонни и снова пытливо посмотрел на свой сжатый
кулачок. - А почему у тебя руки на месте?
- Ну... потому что... - начал я, но вопрос оказался мне явно не по силам.
- Почему?
- Потому что внутри человека есть особый код.
- А что такое код?
- Ну, это такие указания. Код говорит человеку, как ему расти.
- Код?
- Это что-то вроде чертежа.
- А... - задумчиво протянул Джонни.
- Понимаешь, это как твои кубики. Ты смотришь на картинку и строишь то, что на ней
нарисовано. Вот что такое чертеж.
- Ага.
Я не знал, понял ли он меня. Джонни поразмыслил над моими словами и поднял глаза.
- А если достать ребенка из мамы, что с ним будет?
- Он уйдет.
- Куда?
- Просто уйдет, - буркнул я, в надежде избежать дальнейших объяснений.
- Эх, - вздохнул Джонни, слезая на пол. - А дядя Арт на самом деле подпольный
акушер?
- Нет, - сказал я, понимая, что не могу ответить иначе. Не хватало еще, чтобы мне
позвонила воспитательница детского сада и сообщила, что дядька Джонни делает подпольные
аборты.
Но чувствовал я себя препогано.
- Вот и хорошо, - молвил Джонни. - Я очень рад.
И побрел прочь.
- Ты ничего не ешь, - сказала Джудит.
Я отодвинул тарелку.
- Спасибо, я не очень голоден.
Джудит повернулась к Джонни.
- Доедай, сынок.
Джонни зажал вилку в маленьком кулачке.
- Я не очень голоден, - сказал он и покосился на меня.
- Еще как голоден, - заверил я его.
- А вот и нет.
Дебби, совсем ещё крошка, с трудом достававшая носом до края стола, бросила нож и
вилку.
- Я тоже не голодная, - заявила она. - И еда не вкусная.
- А по-моему, очень вкусная, - возразил я и, дабы исполнить родительский долг, набил
рот снедью. Детишки подозрительно наблюдали за мной. Особенно Дебби. Она была на
удивление смышлена для своих трех лет.
- Ты просто хочешь, чтобы мы тоже ели.
- Нет, мне правда нравится, - ответил я, снова набивая рот.
- Ты притворяешься!
- Ничего подобного.
- Тогда почему ты не улыбаешься? - спросила Дебби.
К счастью, в этот миг Джонни все-таки решил подкрепиться. Погладив себя по животу, он
сказал:
- А ведь и правда вкусно.
- Честно? - не поверила Дебби.
- Да, очень, - подтвердил Джонни.
Дебби принялась ковырять вилкой еду, осторожно взяла немножко, но не успела поднести
вилку ко рту - все посыпалось на платье. После этого Дебби, как и полагается нормальной
здоровой женщине, разозлилась на всех, кроме себя, и заявила, что еда отвратная и с неё
довольно. Джудит начала строго величать её "юной леди" (верный признак материнского
раздражения), а Дебби принялась канючить, и это продолжалось до тех пор, пока Джонни не
покончил с едой и не показал нам горделиво свою вылизанную до блеска тарелку.
Прошло ещё полчаса, прежде чем нам удалось уложить детей. Вернувшись на кухню,
Джудит спросила:
- Кофе?
- Да, пожалуй.
- Мне жаль, что малыши капризничают. Последние дни им было очень нелегко.
- Как и всем нам.
Джудит разлила кофе и присела к столу.
- Мне все не дают покоя эти письма к Бетти, - сказала она.
- А что такое?
- Ничего особенного. Просто их общий дух. Оказывается, вокруг нас - тысячи и тысячи
людишек, которые только и ждут удобного случая. Тупые узколобые мракобесы.
- Демократия в действии, - ответил я. - Эти людишки правят страной.
- Хватит надо мной смеяться.
- Я не смеюсь. Я понимаю, о чем ты говоришь.
- Мне страшно, - продолжала Джудит, пододвигая мне сахарницу. - Кажется, мне
лучше уехать из Бостона и никогда не возвращаться сюда.
- Везде хорошо, где нас нет, - ответил я. - Пора бы свыкнуться с этой мыслью.
У себя в кабинете я убил два часа, просматривая старые учебники и журнальные статьи. И
размышляя. Я не знал, как связать воедино всех этих людей - Карен Рэндэлл, Сверхголову,
Алана Зеннера, Бабблз, Анджелу. Я пытался разобраться в действиях и побуждениях Уэстона,
но в конце концов только ещё больше запутался.
- Девять часов, - объявила Джудит, входя.
Я поднялся и натянул пиджак.
- Убегаешь?
- Да.
- Далеко?
Я улыбнулся.
- Поеду в один бар в центре.
- Это ещё зачем?
- Будь я проклят, если сам знаю.
"Электрический виноград" располагался рядом с Вашингтон-стрит. Выглядел он весьма
непритязательно - старое кирпичное здание с широкими витринами, заклеенными бумагой, на
которой красовались надписи: "Зефиры каждый вечер. Лихие плясуньи". Не знаю, как насчет
плясуний, но рок-н-ролл и впрямь был лихой и разносился по всей округе.
Было десять часов. Четверг. Не очень оживленный вечер. Два-три морячка, столько же
проституток. Эти последние отирались в конце квартала, приняв зазывальную стойку цапли и
выпятив животы. Одна каталась вокруг бара на маленькой спортивной машинке. Проезжая
мимо меня, она призывно похлопала замурованными в тушь ресницами.
Внутри бара было чадно, смрадно, влажно и по-звериному потно. Грохот стоял
оглушительный, он сотрясал стены, давил на барабанные перепонки, спрессовывал воздух едва
ли не до жидкого состояния. У меня зазвенело в ушах. Я остановился, чтобы глаза малость
привыкли к темноте. В кабинках вдоль стены стояли дешевые дощатые столы, возле другой
стены тянулась длинная стойка. Перед сценой был тесный пятачок, на котором отплясывали
двое матросов и две молодые толстухи весьма неопрятного облика. Вот, собственно, и вся
клиентура.
На возвышении грохотали "Зефиры", ансамбль из пяти человек. Три гитариста,
барабанщик и певец, который лизал микрофон, обхватив ногой штатив. Музыканты
производили чертовски много шума, но их физиономии оставались тупыми и бесстрастными,
словно парни чего-то ждали и наяривали на своих инструментах, просто чтобы скоротать
время. Слева и справа от них стояли две дискотечные девицы в бикини с оборочками. Одна
была круглолица и коренаста, другая - прекрасна ликом и безобразна фигурой. В свете
прожекторов кожа девиц казалась белой как мел.
Подойдя к стойке, я попросил чистого виски со льдом. Теперь можно было не
сомневаться, что мне подадут немилосердно разбавленный напиток. Этого я и хотел.
Расплатившись, я принялся разглядывать музыкантов. Роман, жилистый крепыш с копной
жестких черных кудряшек на голове, мучил гитару. В розовом свете рампы его напомаженная
шевелюра прямо-таки сверкала. Играя, он пристально вглядывался в свои пальцы.
- Неплохие ребята, - сказал я бармену.
Он передернул плечами.
- Неужто вам нравится такая музыка?
- Конечно. А вам?
- Дребедень, - ответил он. - Какофония.
- Что же вы предпочитаете?
- Оперу, - сообщил мне бармен и отправился обслуживать другого посетителя. Я так и
не понял, шутит он или нет.
"Зефиры" завершили свой номер, и матросы на танцплощадке захлопали в ладоши, но их
никто не поддержал. Продолжая покачиваться в такт только что отгремевшей мелодии, певец
подался к микрофону и с придыханием произнес: "Спасибо, спасибо", - как будто ему
внимала многотысячная аудитория.
- А теперь, - объявил певец, - мы исполним старую песенку Чака Берри.
"Старой песенкой" оказалась "Долговязая Салли". И впрямь старье. Во всяком случае,
достаточно древняя, коль скоро я прекрасно помнил, что песнь сия - творение Литтл Ричарда,
а вовсе не Чака Берри. Под неё я, бывало, отплясывал с девчонками в таких же дурацких
заведениях. Это было во времена, когда негры ещё считались забавными существами. Не
людьми, а просто приложением к музыке. Разумеется, я тогда ещё и не помышлял о женитьбе.
В те дни белые парни могли спокойно заходить в бар "Аполлон" в Гарлеме.
Ох, эти старые добрые времена.
"Долговязую Салли" они исполнили просто здорово: громко и недлинно. Джудит
презирает рок-н-ролл, и это грустно: мне он всегда нравился. Но, когда я подрастал, рок-н-ролл
ещё не успел войти в моду. Тогда он считался грубой утехой низших сословий, и начинающие
музыканты играли произведения Лестера Лэнина и Эдди Дэвиса, а Леонард Бернстайн ещё не
знал, что такое твист.
Но времена меняются.
Наконец "Зефиры" завершили выступление, подключили к своим усилителям
проигрыватель и пустили пластинку, после чего спустились с подмостков и потянулись к
стойке. Когда Роман поравнялся со мной, я тронул его за плечо.
- Позвольте вас угостить.
Он изумленно взглянул на меня.
- С какой стати?
- Я - поклонник Литтл Ричарда.
Негр обглазел меня с головы до ног.
- Не заговаривайте мне зубы.
- Я не шучу.
- Тогда мне - водки, - сказал он, устраиваясь на соседнем табурете.
Когда бармен подал стакан, Роман осушил его единым духом и сказал:
- Сейчас пропустим ещё по одной, а потом пойдем потолкуем о Литтл Ричарде.
- Хорошо.
Получив вторую порцию, Роман отправился к дальнему столику. Я побрел за ним.
Серебристый пиджак музыканта поблескивал в полумраке. Мы сели, Роман заглянул в свой
стакан и сказал:
- Давай-ка полюбуемся серебряным кругляшом.
- Что?
- Жетон, - поморщившись, объяснил негр. - Бляха, мальчик. Если у тебя её нет, я
ничего не скажу.
Наверное, вид у меня сделался вконец обескураженный.
- Господи, когда же они наймут хоть одного легавого с мозгами? - со вздохом молвил
Роман.
- Я не легавый.
- Так я и поверил. - Он взял стакан и поднялся.
- Погодите, - остановил я его. - Хочу показать вам кое-что.
Раскрыв бумажник, я вытащил служебное удостоверение. Негр склонился над ним, щуря
глаза в полутьме.
- Не врешь, - сказал он, наконец. И, хотя в голосе Романа слышались насмешливые
нотки, он снова сел за столик.
- Не вру, - подтвердил я. - Я врач.
- Ладно, пусть врач, хотя от тебя и разит легавым. Что ж, давай установим правила.
Видишь вон тех четверых парней? В случае чего они заявят под присягой, что ты показал мне
карточку врача, а не бляху полицейского. Это получение показаний обманным путем. В суде
такое не проходит, мальчик. Тебе все ясно?
- Я просто хочу поговорить.
- Верю, - ответил Роман и, отпив глоток, тускло ухмыльнулся. - Мир слухами
полнится.
- Правда?
- Правда. - Он взглянул на меня. - Откуда вы узнали обо мне?
- Есть разные способы.
- Какие же?
Я передернул плечами.
- Да всякие.
- Кто меня ищет?
- Я.
Негр расхохотался.
- Вы? Шутки в сторону, приятель. Уж вам-то ничего не нужно.
- Ну что ж, - я встал. - Вероятно, я обратился не по адресу.
- Погоди-ка, мальчик.
Я остановился. Роман поигрывал своим стаканом и смотрел в стол.
- Сядь, - велел он мне.
Я сел. Продолжая таращиться на свой стакан, музыкант изрек:
- Товар - что надо. Дерьмом не разбавляем. Высшего качества. И за высокую цену,
понял?
- Понял, - ответил я.
Роман нервно почесал локти и запястья.
- Сколько мешков?
- Десять, пятнадцать. Сколько есть.
- Сколько надо, столько и будет.
- Тогда пятнадцать, - сказал я. - Но сперва посмотрю.
- Ладно, ладно, сперва посмотри. Товар в порядке. - Он снова принялся чесать руки
сквозь серебристую ткань пиджака. Потом вдруг улыбнулся. - Но сначала скажи мне одну
вещь.
- Что такое?
- Кто тебя навел?
- Анджела Хардинг, - после минутного колебания ответил я.
Похоже, он был озадачен. Неужто я дал маху? Роман заерзал на стуле, как человек,
мучительно ищущий какое-то решение, и, наконец, спросил:
- Она что, твоя подружка?
- Вроде того.
- Когда ты с ней виделся?
- Вчера.
Негр медленно кивнул.
- Вон дверь, - сообщил он мне. - Даю тебе тридцать секунд. Не успеешь убраться,
разорву на части. Слышишь, легавый? Тридцать секунд.
- Ладно, - сказал я. - Это была не Анджела, а её подруга.
- Кто такая?
- Карен Рэндэлл.
- Отродясь не слыхал.
- А я думал, ты знаешь её как облупленную.
Роман покачал головой.
- Нет.
- Мне так сказали.
- Значит, тебе наврали, мальчик. Наврали с три короба.
Я полез в карман и достал фотографию Романа.
- Это было в её комнате в колледже.
Негр молниеносно выхватил у меня снимок и разорвал его пополам.
- Какая-такая фотография? - невозмутимо спросил он. - Знать не знаю. Никогда не
видел эту девицу.
Я откинулся на спинку стула. Роман злобно зыркнул на меня.
- Брось это дело, - посоветовал он.
- Я пришел сюда за покупкой, - сказал я. - И уйду, как только куплю то, что мне
нужно.
- Ты уйдешь немедленно, если у тебя есть голова на плечах.
Он снова принялся чесать руки. Взглянув на него, я понял, что больше мне ничего не
выведать. По доброй воле парень говорить не будет, а заставить его я не мог.
- Что ж, ладно, - я встал, "забыв" на столе очки. - Кстати, ты не знаешь, где можно
достать тиопентал?
Его зрачки на миг расширились.
- Чего?
- Тиопентал.
- Никогда не слышал. А теперь катись, пока кто-нибудь из тех славных парней у стойки
не затеял с тобой драку и не раскроил твой поганый череп.
Я вышел на улицу. Было холодно. Опять моросило. Я посмотрел в сторону
Вашингтон-стрит, на яркие огни других заведений, в которых посетителей оделяли
рок-н-роллом, стриптизом и наркотиками. Выждав полминуты, я вернулся в бар.
Мои очки по-прежнему лежали на столике. Взяв их, я повернулся и обвел взглядом зал.
Роман стоял в телефонной будке в углу.
Что ж, это и требовалось выяснить.
За углом в конце квартала была грязная забегаловка, где подавали гамбургеры за двадцать
центов. Эта дыра гордо сияла огромной витриной, за которой трапезничали смешливые
девчонки и двое-трое доходяг в длинных, почти до пола, драных плащах. В углу сидели трое
моряков, они хохотали и хлопали друг дружку по спине, вспоминая победы на любовном
фро
...Закладка в соц.сетях
