Жанр: Электронное издание
Crichton14
... хочу узнать, каким образом эти гормоны выводят кальций из костей.
Гормон паращитовидной железы - малоизученное вещество, вырабатываемое четырьмя
крошечными железками, соединенными со щитовидкой. Об этом гормоне известно лишь, что
он, похоже, управляет уровнем содержания кальция в крови. А за этим уровнем организм
следит гораздо строже, чем, скажем, за D-глюкозой или жирными кислотами. Кальций в крови
обеспечивает проводимость нервной системы и нормальное сокращение мышц. И теоретики
пришли к выводу, что он поглощается костной тканью и выделяется из не по мере надобности.
Если в крови слишком много кальция, он откладывается в костях, как в хранилище. Если
слишком мало, организм вытягивает его из костной ткани и восполняет недостаток. Но постичь
механику этого процесса никому пока не удалось.
- Главное - это время, - продолжал Питер. - Однажды я поставил весьма занятный
опыт. Взял собаку и посадил её на искусственное кровообращение. Скачал кровь, обработал
химикалиями, чтобы убрать весь кальций, и опять запустил в сосуды. Я проделывал это часами,
высасывал из твари чуть ли не килограммы кальция, но его уровень в крови оставался
нормальным. Восстанавливался в мгновение ока. Собачий организм очень быстро перемещает
кальций из костей в кровь.
Лезвие резака снова с глухим стуком упало на колоду. Крыса дернулась и застыла. Питер
вручил её второй лаборантке.
- Все это не на шутку разочаровало меня, - продолжал Питер. - Сохранение и
высвобождение кальция. Конечно, легко сказать, что организм складирует кальций в костях и
извлекает его оттуда по мере необходимости. Но ведь костная ткань имеет кристаллическое
строение, она очень тверда и прочна. И вот выясняется, что её можно создать и превратить в
порошок за какую-то долю секунды. - Он запустил руку в клетку и вытащил ещё одну крысу с
лиловой отметиной на хвосте. - Поэтому я решил соорудить систему in-vitro и с её помощью
хорошенько изучить костную ткань. Никто не верил, что у меня получится. Костный
метаболизм - слишком медленный процесс, его невозможно отследить, утверждали эти
скептики. Но я сумел. Угробив несколько сотен крыс. - Питер вздохнул. - И если эти твари
когда-нибудь завоюют земной шар, они будут судить меня как военного преступника.
С этими словами он положил на колоду очередную крысу.
- Знаете, я всегда мечтал найти девушку, которая убивала бы их для меня. Мне была
нужна невозмутимая и хладнокровная немка с крепкими нервами. Или какая-нибудь садистка.
Но поиски оказались тщетными. Все они, - он кивком указал на трех девиц за столом, -
согласились работать со мной, только когда я поклялся, что им не придется убивать животных.
- И давно вы ведете эти исследования? - спросил я.
- Да уж восьмой год. Поначалу двигался черепашьими темпами, работал по полдня в
неделю. Потом стал проводить здесь вторники. Довольно скоро прибавились и четверги. И
выходные тоже. Пришлось ужать практику до минимума. Эти исследования для меня - что
твой наркотик.
- Неужели так нравится?
- Это просто блаженство. Игра. Долгая и увлекательнейшая игра. Головоломка, которую
ещё никто не решил. Но надо быть начеку, иначе превратишься в одержимого. На
биохимическом факультете есть такие. Работают больше любого практикующего врача. На
износ. Но со мной такого не случится.
- Откуда вы знаете?
- Дело в том, что, как только я замечаю первые симптомы одержимости - желание
работать сутки напролет, сидеть в лаборатории до полуночи и возвращаться сюда в пять утра -
я говорю себе: это всего лишь игра. Игра, игра, игра. И помогает, я успокаиваюсь.
Тяжелый тесак отправил на тот свет третью крысу.
- Ну, вот, - сказал Питер. - Полпути пройдено. - Он почесал свой дородный
живот. - Но что это мы все обо мне да обо мне. Давайте поговорим о вас.
- Меня интересует Карен.
- Хмммм... И, кажется, какой-то несчастный случай? Не припоминаю ничего такого.
- Прошлым летом её направили на рентген головы. Зачем?
- Ах, это! - Питер любовно погладил очередную жертву и положил её на колоду. -
Карен есть Карен. Вернее, была.
- То есть?
- Однажды она явилась ко мне в кабинет и сказала: я слепну. Помню, девочка была
очень встревожена, аж задыхалась от волнения. Она это умела. Чего вы хотите от
шестнадцатилетней девчонки? Сказала, что стала хуже видеть и, как следствие, хуже играть в
теннис. Потребовала, чтобы я ей помог. Я взял кровь на анализ. Эта процедура всегда
производит на них впечатление. Проверил давление, прослушал. Короче, сделал вид, что
провожу тщательный осмотр.
- И направили её на рентген?
- Да. Это входило в курс лечения.
- Я вас не понимаю.
- Все её беды были чисто психосоматического свойства, - объяснил мне Питер. - Как
и у девяноста процентов моих пациенток. Ну, случается какая-нибудь мелкая неприятность
навроде проигрыша в теннис, и - бах! "Я больна!" Приходит такая "больная" к врачу. Врач не
находит ни единого отклонения. Но пациентке этого мало, и она бежит к другому специалисту,
а от него - к третьему, и так далее, пока какой-нибудь умный эскулап не похлопает её по руке
и не скажет: да, вы действительно тяжело больны. - Он громко захохотал.
- Значит, все эти анализы и снимки были для отвода глаз?
- В основном - да, хотя и не совсем, - ответил Питер. - Я убежден, что лучше
перестраховаться и осмотреть человека, жалующегося на ухудшение зрения. Исследовал
глазное дно, оно оказалось в норме. Проверил поле зрения. Тоже норма. Но Карен сказала, что
видит то лучше, то хуже. Тогда-то я и взял кровь на анализ. И направил Карен к эндокринологу,
а потом - на анализ уровня гормонов. Все было в норме. Ну, и снимки черепа сделали. Тоже
никаких отклонений. Впрочем, вы их, наверное, уже видели.
- Да, - подтвердил я и закурил сигарету, наблюдая, как гибнет очередная крыса.
- Ну, так сопоставьте все эти данные. Девушка хоть и юная, но всяко бывает. Ухудшение
зрения, головные боли, небольшое увеличение веса, сонливость. Вполне вероятно, что у неё
была ослаблена функция гипофиза, и это подействовало на зрительный нерв.
- Вы говорите об опухоли на гипофизе?
- Такое не исключено. Я рассчитывал, что анализы покажут, ослаблен гипофиз или нет.
Если у неё и впрямь было что-то серьезное, рентгенограмма черепа могла помочь поставить
диагноз. Но все пробы дали отрицательный результат. Недуги Карен существовали только в её
воображении.
- Вы уверены?
- Да.
- В лаборатории могли напутать.
- Могли, но я это предвидел и намеревался направить её на повторные анализы.
- Почему же не направили?
- Потому что Карен больше не приходила, - ответил Питер. - В том-то и суть. Такой
уж она была человек. То бьется в истерике и говорит, что слепнет, то не приходит на прием,
хотя медсестра записала её на следующую неделю. Оказывается, Карен в тот день играла в
теннис и предавалась всевозможным удовольствиям. Нет, все её болячки были чистой
выдумкой.
- Какой у неё был цикл?
- Когда Карен пришла ко мне, нарушений не было. Но если она погибла на пятом
месяце, значит, забеременела как раз в те дни, когда я осматривал её.
- И все-таки она не пришла на повторный осмотр?
- Нет. У неё же ветер был в голове.
Питер прикончил последнюю, шестую крысу. Лаборантки трудились, не покладая рук.
Собрав тушки зверьков, Питер сложил их в бумажный пакет и выбросил его в корзину для
мусора.
- Ну вот, наконец-то, - пробормотал он и принялся энергично мыть руки.
- Что ж, спасибо, - сказал я.
- Не за что, - он вытер руки бумажной салфеткой и вдруг застыл, будто истукан. -
Полагаю, я должен сделать какое-то заявление, коль скоро она была моей племянницей и
пациенткой?
Я не ответил.
- Если Джей Ди узнает о нашей беседе, то никогда в жизни не станет разговаривать со
мной. Постарайтесь не забыть об этом, когда будете расспрашивать ещё кого-нибудь.
- Хорошо, постараюсь, - пообещал я.
- Я не знаю, что у вас на уме, да и знать не хочу, - продолжал Питер. - Вы всегда
казались мне человеком разумным и толковым, а стало быть, вами движет не праздное
любопытство.
Я не понимал, куда он клонит, и не нашелся с ответом. Питер пришел мне на выручку.
- Мой брат утратил ясность рассудка и способность мыслить трезво. Сейчас у него
приступ паранойи, и лучше не приставать к нему с расспросами. Насколько я понял, вы были на
вскрытии?
- Совершено верно.
- Какое они сделали заключение?
- На основании визуального осмотра трудно сказать наверняка, - ответил я. - Пока
никакой ясности.
- А мазки?
- Я их ещё не видел.
- Какое у вас сложилось впечатление?
Я заколебался, но все-таки решил, что темнить не стоит: откровенность за откровенность.
- По-моему, Карен не была беременна.
- Хмммм... - Питер снова почесал живот, потом протянул мне руку. - Очень
занятно, - сказал он.
8
У бордюра возле моего дома стояла здоровенная патрульная машина с включенной
мигалкой. Коротко остриженный и все такой же крутой на вид капитан Питерсон,
привалившись к крылу, наблюдал, как я подъезжаю и торможу на дорожке к гаражу.
Я вылез из машины и окинул взглядом соседние дома. Их обитатели сгрудились у окон,
привлеченные мерцанием маячка.
- Надеюсь, вам не пришлось долго ждать, - сказал я Питерсону.
- Нет, - с ухмылочкой ответил он. - Я только что подъехал. Постучал в дверь, но ваша
супруга сказала, что вы ещё не вернулись, вот я и решил подождать снаружи.
По его невозмутимой самодовольной физиономии пробегали красные блики от маячка. Я
прекрасно понимал, что капитан не выключил его специально, чтобы досадить мне.
- Вы по делу?
Питерсон поерзал и опять привалился к машине.
- Вообще-то да. На вас поступила жалоба, доктор Берри.
- Правда? От кого же?
- От доктора Рэндэлла.
- Что ещё за жалоба? - с невинным видом осведомился я.
- Похоже, вы приставали к членам его семьи. К сыну. Жене. Даже к однокурсницам его
дочери.
- Приставал?
- Так он мне сообщил, - тщательно подбирая слова, ответил Питерсон.
- И что вы ему сказали?
- Сказал, что разберусь.
- И вот вы здесь.
Он кивнул и тускло улыбнулся.
Мигалка начинала действовать на нервы. В конце квартала посреди улицы остановились
двое мальчишек и принялись молча пялиться на нас.
- Я что, нарушил закон? - спросил я.
- Это ещё предстоит выяснить.
- Если я нарушил закон, доктор Рэндэлл может обратиться в суд. Он может пойти туда,
если убежден, что в состоянии представить доказательства ущерба, понесенного им в
результате якобы совершенных мною действий. Ему это известно, вам тоже. - Я улыбнулся
Питерсону ещё более гаденько, чем он мне. - Как, впрочем, и вашему покорному слуге.
- Может быть, поедем в участок и обсудим это?
Я покачал головой.
- Мне недосуг.
- Я ведь могу задержать вас для допроса.
- Да, - ответил я. - Но это неразумно.
- А может, и вполне разумно.
- Сомневаюсь. Я - частное лицо и действую в рамках прав, предоставленных законом
всем гражданам. Я никому не навязывался, никому не угрожал. Любой человек, который не
хотел говорить со мной, мог этого не делать.
- Вы нарушили границы частных владений, вторглись в жилище Рэндэллов.
- Это произошло случайно. Я заблудился и решил спросить дорогу. Рядом был большой
дом, настолько огромный, что я, разумеется, принял его за учреждение. Мне и в голову не
пришло, что там живут люди.
- Учреждение, говорите?
- Да. К примеру, сиротский приют. Или дом престарелых. Вот я и подъехал, чтобы
узнать, как мне попасть, куда нужно. Представьте себе мое изумление, когда я совершенно
случайно...
- Случайно?
- А вы можете доказать обратное?
Питерсон добродушно хмыкнул. Получилось вполне достоверно.
- Хитрец. Большой хитрец.
- Едва ли, - ответил я. - Кстати, почему бы вам не погасить эту мигалку и не
прекратить привлекать всеобщее внимание? Я ведь тоже могу подать жалобу и заявить, что
полиция не дает мне проходу. Пошлю её начальнику полицейского управления, в окружную
прокуратуру и мэрию.
Он лениво протянул руку к приборному щитку и выключил маячок. Противное мигание
прекратилось.
- Когда-нибудь, - сказал Питерсон, - все это выйдет вам боком.
- Воистину, - согласился я. - Мне или кому-нибудь другому.
Капитан почесал тыльную сторону ладони, как тогда, в участке.
- Иногда я теряюсь и не знаю, кто вы такой - честный человек или круглый дурак.
- Может, и то, и другое.
Питерсон задумчиво кивнул.
- Возможно, - распахнув дверцу машины, он скользнул за руль, а я вошел в дом.
Закрывая за собой дверь, я услышал, как патрульная машина тронулась с места.
Мне не очень хотелось тащиться на вечеринку с коктейлями, но Джудит настояла на
своем. По пути в Кембридж она спросила:
- Чего он хотел?
- Кто?
- Этот полицейский.
- А... Попытался вывести меня из игры.
- С какой стати?
- Рэндэлл пожаловался на домогательства.
- Обоснованно?
- Думаю, да.
Я в двух словах рассказал ей о своих сегодняшних встречах. Выслушав меня, Джудит
проговорила:
- Запутанное дело.
- По-моему, я только скребу по поверхности.
- Думаешь, миссис Рэндэлл сочинила про тот чек на три сотни?
- Возможно.
Вопрос Джудит ошеломил меня. Я вдруг понял, что не поспеваю за стремительным
развитием событий. Я не обдумал то, что уже произошло, не рассортировал факты, не сложил
их воедино. Я понимал, что в деле есть неясности и закавыки, причем немало, но пока не имел
случая как следует поразмыслить о них.
- Как там Бетти?
- Неважно. В сегодняшней газете напечатали статью...
- Правда? Я не видел.
- Маленькая заметочка. Арест врача за незаконный аборт. Никаких подробностей, только
имя. Бетти пару раз звонили какие-то психи.
- Что, плохо дело?
- Да ничего хорошего. Теперь трубку снимаю я.
- Молодчина.
- Бетти храбрится и пытается вести себя так, будто ничего не случилось. Не знаю,
правильно ли она делает, только у неё ничего не получается. Обыденная жизнь разладилась
бесповоротно.
- Ты пойдешь к ней завтра?
- Да.
Я остановил машину в тихом жилом квартале Кембриджа, недалеко от местной городской
больницы. Это был красивый район, застроенный старыми деревянными особняками; вдоль
булыжных тротуаров росли клены. Кембридж во всей красе. Когда я вылезал из машины, к нам
подкатил Хэммонд на своем мотоцикле.
Нортон Фрэнсис Хэммонд III - надежда медицины. Правда, сам он этого не знает, и
слава богу. Будь иначе, он превратился бы в совершенно несносную личность. Родился
Хэммонд в Сан-Франциско, в семье, которую он называет "поставщиками первоклассного
товара". Выглядит он как ходячая реклама калифорнийского образа жизни. Нортон высок
ростом, белокур, загорел и очень хорош собой. К тому же, он - прекрасный врач и уже второй
год проходит ординатуру в Мемориалке, где его ценят столь высоко, что не обращают
внимания на такие мелочи, как длинные, до плеч, волосы и лихо закрученные пышные усищи.
Главное достоинство Хэммонда и немногочисленных молодых врачей, подобных ему,
состоит в том, что они ведут борьбу с косностью, не восставая против старой
профессиональной элиты. Хэммонд не стремится шокировать кого-либо своей шевелюрой,
образом жизни или мотоциклом. Ему просто глубоко плевать, что подумают другие врачи.
Благодаря такому отношению к жизни, его никто не осуждает. В конце концов, он знает свое
дело. И, даже если другим врачам не нравится его внешний облик, никаких причин жаловаться
на Хэммонда у них нет. Вот он и живет себе спокойно. Да ещё и занимается преподаванием,
поскольку это входит в ординаторские обязанности. А значит, он оказывает влияние на
молодежь. Вот почему Хэммонд - надежда медицины.
После второй мировой войны врачевание претерпело огромные изменения. Обновление
шло как бы двумя волнами. Сначала, в первые послевоенные годы, бурно расцвели наука,
технологии и методики. Врачи стали применять антибиотики, потом разобрались в
электромагнитном балансе организма, изучили строение белка и работу генов. Достижения эти
лежали, главным образом, в сфере науки и технологии, но они до неузнаваемости изменили
облик практической, прикладной медицины. До 1965 года три из четырех наиболее
распространенных групп лекарственных средств - антибиотики, гормоны и транквилизаторы
- оставались главными новациями послевоенных лет. Четвертая группа, анальгетики, была
представлена в основном старым добрым аспирином, синтезированным в 1853 году. Аспирин
- одно из чудес фармацевтики. Он снимает боль, отеки, лихорадку и аллергию, и при этом
никто не может объяснить механизм его действия.
Вторая волна перемен - явление относительно недавнее и, скорее, общественное, нежели
технологическое. Оно связано с социальной медициной и государственным врачебным
обслуживанием, которые превратились в серьезную помеху. С ними надо было бороться как с
раком или сердечно-сосудистыми заболеваниями. Некоторые врачи считали, что
государственная медицина хуже любого рака, и кое-кто из молодых коллег разделял это
мнение. Но было совершенно ясно, что, нравится это врачам или нет, им придется оказывать
более качественную медицинскую помощь гораздо большему числу людей, чем когда-либо
прежде.
Казалось бы, новаций следовало ждать именно от молодежи. Но в медицине не все так
просто. Молодые врачи постигают премудрости ремесла под руководством своих пожилых
коллег, и зачастую ученик становится точной копией учителя. Кроме того, в лекарском деле
идет война поколений, особенно в наши дни. Нынешние молодые врачи более образованны и
лучше подготовлены, их научные познания обширнее, чем у старой гвардии. Они задаются
гораздо более серьезными вопросами и не довольствуются простыми ответами. К тому же, они
с присущей молодежи пронырливостью стремятся избавиться от пожилых коллег и занять их
должности.
Вот почему Нортон Хэммонд слывет незаурядной личностью. Он вершит революцию, не
прибегая к мятежу. Эдакий "безмятежный" переворот.
Хэммонд поставил свой мотоцикл, повесил на колесо замок, любовно похлопал ладонью
по седлу, отряхнул пыль с одежды и мгновение спустя заметил нас с Джудит.
- О, привет, дети мои! - воскликнул он.
По-моему, он называл своими детьми всех без разбора. Во всяком случае, такое у меня
сложилось впечатление.
- Как поживаешь, Нортон?
- Да все продираюсь сквозь тернии, - он усмехнулся и ткнул меня кулаком в плечо. -
А ты, говорят, вышел на тропу войны. Это правда?
- Не совсем.
- Шрамов пока нет?
- Только пара синяков.
- Повезло, - рассудил Хэммонд. - Надо же, сцепился с самим СК.
- СК? - растерянно переспросила Джудит.
- Старый клистир. Так его прозвали на третьем этаже.
- Рэндэлла?
- Кого же еще? - Хэммонд улыбнулся моей жене. - Наша детка решила не мелочиться.
- Я знаю.
- Говорят, СК мечется по третьему этажу, словно стервятник с перебитым крылом. Все
никак не может поверить, что кто-то пошел против его величества.
- Да, представляю себе эту картину, - сказал я.
- Он в жутком состоянии, - сообщил мне Хэммонд. - Даже напустился на Сэма
Карлсона. Ты знаешь Сэма? Стажер, работает под началом СК, роется в отбросах "высокой
хирургии". Старый клистир числит его в любимчиках, и никто не понимает, почему. Говорят,
потому что он тупой, этот Сэм. Ослепительно, убийственно, пугающе, непроходимо тупой.
- Неужели? - спросил я.
- Эту тупость невозможно описать словами, - продолжал Хэммонд. - Но и Сэму вчера
досталось. Он сидел в кафетерии, поедая бутерброд с цыпленком и салатом (несомненно, он
долго выяснял у официанток, что такое цыпленок), и тут входит СК. Видит Сэма и спрашивает:
"Чем это вы занимаетесь?" А Сэм и отвечает: "Ем бутерброд с салатом и цыпленком". "И за
каким чертом?" - говорит СК.
- Ну, а Сэм что?
Хэммонд расплылся в улыбке.
- По сообщениям из надежного источника, Сэм ответил: "Не знаю, сэр", - после чего
бросил свой бутерброд и вышел вон.
- Голодный?
Хэммонд расхохотался.
- Вероятно. - Он покачал головой. - Но не надо осуждать СК. Он прожил в
Мемориалке лет сто, и за все это время у него ни разу не было никаких неприятностей. А
теперь, когда идет охота за черепами, и его дочь...
- Охота за черепами? - переспросила Джудит.
- Да что же это такое? Или институт сплетни лежит в руинах? Обычно жены первыми
узнают все новости. В Мемориалке ад кромешный. А все из-за больничной аптеки.
- Какая-то недостача? - предположил я.
- Вот именно.
- Что пропало?
- Чертова уйма ампул с морфием. Гидроморфин-гидрохлорид. Он в три-пять раз
забористее, чем сульфат морфия.
- Когда это случилось?
- На прошлой неделе. Аптекаря чуть удар не хватил. Зелье увели в обеденный перерыв,
пока он тискал какую-то медсестру.
- Чем кончились поиски? - спросил я.
- Ничем. Больницу перевернули вверх дном, но без толку.
- А прежде такое бывало?
- Кажется, да. Несколько лет назад. Но тогда сперли всего две ампулы, а на этот раз
взяли по-крупному.
- Какой-нибудь фельдшер?
Хэммонд пожал плечами.
- Это мог быть кто угодно. Лично я думаю, что зелье взяли на продажу: слишком уж
много унесли. И очень рисковали. Как ты думаешь, можно ли вот так запросто забрести в
амбулаторное отделение Мемориалки и спокойно вынести подмышкой коробку, набитую
склянками с морфием?
- Нет, думаю, что нельзя.
- Чертовски дерзкий малый.
- И куда ему столько?
- Вот именно. Поэтому я и думаю, что морфий взяли на продажу. Это было тщательно
подготовленное похищение.
- Значит, кто-то со стороны?
- Ну, наконец-то! Это - самый интересный вопрос. В больнице считают, что дельце
провернул один из работников.
- А улики?
- Ни единой.
Мы поднялись на крыльцо дома.
- Это очень, очень интересно, Нортон.
- Да уж надо думать.
- У вас там кто-нибудь сидит на игле?
- Из персонала? Нет. Говорят, одна девчонка из кардиологии ширялась амфитамином, но
с год назад бросила. Тем не менее, её взяли в оборот. Раздели, искали следы уколов. Ничего не
нашли.
- А как насчет...
- Врачей?
Я кивнул. Врачи и наркомания - запретная тема. Не секрет, что среди нашего брата есть
любители зелья. Как не секрет и то, что врачи довольно часто кончают самоубийством.
Психиатры, например. Самоубийц среди них в десять раз больше, чем среди людей, не
связанных с медициной. В пропорции, разумеется. Гораздо менее известен классический
синдром врача-отца, когда сын наркоман, а отец снабжает его зельем. И оба довольны. Но
говорить о таких вещах не принято.
- Насколько мне известно, врачи ни при чем, - ответил Нортон.
- Никто не увольнялся? Может, медсестра или секретарша?
Хэммонд усмехнулся.
- Что-то ты больно суетишься.
Я пожал плечами.
- Думаешь, тут есть связь с гибелью девушки?
- Не знаю.
- Вряд ли это звенья одной цепи, - сказал Хэммонд. - Но мысль интересная.
- Да.
- Чисто теоретически.
- Разумеется.
- Я позвоню тебе, если что-нибудь выясню, - пообещал он.
- Да уж, будь добр, - пробормотал я.
Мы подошли к двери. Из дома доносились звуки, сопутствующие любой веселой
вечеринке - звон бокалов, смех и гвалт.
- Желаю успеха в битве, - сказал Хэммонд. - Надеюсь, ты победишь.
- Я тоже надеюсь.
- Так и будет. Только не бери пленных.
Я улыбнулся.
- Это противоречит Женевской конвенции.
- Ничего. Война-то совсем крошечная.
Хозяином вечеринки был Джордж Моррис, старший стажер терапевтического отделения
Линкольновской больницы. Он уже заканчивал стажировку и готовился открыть частную
практику, так что сегодня Моррис, можно сказать, устраивал себе "отходную".
И устраивал очень славно. Он сумел создать ненавязчивый уют, который, надо полагать,
едва ли был ему по карману. Мне вспомнились банкеты промышленников, запускавших в
производство новые изделия. В каком-то смысле слова именно это и делал сейчас Моррис.
Двадцативосьмилетний Джордж был женат, растил двоих детей и сидел по уши в долгах.
Впрочем, любой врач в его положении задолжал бы не меньше. Ему предстояло выбиваться в
люди, а для этого нужны пациенты. Коллеги-поставщики. Консультации. Иными словами, он
нуждался в добром отношении уважаемых местных врачей, вот почему созвал в гости две сотни
эскулапов и начинил их лучшими бутербродами, какие только нашлись в ближайшем
ресторане, да ещё нагрузил под завязку самой дорогой выпивкой.
Я был польщен приглашением на это сборище. Что проку Моррису в патологоанатоме?
Мы возимся с трупами, а трупы не надо направлять к узким специалистам. Джордж позвал
Джудит и меня, потому что считал нас своими друзьями. По-моему, на этой вечеринке мы были
его единственными приятелями.
Я оглядел комнату. Здесь собрались заведующие отделениями почти всех крупных
больниц Бостона. И стажеры с супругами. Женщины сбились в кучку в уголке и болтали о
детях. Врачи тоже держались вместе, в зависимости от специальности и места работы. Забавно
было наблюдать такое четкое профессиональное размежевание.
В одном углу Эмери доказывал преимущества малых доз йода-131 при гипертериозе; в
другом Джонстон рассуждал о печеночном давлении при портокавальном анастомозе; в
третьем Льюистон, по своему обыкновению, бормотал о бесчеловечности электрошоковой
терапии при лечении депрессий. Из девичьего уголка то и дело долетали словечки типа
"прививка" или "ветрянка".
Джудит стояла рядом со мной. В голубом платье с открытой спиной она выглядела совсем
юной красавицей. Джудит сноровисто заправлялась шотландским виски (она любила пить
залпом) и, кажется, готовилась примкнуть к компании докторш.
- Иногда мне хочется, чтобы они говорили о политике, - сказала она. - О чем угодно,
только не о медицине.
Я улыбнулся, вспомнив изречение Арта о том, что врачи "безполитичны". Он имел в
виду, что они политически безграмотны. Арт говорил, что врачи не только не имеют четких
политических убеждений, но и не способны их иметь.
"У них, как у военных, - сказал он однажды. - Политические пристрастия - признак
непрофессионализма". Арт, по своему обыкновению, преувеличивал, но доля истины в его
словах была.
Я думаю, что Арт любит сгустить краски, ему нравится злить, шокировать,
поддразнивать. Такой уж он человек. Но, по-моему, его как магнитом тянет к той тоненькой
линии, которая отделяет истинное от ложного, правду от преувеличения. Поэтому он все время
роняет какие-то замечания, а потом наблюдает, кто и
...Закладка в соц.сетях
