Жанр: Электронное издание
Crichton14
...д вытер потное лицо рукавом и сказал:
- Ну, вот и все.
- Да, - ответил я.
Он стоял рядом, но голос его звучал глухо и будто издалека. Все окружающее вдруг
показалось мне какой-то бессмыслицей, утратило всякое значение. Люди вдруг сделались
маленькими и бледными. Боль накатывала резкими волнами. Один раз я даже был вынужден
остановиться и отдохнуть.
- В чем дело? - спросил Хэммонд.
- Ничего, просто устал.
Он кивнул.
- Ну, вот, все позади. Ты должен быть доволен.
- А ты?
Мы вошли в "конференц-зал" - тесную каморку, где стояли стол и два стула, а на стенах
висели памятки, что делать в экстренных случаях - при геморрагическом шоке, отеке легких,
ожогах, переломах. Мы сели, и я закурил сигарету; моя левая рука совсем ослабла, я едва сумел
чиркнуть зажигалкой.
Несколько минут Хэммонд разглядывал памятки. Наконец, после долгого молчания, он
спросил:
- Выпить хочешь?
- Да.
Меня тошнило, я был зол и чувствовал омерзение. Вероятно, глоток спиртного поможет
избавиться от этих ощущений. Или, наоборот, усугубит их.
Хэммонд открыл шкафчик и достал из его недр плоскую флягу.
- Водка, - сказал он. - Для экстренных медицинских надобностей. Никакого запаха.
Отвернув крышку, он припал к горлышку, затем протянул флягу мне.
- Господи, - сказал он, пока я пил. - Ширнулся, словил кейф, упал замертво. Вот и вся
жизнь. Господи.
- Да, нечто в этом роде, - согласился я, возвращая ему флягу.
- И ведь славная девчонка.
- Да.
- И ещё это плацебо. Устроил ей "ломку" при помощи воды, водой же и снял.
- Ты знаешь, как это бывает.
- Да, она просто поверила тебе.
- Вот именно, - ответил я. - Поверила.
Я посмотрел на памятки, иллюстрирующие схему обработки порезов и диагностики
внематочной беременности. Когда мой взгляд наткнулся на строки, повествующие о
нарушениях менструального цикла и пульсирующей боли в правой нижней четверти живота,
буквы начали расплываться.
- Джон.
Я не сразу сообразил, что Хэммонд обращается ко мне. Я даже услышал его не сразу.
Хотелось спать. Я едва соображал и двигался, как муха в патоке.
- Джон!
- Что? - Мой голос звучал глухо, как в склепе. Я слышал эхо.
- Ты как?
- Нормально.
"Нормально... нормально... нормально..." - повторило эхо. Я был как во сне.
- У тебя ужасный вид.
- Все хорошо...
"Хорошо... хорошо... хорошо..."
- Джон, не сходи с ума.
- Я не схожу, - ответил я и смежил тяжелые веки; они тотчас слиплись. - Я радуюсь.
- Радуешься?
- Что?
- Ты радуешься?
- Нет, - ответил я. Хэммонд нес какую-то околесицу. Голос его звучал истошно и
пискливо, как у младенца. - Нет, - повторил я. - Не схожу я с ума.
- Джон...
- Перестань называть меня Джоном.
- Но это - твое имя, - напомнил мне Нортон. Он встал. Наблюдая его замедленные,
как у лунатика, движения, я почувствовал дикую усталость. Хэммонд сунул руку в карман,
достал фонарик и осветил мое лицо. Я отвернулся. Яркий луч резанул глаза. Правый даже
заболел.
- Посмотри на меня! - Голос прозвучал громко и властно. Так злобно и раздраженно
обычно орут сержанты на плацу.
- Отстань, - сказал я.
Чьи-то сильные пальцы. Крепко держат голову. Свет бьет в глаза.
- Кончай, Нортон.
- Не шевелись, Джон.
- Кончай. - Я закрыл глаза. Ну и усталость. Какая же усталость. Вот бы уснуть и не
просыпаться миллион лет. И видеть дивный сон про прибой и песчаный пляж, про медленные
волны и их мягкий протяжный шелест. Как они накатывают, унося прочь всю грязь.
- Все в порядке, Нортон. Я просто...
- Не шевелись, Джон.
Не шевелись, Джон.
Не шевелись, Джон.
Не шевелись, Джон.
- Ради бога, Нортон...
- Замолчи.
Замолчи.
Замолчи.
Замолчи.
Он достал свой резиновый молоточек и принялся постукивать меня по коленям. Мои ноги
задергались, и я почувствовал раздражение, мне сделалось щекотно. Хотелось спать.
Крепко-крепко спать.
- Нортон, сукин ты сын...
- Замолчи. Ты не лучше любого из них.
Любого из них.
Любого из них.
Любого из них.
Любого из кого? Интересный вопрос. Сон медленно наползал на сознание. Какие-то
гибкие, будто резиновые пальцы коснулись век, заставили их сомкнуться...
- Я устал.
- Знаю. Вижу.
- Зато я... ничего не вижу.
Ничего.
Не вижу.
Я попытался открыть глаза.
- Кофе... надо выпить кофе.
- Нельзя, - ответил Хэммонд.
- Дай мне плод, - попросил я и тотчас удивился. С чего бы вдруг? Что за несусветная
чушь? Или не чушь? Или чушь? Поди разбери. Ничего не поймешь. Правый глаз разболелся. И
головная боль стекала туда, к этому чертову правому глазу. Как будто в череп забрался
лиллипут и бил молоточком по глазному дну.
- Маленький человечек, - сказал я.
- Что?
- Ну, человечек. Маленький. - Объяснил я.
Неужто непонятно? Неужто Нортон - такой тупица? Все же ясно. Разумное
высказывание разумного человека. И Нортон просто разыгрывает меня. Дурачком
прикидывается.
- Джон, - сказал он, - ну-ка, сосчитай от ста до единицы. Можешь? А вычти из ста
семь. Получается?
Я призадумался. Задачка была не из легких. Я представил себе лист бумаги, белый и
глянцевый, и лежащий на нем карандаш. Сто минус семь. Так, теперь проведем черту, чтобы
сподручнее было вычитать...
- Девяносто три.
- Молодец. Продолжай.
Это было ещё сложнее. Понадобился чистый лист, и исписанный пришлось вырвать. Так я
и сделал. И тотчас забыл, что там написано. Уф, хитрая задачка. С подвохом.
- Давай, Джон. Девяносто три.
- Девяносто три минус семь... - Я помолчал. - Восемьдесят пять. Нет, восемьдесят
шесть.
- Продолжай.
- Семьдесят девять.
- Правильно.
- Семьдесят три. Нет, семьдесят четыре... Нет-нет, погоди-ка.
Я отрывал листки и не мог остановиться. Ну и задание! Труднее не бывает. Я совсем
растерялся. До чего же трудно сосредоточиться.
- Восемьдесят семь.
- Нет, неправильно.
- Восемьдесят пять.
- Джон, какой нынче день?
- День?
Что за глупый вопрос! Видать, Нортону пришла охота подурачиться. Какой нынче день?
- Нынче у нас - сегодня, - ответил я.
- Число?
- Число?
- Да, число.
- Май, - сообщил я ему. - Вот какое теперь число.
- Джон, где ты находишься?
- В больнице, - ответил я, взглянув на свой белый халат. Я лишь чуть-чуть разомкнул
веки, потому что они сделались очень тяжелыми. Голова шла кругом, и свет резал глаза. Хоть
бы этот Нортон заткнулся и не мешал мне спать. Как я жаждал сна. Как нуждался в нем. Как я
устал.
- В какой больнице?
- В больнице.
- В какой?
- Э... - я забыл, что хотел сказать. Боль пульсировала в правом глазу, захлестывала лоб,
всю правую сторону головы. Жуткая, лютая боль. Бум-бум-бум.
- Подними левую руку, Джон.
- Что?
- Подними левую руку, Джон.
Я слышал его голос, понимал слова, но они казались мне сущим бредом, не стоящим
внимания. Какой дурак станет слушать эту белиберду?
- Что?
А потом я почувствовал какую-то дрожь над правым ухом. Странную и смешную дрожь.
Я открыл глаза и увидел девушку. Она была очень мила, вот только вытворяла со мной нечто
непонятное. С моей головы падали какие-то бурые пушистые штуковины. Падали медленно и
плавно. Нортон смотрел на них и что-то громко говорил, но я не разбирал слов. Я почти спал.
Однако все это было так странно... Потом я почувствовал мыльную пену. Потом - бритву. Я
посмотрел на нее, и меня вдруг начало мутить. Блевотина хлынула фонтаном прямо на белый
халат, и я услышал, как Нортон говорит:
- Заканчивайте. Быстрее. Пора!
А потом они притащили какое-то сверло. Я видел его лишь мельком, потому что у меня
слипались глаза, и снова хотелось блевать. Помню только, как успел произнести:
- Чур, никаких дырок в голове...
Я выговорил эти слова медленно, важно и очень отчетливо.
Или мне так показалось?
ПЯТНИЦА, СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ. 14,15, 16 ОКТЯБРЯ
1
Я чувствовал себя так, словно кто-то хотел оттяпать мне голову, но не сумел довести дело
до конца. Очнувшись, я тотчас вызвал медсестру и потребовал ещё морфия. Она улыбнулась
мне как слишком привередливому пациенту и сказала, что больше нельзя. Тогда я предложил
ей катиться к чертям собачьим. Это ей не очень понравилось. Впрочем, и я не был в восторге от
нее.
Подняв руку, я нащупал повязку на голове и отпустил по этому поводу несколько
замечаний, которые тоже не понравились медсестре, и она убралась восвояси. А вскоре пришел
Нортон Хэммонд.
- Парикмахер ты никудышный, - заметил я, продолжая ощупывать голову.
- А по-моему, неплохая стрижка.
- Сколько дыр просверлили?
- Три. Все на темени, с правой стороны. Крови было прилично. Ты что-нибудь
помнишь?
- Нет, - ответил я.
- Ты клевал носом, блевал; один зрачок расширился. Мы не стали дожидаться рентгена.
- Ладно. Когда я отсюда выберусь?
- Дня через три. Самое большее - четыре.
- Ты что, издеваешься?
- Гематома чревата, - напомнил он мне. - Ты должен отлежаться.
- У меня есть выбор?
- Господи, не зря же говорят: нет пациента хуже, чем врач.
- Дай ещё морфию, - попросил я.
- Нельзя.
- А дарвона можно?
- Нет.
- Аспирин?
- Ладно, - уступил Хэммонд. - Этой дряни не жалко.
- А ты не подсунешь мне прессованную сахарную пудру?
- Думай, что говоришь, не то позову консультанта из психиатрии.
- Не посмеешь.
Хэммонд только усмехнулся и был таков.
Я немного подремал, а потом пришла Джудит. Какое-то время она делала вид, будто
сердится на меня, но надолго её не хватило. Я объяснил жене, что в случившемся нет моей
вины, и она назвала меня чертовым дурнем, а потом поцеловала.
Чуть позже нагрянули легавые, и мне пришлось притвориться спящим. Вечером сиделка
принесла газеты, и я стал искать заметку об Арте. Увы, таковой не нашлось. Только несколько
бульварных статеек об Анджеле Хардинг и Романе Джонсе, и больше ничего. Потом снова
пришла Джудит и сообщила, что у Бетти и детей все хорошо, а Арта освободят завтра.
Я сказал, что это очень добрая весть, и Джудит улыбнулась.
В больнице у человека исчезает чувство времени. Дни сливаются в один. Вам измеряют
температуру, вас кормят, вас осматривает врач, потом снова появляется градусник... Вот,
собственно, и все. Меня навестили Сандерсон, Фриц, ещё несколько человек. В том числе и
полицейские. На сей раз мне не удалось прикинуться спящим, и я рассказал им все, что знал.
Полицейские внимательно слушали и даже делали какие-то записи. К вечеру второго дня мне
стало получше. В голове прояснилось, слабость начала проходить, я перестал клевать носом.
О чем и сообщил Хэммонду. Но он лишь хмыкнул и посоветовал мне полежать ещё сутки.
После обеда меня навестил Арт Ли. По своему обыкновению, он криво ухмылялся, но
выглядел очень усталым. И постаревшим.
- Привет, - сказал я. - Ну, что, приятно снова почувствовать себя свободным
человеком?
- Приятно, - согласился он, стоя в изножье кровати и покачивая головой. - Тебе очень
больно?
- Теперь уже нет.
- Жаль, что так вышло.
- Все в порядке. Это даже было занятно. Первая эпидуральная гематома в моей жизни.
Я умолк. Мне хотелось задать ему один вопрос. Я успел многое обдумать, выругать себя
за уйму дурацких ошибок, допущенных по ходу дела. Я знал, что самая большая моя
оплошность - вызов репортера из "Глоб". Не стоило мне тащить его в дом Ли. Это была
огромная глупость. Но не единственная. Вот почему меня так и подмывало задать Арту один
вопрос.
Но я не стал этого делать. А лишь сказал:
- Надо полагать, полиция разложила все по полочкам.
Арт кивнул.
- Роман Джонс снабжал Анджелу и заставил её сделать аборт Карен. Когда ты
заинтересовался им, он отправился домой к Анджеле, вероятно, чтобы убить её. Решив, что за
ним следят, Джонс затаился и устроил тебе западню, после чего пошел к девушке и принялся
гоняться за ней с бритвой. Бритвой же он и полоснул тебя по лбу.
- Очень мило.
- Анджела схватила кухонный нож и начала сопротивляться. Даже поцарапала Джонса.
Представляю себе эту захватывающую сцену. Парень с бритвой и девка с тесаком. В конце
концов Анджела изловчилась огреть его стулом и выпихнуть из окна.
- Это она так сказала?
- Похоже, что да.
Я кивнул. Мы молча переглянулись.
- Спасибо тебе за помощь, - сказал, наконец, Арт.
- Всегда к твоим услугам. Но уверен ли ты, что я и впрямь помог?
Арт улыбнулся.
- Я же на свободе.
- Я не то имел в виду.
Он передернул плечами и присел на край кровати.
- Огласка - не твоя вина. Кроме того, Бостон уже начал мне надоедать. Я созрел для
переезда.
- Куда подашься?
- Я думаю, обратно в Калифорнию. Пришла охота пожить в Лос-Анджелесе. Может,
приму роды у какой-нибудь кинозвезды.
- У кинозвезд не бывает детей, - сказал я. - У них все больше агенты.
Арт рассмеялся. Какое-то мгновение это был так хорошо знакомый мне смех человека,
услышавшего забавную шутку и уже успевшего придумать достойный ответ, а оттого очень
довольного собой. Но лишь мгновение. Арт хотел что-то сказать, но быстро закрыл рот и
уставился в пол. Смех оборвался.
- Ты побывал на работе? - спросил я.
- Забежал, чтобы прикрыть лавочку. Я уже готовлюсь к переезду.
- Когда отбываете?
- На следующей неделе.
- Так скоро?
Арт передернул плечами.
- Не имею ни малейшего желания задерживаться здесь.
- Да, могу себе представить, - согласился я.
Полагаю, что все последующие события - результат охватившей меня злости. Дело было
препоганое, смрадное и мерзкое, и мне следовало попросту отойти в сторону, оставить людей в
покое и все забыть. Не было никакой нужды продолжать это бессмысленное расследование. Но,
когда Джудит сказала, что хочет устроить Ли прощальную вечеринку, я ответил: нет, Арту это
не понравится.
После чего моя злость сделалась ещё сильнее.
На третий день я принялся канючить, да так, что Хэммонд в конце концов согласился
выписать меня. Подозреваю, что моему освобождению способствовали и жалобы медсестер. В
общем, в три часа десять минут пополудни меня спровадили. Джудит привезла мне кое-какую
одежду, и мы поехали домой. По пути я сказал жене:
- Сверни направо, когда доедешь до угла.
- Зачем?
- Я должен заглянуть в одно место.
- Джон...
- Не надо, Джудит. Всего на несколько минут.
Она нахмурилась, но свернула направо, как я и просил, а затем, руководствуясь моими
указаниями, проехала через Маячный холм к улице, где жила Анджела Хардинг. Перед домом
стояла патрульная машина, на втором этаже у двери квартиры топтался полицейский.
- Я доктор Берри из лаборатории Мэллори, - представился я. - Вы уже взяли образцы
крови?
Полицейский растерялся.
- Какие образцы?
- Соскобы с кровавых пятен в комнате. Сухие образцы. Для анализа на двадцать шесть
различных факторов.
Полицейский недоуменно покачал головой.
- Доктор Лазар просил меня проверить, - сказал я.
- Я об этом ничего не знаю, - ответил полицейский. - Вчера приходили какие-то
медэксперты, может, они и проверили.
- Нет, - сказал я. - Вчера были дерматологи.
- А... ну что ж, тогда смотрите. - Он открыл дверь. - Только ничего не трогайте, они
ещё не сняли отпечатки пальцев.
Я вошел в квартиру. Тут царил кавардак, мебель была перевернута, на кушетках и столах
виднелись пятна крови. Трое криминалистов снимали отпечатки пальцев, нанося порошок на
стекло и сдувая его, чтобы потом сфотографировать папиллярный узор. Один из них посмотрел
на меня.
- Нужна помощь?
- Да, - ответил я. - Стул...
- Вон он, - криминалист указал большим пальцем на стул в углу. - Только не
прикасайтесь.
Я подошел и осмотрел дешевый деревянный кухонный стул непонятного цвета. Он был не
очень тяжелый, но довольно прочный. На одной из ножек запеклась кровь.
Я взглянул на криминалистов.
- Вы его уже проверили?
- Да. Странное дело: в этой комнате сотни отпечатков. Тут побывали десятки людей.
Нам и за год не разобраться, где чьи пальчики. Но на этом стуле и на ручке двери снаружи не
было ни одного отпечатка.
- Как это?
Криминалист пожал плечами.
- Все стерто.
- Стерто?
- Да. Кто-то прошелся тряпкой по стулу и наружной ручке. Все остальное не протерто.
Даже нож, которым она пилила запястья.
Я кивнул.
- Кровь уже брали?
- Да, приехали и уехали.
- Хорошо, - сказал я. - Можно позвонить? Надо связаться с лабораторией.
Он снова пожал плечами.
- Звоните.
Я снял трубку и набрал номер метеостанции. Услышав голос, я сказал:
- Доктора Лазара, пожалуйста.
- ... прохладно и солнечно, пятьдесят пять градусов, к вечеру возможна переменная
облачность...
- Фред? Это Джон Берри, я звоню из её квартиры.
- ... вероятность ливневых дождей - пятьдесят процентов...
- Да, говорят, образцы взяли. Ты уверен, что их ещё не привезли?
- ... завтра - ясно, понижение температуры до сорока...
- Ага, понятно. Хорошо, хорошо. Ладно. До встречи.
- ... ветер восточный, пятнадцать миль в час...
Я положил трубку и повернулся к криминалистам.
- Спасибо.
- Не за что.
Никто из них даже не заметил, как я ушел. Впрочем, им было все равно. Они просто
исполняли свои служебные обязанности. Не исключено, что уже в сотый раз. Обычная работа.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 17 ОКТЯБРЯ
В понедельник я пребывал в дурном расположении духа и почти все утро дул кофе, курил
сигареты и морщился от мерзкой горечи во рту, непрерывно повторяя себе, что можно все
бросить, забыть, и никому от этого не будет ни холодно, ни жарко. Дело закрыто. Я не мог
помочь Арту, не мог ничего исправить. Единственное, что я мог, так это нагадить ещё больше.
Кроме того, Уэстон ни в чем не виноват. Ну, скажем, почти не виноват. Во всяком случае,
он - последний человек, на которого я мог пенять. К тому же, Уэстон уже старик.
И нечего зря тратить время. Попивая кофе, я все время повторял про себя эту фразу:
нечего зря тратить время.
И все-таки ничего не мог с собой поделать. Незадолго до полудня я подкатил к корпусу
Мэллори и отправился в кабинет Уэстона. Он рассматривал в микроскоп какие-то образцы и
сообщал о своих находках маленькому диктофону, стоявшему на столе. Когда я вошел в
кабинет, Уэстон умолк.
- Привет, Джон. Зачем пожаловали?
- Как самочувствие? - спросил я.
- Мое? - Он усмехнулся. - Прекрасно. А вы как? - Уэстон взглянул на мою
перебинтованную голову. - Наслышан о ваших похождениях.
- Я здоров, - ответил я.
Входя в кабинет, я заметил, как Уэстон поспешно спрятал руки под стол. Теперь я не мог
видеть их.
- Болят? - спросил я.
- Что?
- Руки болят?
Он недоуменно уставился на меня. Во всяком случае, попытался, но ничего не вышло. Я
кивнул, и Уэстон положил руки на столешницу. Два пальца на левой кисти были перевязаны.
- Порезались?
- Да. Совсем неуклюжий стал. Шинковал луковицу... помогал на кухне... Царапина. Но
все равно неприятно. И неловко. При моем стаже я просто обязан уметь пользоваться ножом.
- Повязку сами накладывали?
- Да. Порез-то пустячный.
Я устроился в кресле напротив и закурил, чувствуя кожей пытливый взгляд Уэстона.
Затянулся, выдул струю дыма в потолок. Уэстон оставался невозмутимым, и это усложняло
мою задачу. Впрочем, он действовал сообразно обстоятельствам. Вероятно, на его месте я
поступил бы так же.
- У вас ко мне какое-то дело? - осведомился Уэстон.
- Да.
Мы немного посидели, разглядывая друг дружку. Наконец Уэстон отодвинул микроскоп и
выключил диктофон.
- Это как-то связано с диагнозом Карен Рэндэлл? - спросил он. - Я слышал, вы
интересовались.
- Да, - ответил я.
- Вы успокоитесь, если образцы посмотрит ещё кто-нибудь? Скажем, Сандерсон?
- Сейчас это не имеет большого значения, - ответил я. - Во всяком случае, с точки
зрения закона.
- Наверное, вы правы, - согласился Уэстон.
Снова воцарилось молчание. Мы долго разглядывали друг друга. Я никак не мог
придумать, с чего начать разговор. Но безмолвие было невыносимо.
- Стул вытерли, - сказал я. - Вы знали об этом?
Уэстон на миг свел брови, и я испугался, что он прикинется дурачком. Но нет. Мой
старый друг кивнул.
- Да. Она обещала вытереть его.
- И дверную ручку тоже.
- Да. И дверную ручку.
- Когда вы пришли к ней?
Уэстон вздохнул.
- Было уже поздно. Я засиделся в лаборатории и возвращался домой. По дороге решил
проведать Анджелу. Я делал это довольно часто. Заезжал на несколько минут, чтобы
посмотреть, как она там.
- Вы лечили её от наркомании?
- То есть, поставлял ли я ей зелье?
- То есть, лечили вы её или нет?
- Нет. Я знал, что не справлюсь. Конечно, я подумывал об этом, но в конце концов
решил, что только испорчу дело. Я уговаривал Анджелу полечиться, но... - Он пожал
плечами.
- Итак, вы навещали её, когда была возможность.
- В самые трудные времена. Это все, что я мог сделать.
- А что было в четверг вечером?
- Когда я пришел, он уже был там. Я слышал возню и крики, поэтому открыл дверь. И
увидел, как он гоняется за Анджелой с бритвой в руке. Она отбивалась длинным ножом для
резки хлеба. Джонс хотел убрать Анджелу, потому что она была свидетелем. Он все время
повторял вполголоса: "Ты свидетель, крошка". Я точно не помню, что произошло потом. Я
любил Анджелу. Он что-то сказал мне и полез на меня с бритвой. У него был ужасный вид,
потому что Анджела уже успела порезать его. Во всяком случае, одежду.
- И вы схватили стул.
- Нет, я отступил. Тогда он снова бросился на Анджелу, повернувшись ко мне спиной. В
этот миг я и схватил стул.
Я указал на его руку.
- А порезы?
- Не помню. Наверное, он меня достал. Когда я вернулся домой, то увидел маленькую
прореху на рукаве пальто. Но не помню, как она появилась.
- После удара стулом...
- Он рухнул. Потерял сознание.
- И что вы сделали?
- Анджела испугалась за меня, велела уходить и обещала обо всем позаботиться. Она
очень боялась, что я окажусь замешанным. И я...
- И вы ушли, - закончил я за него.
- Да, - ответил Уэстон, глядя на свои руки.
- Роман был мертв?
- Я толком не понял. Он упал возле окна. Наверное, Анджела просто вытолкала его, а
потом стерла отпечатки. Но точно не знаю.
Я смотрел на его морщинистое лицо, белые седые волосы и вспоминал, как он учил меня,
как немилосердно гонял на занятиях, как нахваливал. Как я уважал его. Как по четвергам он
водил стажеров в бар возле больницы, угощал выпивкой и увлекательной беседой, как в свой
день рождения непременно приносил в больницу большущий торт и оделял всех, кто работал на
нашем этаже. Я вспоминал его шутки, радости и горести, пережитые вместе, вопросы и ответы,
долгие часы в анатомичке, открытия и сомнения...
- Ну, вот, собственно, и все, - с грустной улыбкой сказал Уэстон.
Я закурил новую сигарету. При этом я сложил ладони лодочкой и низко склонил голову,
хотя воздух в комнате был совершенно неподвижен. Духота стояла, как в оранжерее, где растут
особенно нежные цветы.
Уэстон не стал ни о чем спрашивать. В этом не было нужды.
- Вы могли бы заявить, что защищались, - сказал я.
- Да, - медленно и очень тихо ответил он. - Мог бы.
Осеннее солнышко озаряло голые ветви деревьев на Массачусетс-авеню. Когда я
спускался по ступеням крыльца, мимо проехала карета "скорой помощи". Я успел заметить, что
на носилках лежит человек, и санитар прижимает к его лицу кислородную маску. Черт я не
разглядел, даже не понял, мужчина это или женщина.
Несколько прохожих остановились и посмотрели вслед машине. На их лицах читалась
тревога, смешанная с любопытством и состраданием. Постояв несколько секунд в глубоком
раздумье, люди шли дальше своей дорогой.
Наверняка они гадали, кого привезли в отделение неотложной помощи, чем болен этот
человек, выйдет ли из больницы на своих двоих. Разумеется, они не знали ответов на эти
вопросы. Зато я знал.
На крыше "скорой помощи" мерцал маячок, но сирена молчала. Машина ехала медленно,
почти лениво. Значит, состояние пациента, которого она везла, не вызывало опасений.
Или он уже мертв.
На какое-то мгновение меня охватило странное любопытство. Я почувствовал себя едва
ли не обязанным тотчас отправиться в приемный покой и выяснить, кого туда привезли и
каковы виды на будущее этого человека.
Но я не пошел туда. Я сел в машину и поехал домой; мне очень хотелось изгнать из
памяти эту картину - медленно ползущую по улице карету "скорой помощи". Ведь таких
машин миллионы. И пациентов тоже миллионы. И больниц на свете черт-те сколько.
В конце концов образ потускнел и исчез. И мне сразу стало легче.
Майкл Крайтон: "Вынужденная мера"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
