Жанр: Электронное издание
Crichton14
... водится, малость потемнила, но потом выложила все как на духу и
попросила прервать беременность.
Я тогда только-только закончил стажировку и все ещё смотрел на мир сквозь розовые
очки, поэтому пришел в ужас. Но девица и впрямь попала в беду, не знала, как ей быть, и
думала, что настал конец света. Полагаю, в каком-то смысле так оно и было: она уже видела
себя недоучившейся матерью-одиночкой с уродцем на руках. Девчушка была славная, и мне
стало жаль её, но я все равно отказал. Сочувствие - сочувствием, а руки-то у меня связаны.
Так я ей и сказал.
Тогда она спросила, опасная ли это штука - аборт. Поначалу я подумал, что девчонка
замыслила сделать его подпольно, и ответил: да, опасная. А она сказала, что знает парня в
Северном районе, который все уладит за две сотни долларов. Он, мол, санитар в госпитале
морской пехоты или что-то в этом роде. И, если парень согласится, она пойдет к нему. С тем и
была такова. - Арт вздохнул и покачал головой. - В тот вечер я вернулся домой в
препоганейшем настроении. Я возненавидел эту девицу. Своим приходом ко мне она поставила
под угрозу и мою практику, и всю расписанную по пунктам будущую жизнь. Да ещё пыталась
надавить на меня. Я не спал всю ночь. Лежал и думал. Представлял себе, как эта девица входит
в вонючую каморку, где её ждет вороватый сопляк, который наверняка способен покалечить, а
то и убить. Я думал о своей жене и нашем годовалом малыше, о том, что есть способ уладить
дело ко всеобщему удовлетворению. Вспоминал девчонок, которых видел, когда был интерном.
Как они приползали в больницу в три часа утра, истекая кровью и слизью после таких вот
любительских абортов. И, не буду врать, вспоминал, как тяжко мне приходилось в
студенчестве. Однажды мы с Бетти шесть недель ждали её менструации. Вот уж пришлось
попотеть. Я-то знал, что залететь можно и дуриком. Так почему аборт должен считаться
преступлением?
Я молча курил, слушая его.
- Короче, встал я среди ночи и принялся дуть кофе, глядя в стену. Выпил шесть чашек и
решил, что закон несправедлив. Врач может корчить из себя господа-бога просто по глупости.
Мало ли таких? Но в данном случае речь шла о благом деле. Я встретил попавшего в беду
пациента и отказался помочь, хотя имел такую возможность. Вот что меня волновало: я не стал
лечить человека. Это все равно что отказать страждущему в уколе пенициллина. Так же
жестоко и так же глупо. Наутро я отправился к Сандерсону, зная, что он придерживается весьма
либеральной точки зрения на множество вещей и явлений. Объяснил ему, что к чему, и сказал,
что хочу назначить ПВ. Сандерсон обещал лично провести патоисследование и сдержал слово.
Так все и началось.
- И с тех пор ты делаешь аборты?
- Да. Когда считаю, что это оправданно, - ответил Арт.
Мы поехали в бар в Северном районе. Это было недорогое заведение, битком набитое
итальянскими и немецкими работягами. Арту хотелось выговориться. На него вроде как нашел
исповедальный стих.
- Я часто думаю, - рассуждал он, - что стало бы с медициной, если бы в Америке
возобладала идеология приверженцев христианской науки. В прошлом это не имело бы
большого значения, коль скоро врачевание тогда было примитивным и мало кому помогало. Но
давай представим себе, что христианская наука стала влиятельной силой в эпоху пенициллина и
антибиотиков. Допустим, появились общественные объединения, всячески препятствующие
применению этих лекарств. Допустим, в таком обществе живут больные люди, которые знают,
что их недуг не смертелен, и существует нехитрое снадобье, способное принести исцеление.
Значит, возникнет огромный черный рынок таких снадобий, верно? Значит, люди будут
колоться в домашних условиях и умирать от передозировок или недоброкачественных
контрабандных лекарств, так? Значит, воцарится ад кромешный.
- Я улавливаю аналогию, - ответил я. - Но она меня не убеждает.
- Послушай! - пылко продолжал мой друг. - Нравственность должна поспевать за
технологией. Когда человеку предлагается выбор: сохранить нравственность и лишиться жизни,
или наоборот, он наверняка предпочтет остаться на этом свете. Наши современники знают, что
аборт уже давно превратился в простую и безопасную операцию, которая, к тому же, избавляет
от многих бед и возвращает радость жизни. Это им и нужно. Этого они и требуют. И получают
желаемое. Не мытьем, так катаньем. Богатые отправляются в Японию или Пуэрто-Рико, бедные
идут к санитару из госпиталя морской пехоты. Так или иначе, но они своего добиваются.
- Арт, - с нажимом произнес я, - аборты запрещены законом.
Он улыбнулся.
- А мне и невдомек, что ты так чтишь закон.
Ага. Он решил напомнить мне о зигзаге моей карьеры. После колледжа я поступил в
школу правоведения и полтора года валял там дурака, пока не понял, что это - не лучшее из
поприщ. Тогда-то мне и захотелось попытать счастья в медицине. А в промежутке я успел
немного послужить в армии.
- Дело не в этом, - ответил я. - Если тебя поймают, то лишат диплома и упрячут в
тюрьму. Сам знаешь.
- Я делаю то, что должен делать.
- Не будь ослом.
- Я убежден, что поступаю правильно.
Я взглянул на Арта и понял, что он говорит на полном серьезе. А со временем и сам
убедился, что в некоторых случаях аборт - самый гуманный выход из положения. И
пошло-поехало. Арт оперировал, а мы с доктором Сандерсоном прикрывали его по линии
патологоанатомического отделения. Мы действовали так ловко, что обвели вокруг пальца даже
членов комиссии. Иначе было нельзя: в нашей больнице в комиссию входили все заведующие
отделениями и ещё шестеро врачей, которые избирались на определенный срок. Средний
возраст комиссии составлял 61 год, и не менее трети её членов были католиками.
Разумеется, сохранить полную тайну не удалось. Многие молодые врачи знали, чем
занимается Арт, и большинство одобряло его действия. Он всесторонне обдумывал каждый
случай и никогда не принимал опрометчивых решений. Кроме того, почти все эти врачи и сами
хотели бы делать аборты, но им не хватало смелости.
Только несколько человек искренне осуждали Арта и, вероятно, испытывали соблазн
настучать на него. Засранцы вроде Уиппла и Глюка, чьи "религиозные убеждения" начисто
исключали сострадание и здравый смысл. Но у них кишка была тонка.
Все эти уипплы и глюки довольно долго внушали мне опасения, но потом я перестал
обращать на них внимание и больше не замечал неприязненных взглядов, поджатых губ и
суровых мин. Возможно, это было ошибкой.
Потому что Артур в беде и, если покатится его голова, то и Сандерсону головы не
сносить. А значит, и мне тоже.
Возле полицейского участка не нашлось ни одного свободного пятачка, чтобы приткнуть
машину. После долгих поисков я, наконец, заметил какую-то стоянку и, бросив на ней свой
"фольксваген", торопливо прошагал четыре квартала до кутузки. Мне не терпелось выяснить,
как и почему Артур Ли угодил туда.
2
Несколько лет назад, в бытность свою человеком армейским, я служил в военной полиции
в Токио и многому там научился. В те времена в Токио мало кто благоволил к военным
полицейским - шли последние дни оккупации, и наши мундиры и белые шлемы олицетворяли
для японцев занудное крючкотворство комендатуры, а для американцев на Гинзе,
нагрузившихся саке (или виски, если они могли себе это позволить), мы были живым
воплощением сводящих с ума ограничений и тягот армейской житухи. Поэтому нас задирал
каждый встречный-поперечный, и мои товарищи не раз попадали в передряги. Одному
высадили ножом глаз, другого и вовсе убили.
Разумеется, мы были вооружены. Помню, как нам впервые выдали пистолеты, и капитан
со здоровенным носом сказал: "Ну вот, вооружились, а теперь примите мой совет. Никогда не
пускайте оружие в ход. Застрелите какого-нибудь пьяного дебошира, пусть даже в целях
самообороны, а потом окажется, что его дядюшка - конгрессмен или генерал. Держите пушки
на виду, но не доставайте их из кобуры. Все, точка".
А ещё нас призывали быть понаглее. И мы, как все легавые, быстро освоили науку
добиваться своего при помощи блефа.
Эта наука очень пригодилась мне сейчас, когда я стоял лицом к лицу с угрюмым
сержантом, дежурным по участку на Чарльз-стрит. Сержант смотрел на меня так, словно с
удовольствием проломил бы мне череп.
- Ну, в чем дело?
- Я пришел повидать доктора Ли, - сказал я.
Сержант ухмыльнулся.
- Что, влип ваш косоглазый хмырь? Какая жалость.
- Я пришел повидать доктора Ли, - повторил я.
- Нельзя. - Он снова уставился на стол и принялся сердито ворошить бумаги.
- Не соблаговолите ли объяснить, почему?
- Нет, - отрезал сержант, - не соблаговолю.
Я достал записную книжку и ручку.
- Будьте любезны сообщить мне номер вашего жетона.
- Что, больно умный? Бросьте. Никаких свиданий.
- Закон обязывает вас назвать номер жетона по первому требованию.
- Хороший закон.
Я посмотрел на грудь сержанта и сделал вид, будто строчу в блокноте. Потом повернулся
и зашагал к выходу.
- Прогуляться решили? - небрежно поинтересовался сержант.
- Да. Возле крыльца есть телефонная будка.
- Ну, и что?
- Просто жалко потраченных усилий. Готов спорить, что ваша жена провозилась не один
час, пришивая эти лычки. А снять их можно за десять секунд. Спорол бритвой, и все дела. И
мундир останется целехонек.
Сержант тяжело поднялся со стула.
- По какому делу вы пришли?
- Повидать доктора Ли.
Он смерил меня долгим взглядом. Сержант не знал, смогу ли я насолить ему, но понимал,
что его положение не так уж и незыблемо.
- Вы его поверенный?
- Правильно мыслите.
- Господи, так бы сразу и сказали, - сержант извлек из ящика стола связку ключей. -
Пошли. - Он улыбнулся, но глаза его смотрели все так же злобно.
Я последовал за дежурным. Пока мы шли по коридору, он молчал, разве что хмыкнул
пару раз, потом бросил через плечо:
- Вы не можете пенять мне за бдительность. В конце концов, убийство есть убийство.
- Полностью с вами согласен, - ответил я.
Арт сидел в довольно сносной камере, чистой и не очень вонючей. Бостонские застенки
- едва ли не лучшие в Америке. Иначе и быть не может, ведь в них сидело немало видных
людей - мэры, чиновники, другие важные деятели. Если хотите, чтобы человек честно вел
свою повторную избирательную кампанию, не сажайте его в убогую камеру. Вас просто не
поймут, верно я говорю?
Арт восседал на койке и разглядывал зажатую в пальцах сигарету. Пол был усеян
окурками и засыпан пеплом. Заслышав наши шаги в коридоре, Арт поднял голову.
- Джон!
- У вас десять минут, - предупредил сержант.
Я вошел в камеру. Дежурный запер дверь и привалился к решетке.
- Спасибо, - сказал я. - Вы можете идти.
Он злобно зыркнул на меня и вразвалочку побрел прочь, позвякивая ключами.
- Как ты? - спросил я Арта, когда мы остались одни.
- Да, вроде, ничего.
Артур Ли невысок, щупл, опрятен и щеголеват. Родился он в Сан-Франциско, в большой
семье, состоявшей едва ли не из одних врачей и правоведов. Предполагаю, что мать Арта -
американка: он не очень похож на китайца. Кожа у него, скорее, оливковая, чем желтая,
глазницы лишены вертикальных кожных складок, а волосы - светло-каштановые. Он очень
непоседлив и непрерывно сучит руками, что придает ему сходство с латиноамериканцем.
Сейчас Арт был бледен и напряжен. Вскочив, он принялся мерить шагами камеру.
Движения его были резки и порывисты.
- Спасибо, что пришел, - сказал он.
- Если спросят, я - представитель твоего поверенного. Под этой личиной я и проник
сюда. - Я извлек из кармана записную книжку. - Ты звонил адвокату?
- Нет еще.
- Почему?
- Не знаю, - он потер лоб и принялся массировать веки. - В голове все смешалось. Это
какая-то бессмыслица.
- Как зовут твоего поверенного?
Арт назвал имя, и я занес его в книжку. Адвокат был хороший. Вероятно, Арт понимал,
что рано или поздно ему понадобится защита.
- Хорошо, я ему позвоню. А теперь рассказывай.
- Меня арестовали по обвинению в убийстве.
- Это я уже понял. Почему ты позвонил мне?
- Потому что ты все об этом знаешь.
- Об убийстве? Ничего я не знаю.
- Ты учился на законника.
- Всего год, и это было десять лет назад. Я еле-еле сдал экзамены за семестр и уже
ничего не помню.
- Джон, - сказал Арт, - в этом деле медицины не меньше, чем юриспруденции. Мне
необходима твоя помощь.
- Тогда рассказывай все по порядку.
- Я этого не делал, Джон. Клянусь, я эту девицу и пальцем не тронул.
Он вышагивал все быстрее и быстрее. Я схватил его за локоть и остановил.
- Сядь и расскажи все с толком. Очень медленно.
Арт тряхнул головой, загасил сигарету и тут же закурил новую.
- Меня взяли нынче утром прямо из дома, - начал он. - Часов в семь. Привезли сюда и
принялись допрашивать. Сперва сказали, что для проформы. Не знаю уж, что сие означает. А
потом начали наседать.
- Сколько их было?
- Двое. Иногда приходил третий.
- Тебе грубили? Слепили лампой? Шлепали по щекам?
- Нет, ничего такого.
- Они сказали, что ты можешь позвонить адвокату?
- Да, но не сразу, а только после того, как зачитали мои конституционные права. - Он
улыбнулся своей горькой насмешливой улыбкой. - Поначалу допрос был формальный, и мне
не пришло в голову кому-то звонить - ведь я не сделал ничего плохого. Они впервые
упомянули о девушке только через час после начала разговора.
- Что за девушка?
- Карен Рэндэлл.
- Ты не... Что? Та самая Карен?
Арт кивнул.
- Да, она. Дочь Джей Ди Рэндэлла.
- Господи.
- Сперва они спросили, что я о ней знаю, и приходила ли она ко мне на прием. Я
ответил, что неделю назад она обратилась за консультацией. Жаловалась на отсутствие
месячных.
- В течение какого времени?
- Четыре месяца.
- Ты сообщил им эти сведения?
- Нет, они не спрашивали.
- Хорошо.
- Они подробно расспросили меня о том, как прошел осмотр. Интересовались, были ли у
неё другие жалобы, как она вела себя... Я ничего не сказал, сославшись на доверительные
отношения врача и больного. Тогда они зашли с другого боку и спросили, где я был вчера
вечером. Я ответил, что делал обход в больнице, а потом побродил по парку. Им хотелось
знать, возвращался ли я к себе в кабинет. Я сказал, что нет. Тогда они спросили, встретил ли я
кого-нибудь в парке. Я ответил: не помню. Знакомых уж точно не встретил.
Арт глубоко затянулся сигаретой. У него дрожали руки.
- И тогда они принялись мурыжить меня. Уверен ли я, что не возвращался в кабинет?
Чем я занимался после обхода? Действительно ли не видел Карен с прошлой недели? Я все
никак не мог взять в толк, к чему эти вопросы.
- Ну, и к чему же?
- В четыре часа утра мать Карен Рэндэлл привезла её в отделение неотложной помощи
Мемориальной больницы. Карен истекала кровью и была в геморрагическом шоке. Не знаю,
какие меры приняли врачи, только она умерла. И полиция думает, что вчера вечером я сделал
ей аборт.
Я нахмурился. Все это не имело ни малейшего смысла.
- Почему они так уверены в этом?
- Не знаю. Я спрашивал, но они не говорят. Может, девчонка была в бреду и произнесла
мое имя.
Я покачал головой.
- Нет, Арт. Полицейские боятся неоправданного ареста как чумы. Если они не смогут
доказать обвинение, черт-те сколько людей останутся без работы. Ты - уважаемый
профессионал, а не какой-нибудь забулдыга без друзей и без цента за душой. Ты можешь
позволить себе нанять хорошего защитника, и они это знают. И, если у легавых хватило духу
арестовать тебя, значит, они думают, что дело - верняк.
Арт сердито взмахнул рукой.
- А может, они просто дураки.
- Дураки-то дураки, но не до такой степени, - возразил я.
- Как бы там ни было, я понятия не имею, что за улики они собрали.
- Ты должен это знать.
- Но не знаю. - Арт снова принялся вышагивать по камере. - Ума не приложу.
Я смотрел на него и гадал, когда лучше задать главный вопрос. Рано или поздно придется.
Арт перехватил мой взгляд.
- Нет, - сказал он.
- Что - нет?
- Я этого не делал, и хватит на меня таращиться. - Арт уселся и забарабанил пальцами
по койке. - Господи, как же хочется выпить.
- Забудь об этом.
- Ой, ради бога...
- Ты пьешь только по праздникам и очень умеренно, - напомнил я ему.
- Меня будут судить за характер и привычки или...
- Тебя вообще не будут судить, если ты сам этого не пожелаешь.
Арт фыркнул.
- Расскажи мне о Карен, - попросил я.
- Рассказывать почти нечего. Она пришла и попросила сделать аборт, но я отказался,
потому что было поздно - четыре месяца. Я объяснил, почему не могу ей помочь: слишком
большой срок, и прервать беременность можно только чревосечением.
- И она смирилась.
- Вроде, да.
- Что ты написал в истории болезни?
- Ничего. Я не завел карточку.
Я вздохнул.
- Это может выйти тебе боком. Почему ты так поступил?
- Потому что она не была моей пациенткой и не нуждалась в лечении. Я знал, что
больше никогда не увижу её, вот и не стал разводить писанину.
- И как ты собираешься объяснить это полицейским?
- Слушай, - вспылил Арт, - кабы я знал, что по милости этой бабы попаду за решетку,
то и вел бы себя иначе.
Я закурил сигарету и откинулся назад, почувствовав затылком холод каменной стены.
Мне уже стало ясно, что Арт попал в очень незавидное положение, и даже мелочи, которые при
других обстоятельствах показались бы сущим пустяком, сейчас приобретали огромное
значение.
- Кто направил её к тебе?
- Карен? Наверное, Питер.
- Питер Рэндэлл?
- Ну да. Он был её лечащим врачом.
- Так ты даже не спросил?
Это было совсем не в духе Арта.
- Нет. Она пришла под конец рабочего дня, и я был уставший. К тому же, она сразу взяла
быка за рога. Чертовски прямолинейная девица, никаких тебе хождений вокруг да около.
Выслушав Карен, я подумал, что её прислал Питер, в надежде, что я все растолкую. Ведь делать
аборт, вне всякого сомнения, было уже поздно.
- Почему ты так подумал?
Арт передернул плечами.
- Подумал, и все.
Галиматья какая-то. Арт наверняка темнил.
- А других дам из семейства Рэндэллов к тебе не направляли?
- Ты о чем это?
- Отвечай.
- По-моему, это не имеет отношения к делу, - отрезал он.
- Как знать.
- Уверяю тебя.
Я вздохнул и запыхтел сигаретой. При желании Арт мог быть чертовски упрям.
- Ладно, - сказал я, наконец. - Тогда расскажи мне о девушке.
- Что ты хочешь знать?
- Ты был с ней знаком?
- Нет.
- Случалось ли тебе помогать её подружкам?
- Нет.
- Ты уверен?
- О, черт! Как я могу быть уверен? Но вряд ли: ей было всего восемнадцать лет.
- Понятно.
Вероятно, Арт был прав. Я знал, что он оперировал только замужних женщин лет
тридцати и не связывался с молоденькими, разве что в исключительных случаях. Иметь дело со
зрелыми матронами было гораздо безопаснее. Они мыслили более трезво и лучше умели
держать язык за зубами. Но я знал и другое: последнее время он стал делать больше абортов
совсем юным пациенткам. Арт называл эти операции "выскабливанием соплей" и говорил, что
помогать только замужним нельзя. Это, мол, дискриминация подростков. Разумеется, он шутил,
но в каждой шутке...
- Как она выглядела, когда пришла к тебе? - спросил я. - Ты можешь описать ее?
- Славная была девушка. Хорошенькая, не дура, не плакса. Очень честная. Пришла, села,
сложила руки на коленях и рассказала все как есть. Сыпала медицинскими терминами.
"Аменорея" и прочее. Наверное, нахваталась от своей семейки.
- Она нервничала?
- Да, но ведь они все нервничают. Поэтому чертовски трудно проводить
дифференциальную диагностику.
Действительно, при отсутствии менструаций, особенно у молодых девушек, надо делать
существенную поправку на состояние их нервной системы. Задержки и другие нарушения
цикла часто возникают по причинам психологического свойства.
- Это на пятом-то месяце?
- Впридачу, она прибавила в весе. Пятнадцать фунтов.
- Маловато для точного диагноза.
- Но достаточно для подозрения.
- Ты её осматривал?
- Нет. Я предложил, она отказалась. Девица пришла делать аборт. Я сказал: нет, и она
откланялась.
- Карен говорила о своих планах?
- Да, - ответил Арт. - Пожала плечами и сказала: ну, что ж, придется сообщить
предкам и обзавестись потомком.
- И ты решил, что она не станет обращаться к кому-нибудь другому?
- Вот именно. Девушка казалась такой умной и смышленой. И, похоже, поняла, в каком
она положении. В таких случаях я всегда стараюсь объяснить женщине, что безопасный аборт
невозможен, и ей придется свыкнуться с мыслью о грядущем материнстве.
- По-видимому, Карен передумала. Интересно, почему?
Арт усмехнулся.
- Ты когда-нибудь видел её родителей?
- Нет, - ответил я и тотчас юркнул в приоткрывшуюся лазейку. - А ты?
Но Арта так просто не проведешь. Он одарил меня вялой улыбкой умного и
проницательного человека, отдающего дань чужой сообразительности, и сказал:
- Нет, никогда. Но наслышан о них.
- И чего же ты наслышан?
В этот миг вернулся сержант и с лязгом вставил ключ в замок.
- Время, - объявил он.
- Еще пять минут, - попросил я.
- Время!
- Ты говорил с Бетти? - спросил Арт.
- Да. Все хорошо. Я позвоню ей и скажу, что ты жив-здоров.
- Она волнуется.
- Джудит побудет с ней. Все утрясется.
Арт грустно улыбнулся.
- Извини за причиненное беспокойство.
- Никакого беспокойства, - я взглянул на стоявшего в дверях сержанта. - У них нет
оснований задерживать тебя. К полудню ты выйдешь отсюда.
Сержант сплюнул на пол. Я пожал Арту руку и спросил:
- Кстати, где тело?
- Наверное, в Мемориалке. Или его уже увезли в городскую.
- Я выясню. Не волнуйся ни о чем.
Я вышел из камеры, и сержант запер дверь. В коридоре он не проронил ни слова, но, когда
мы вошли в дежурку, сказал:
- Вас хочет видеть капитан.
- Хорошо.
- Ему не терпится малость поточить лясы.
- Что ж, ведите меня к нему, - ответил я.
Табличка на двери сообщала: "Отдел по расследованию убийств", а под ней на картонке
печатными буквами было выведено: "Капитан Питерсон". Капитан оказался крепким
коренастым коротышкой с седыми волосами, подстриженными под "ежика", движения его
были проворными и точными. Когда он обошел вокруг стола, чтобы приветствовать меня, я
заметил, что капитан Питерсон хромает на правую ногу. Он даже не пытался скрыть этот изъян,
а, напротив, подчеркивал его, громко шаркая носком по полу. Солдаты и легавые обычно
гордятся своими увечьями. Нетрудно было догадаться, что Питерсон пострадал при исполнении
служебного долга. Я попробовал угадать, что с ним стряслось. Скорее всего, нарвался на пулю:
ножевое ранение в голень - большая редкость.
Хозяин кабинета протянул мне руку и сказал:
- Я капитан Питерсон.
- Джон Берри.
Рукопожатие было радушным, но глаза капитана смотрели холодно и пытливо. Он указал
мне на кресло.
- Сержант говорит, что прежде не видел вас здесь, вот я и решил познакомиться. Мы
знаем почти всех бостонских защитников по уголовным делам.
- Вы хотите сказать - судебных защитников?
- Разумеется, - покладисто ответил Питерсон. - Конечно, судебных.
Он выжидательно уставился на меня. Я молчал. Наконец капитан спросил.
- Из какой вы фирмы?
- Не понимаю, почему вы приняли меня за юриста, - ответил я. - Сроду им не был.
Капитан прикинулся удивленным.
- Но у сержанта сложилось иное впечатление. Вы представились ему как адвокат.
- Да неужели?
- Вот именно, - Питерсон уперся ладонями в стол.
- Кто вам это сказал?
- Сержант.
- Значит, он что-то напутал.
Капитан откинулся в кресле и одарил меня любезной улыбкой, словно говоря: "Ладно,
ладно, не будем суетиться по пустякам".
- Знай мы, что вы не адвокат, нипочем не разрешили бы вам свидание с Ли.
- Вероятно. Только никто не поинтересовался моим именем и родом занятий, никто не
просил меня расписаться в книге посетителей.
- Полагаю, сержант был сбит с толку.
- Вполне оправданное предположение, если вспомнить, какой умница ваш сержант.
На лице капитана заиграла дурацкая улыбочка. Мне был знаком этот тип людей.
Удачливый легавый, знавший, когда надо возмутиться, а когда разумнее проглотить обиду.
Искусный дипломат, вежливый блюститель закона. Но лишь до тех пор, пока не почувствует,
что противник ломается.
- Ну? - буркнул он после долгого молчания.
- Я работаю вместе с доктором Ли, - сообщил я ему.
Если он и удивился, то виду не подал.
- Тоже врач?
- Совершенно верно.
- У вас, лекарей, определенно существует круговая порука, - не переставая улыбаться,
изрек капитан. Вероятно, за последние две минуты он улыбался больше, чем за два
предшествующих года.
- Не сказал бы, - возразил я.
Улыбка начала таять. Наверное, с непривычки у капитана устали лицевые мышцы.
- Если вы и впрямь врач, - проговорил Питерсон, - мой вам совет: держитесь
подальше от этого Ли. Шумиха угробит вашу практику.
- Какая шумиха?
- Суд и прочее.
- А что, будет суд?
- Разумеется, - ответил Питерсон. - И громкий, так что вашей практике, вероятно, не
поздоровится.
- У меня нет практики, - сообщил я ему.
- Наукой занимаетесь?
- Нет, - ответил я. - Трупы вскрываю.
Наконец-то его проняло. Питерсон привстал со стула, но тотчас опомнился и снова сел.
- Трупы, - эхом повторил он.
- Совершенно верно. Работаю в больницах, делаю всякие анализы.
Капитан надолго умолк, нахмурился, почесал тыльную сторону ладони и оглядел свой
стол. Наконец он сказал:
- Не знаю, что вы пытаетесь доказать, доктор, но, как бы там ни было, мы вполне можем
обойтись без вашей помощи. А Ли влип слишком серьезно, чтобы...
- Это ещё надо посмотреть.
Питерсон покачал головой.
- Вы и сами знаете, что не правы.
- Не уверен.
- Известно ли вам, на какую сумму может подать иск врач за необоснованный арест?
- На миллион долларов, - ответил я.
- Полмиллиона. Но это не так уж важно: итог один.
- Полагаете, у вас есть верное дело?
- Есть, - Питерсон снова осклабился. - Конечно, доктор Ли может позвать вас в
свидетели, это ясно. И вы можете наговорить сколько угодно громких слов, чтобы обдурить
присяжных и произвести на них впечатление своими высоконаучными выкладками. Но вам
никуда не деться от главного факта.
- Что же это за факт?
- Нынче утром в бостонской Мемориальной больнице истекла кровью и умерла девушка.
И причиной тому -
...Закладка в соц.сетях
