Жанр: Электронное издание
3
...: а какова награда, чего собственно добивался
рыцарь, поэт или дама? На первый взгляд прежде всего чувственной
любви, чувственных наслаждений, поцелуев, объятий, обл
адания телом любимой дамы.
150
Я так жаден и лаком до нее...
Моя госпожа, к которой я чувствую великий голод...
Именем бога прошу у нее лишь один дар:
пусть мои губы, которые постятся, разговеются сладким поцелуем.
Я страстно жажду обладать прекрасной.
Когда гляжу на тело благородное, что так желанно мне.
На прощание вы мне дали нежный поцелуй,
Да нежно так, что душу всю из тела увлекли.
В устах и сейчас я храню поцелуй.
Я нежно целовал
Ее белое стройное тело
При почетном
И сладком Прощании
В полной тайне...
...О госпожа прекрасноглазая, позвольте смиренными просьбами
мне добиться свидания в укромном местечке и возлежать с вами,
как это делает друг, лаская свою госпожу.
...Я от рая
Согласен отказаться -
Лишь бы под покровом
С вами наслаждаться.
Теперь, я думаю, конец пришел мне
От вспыхнувших во мне желаний,
Коли красавица в опочивальне
Возле себя не приютит,
Чтоб я ее ласкал, и целовал,
И к себе прижимал
Ее белое, полное, гладкое тело.
Может показаться, что только мужчина домогается чувственной
любви женщины. Но вот очаровательная кансона знаменитой
провансальской поэтессы графини де Диа:
Я пребываю в великой грусти из-за рыцаря, который раньше был у меня,
и я хочу, чтобы на вечные времена было известно, как велика была моя
любовь к нему. Сейчас я вижу, что я обманута за то, что дала ему своей
любви. И от этого я пребываю в смятении, когда я в постели и когда я одета.
Я хотела бы как-нибудь ночью обнимать моего рыцаря нагим так, чтобы
он был счастлив от того, что может перешептываться со мной... Отдаю
ему мое сердце и мою любовь, мой разум, мои глаза и мою жизнь. Прекр
асный друг, пригожий и добрый, когда будете вы наконец в моей власти,
чтобы я могла возлежать с вами и одарить вас нежным поцелуем. Знайте,
что у меня было бы великое желание обнимать вас вместо моего мужа,
только бы вы пообещали мне поступать так, как я захочу.
Итак, белое, полное, гладкое тело, нежный поцелуй, наслаждение
под покровом (одеялом). Это на первый взгляд. Но более
внимательное чтение показывает, что для куртуазных возлюбленных
не менее, а даже более важно не целовать, обнимать и
ласкать, а мечтать о нежных поцелуях и любви, страдать, любов
аться лицом любимой (любимого).
Я лакомлюсь ею в мечтах,
Придется ль мне, о боже, иначе ею насладиться?
Тотчас же, отправляется мой дух
Прямым путем, мадонна, к вам,
Кого он видеть жаждет.
Совсем как я того хочу,
Ночью и днем, лишь только замечтаюсь,
За вами вволю тут ухаживает он,
Целует, обнимает и ласкает.
...Ночью, когда я усну,
Мой дух отправляется к вам;
Мадонна, тут так счастлив я,
Что, когда только кончится сон,
Я выколоть очи готов,
Что вздумали бодрствовать вдруг;
И я ищу вас на постели
И горько плачу, не найдя.
Пусть прямо, как по ниточке, идут
И пусть изящно будут тонки
На лбу красивом ваши бровки;
Красивый круглый подбородок,
А зубки - мелки и малы,
Красивый нос и пурпурные губки,
Что созданы, чтобы целовать
Того, кого господь сей чести удостоит.
И ласковые светлые глаза, прямые без лукавства.
И светлые глаза, исполненные ласки...
Глаза-обманщики,
Что к вам обращены,
Но чаще смотрят в сторону другую.
Что же собой представляет куртуазная любовь, куртуазное
поведение? Как в среде всеобщей ненависти к женщине, к любви,
дающей чувственное удовлетворение и наслаждение, вырос
этот замечательный цветок? Ведь заметьте, влюбленный рыцарь
или поэт называет возлюбленную мадонной, благородной госпо152
жой; даже мечтая о самых приземленных телесных наслаждениях,
не забывает говорить о нежности, страданиях, слезах ("И
я ищу вас на постели и горько плачу, не найдя"). Более того,
куртуазная нравственность предполагает в любви свободу и равенство
(и это в атмосфере приниженного положения женщины
в семье и обществе, а также "любви по принуждению").
Двое влюбленных в любви благородной
Должны быть равны; но тот из них, кто доблестью выше,
Иль властью сильней, иль телом красивей,
Пусть больше чуть-чуть повинуется чувству смиренья.
И правы искренне влюбленные,
Которые наперекор злоречью скучнейших богачей
Своей любви во власть гордыне не отдают,
Но сердца одного законами живут вдвоем.
А где свобода и равенство, там любовью правит взаимное
желание, связь сердец, совпадение, как бы мы сегодня сказали,
мироощущений.
Совершенная любовь - это узы, соединяющие
двоих единым желанием, родившимся из познания.
Где двое благородно любящих сопряжены в желаньях,
что любо одному, то примет и другой.
О ничтожное сердце, почто захотело ты,
чтобы померкла столь яркая любовь?...
Ведь не было в мире других двух людей, благородно
влюбленных, что больше бы были согласны во всем.
При таком понимании любви уже не удивляет, что мужчина
озабочен честью женщины и даже часто поднимается в любви до
настоящего нравственного поступка (он готов отказаться от своих
претензий, если почему-либо женщина не хочет или не может
его любить). Мантуанец Сордель, например, говорил так:
Ни один рыцарь не может искренне
любить свою даму, если ему не дорога
ее честь наравне с нею самой.
Я забочусь о вашей чести столь же
преданно, сколь искренне люблю вашу
дорогую и нежную особу.
Если любовь когда-либо заставит
меня желать того, чего вы не должны
делать, умоляю вас ни на йоту не
снисходить к моим просьбам.
Другой поэт, Гранет, современник Сорделя, вторит ему:
Если моя дама захочет сделать меня счастливым,
соблюдая свою честь, мои печали будут превращены
в радости. Если же она, чтобы соблюсти свою честь,
откажет мне в этом, я приму отказ вместо дара.
А один анонимный поэт идет еще дальше, его не устраивает
в любви даже милосердие, или, как мы сегодня говорим, любовь-ж
алость, любовь-долг.
Сеньор Беленжер, пусть никогда Милосердие не будет мне подмогой
у той, которая убивает меня желанием. Потому что, если она
не желает быть со мной любезна из любви, и я не хочу пользоваться
представительством Милосердия. Ведь любовь приводит двух любящих
к взаимному согласию, Милосердие же - не больше чем силой
навязанный долг. А между тем в любви сила не имеет никакого
применения. Поэтому я не хочу любовных радостей, насильно навяз
анных Милосердием.
Размышляя о куртуазной любви, поражаешься ее отличием
и от любви-страсти и от платонической любви, многое в курту-
азной любви сходно с идеалами романтической любви. Но как
она возникла, из каких идей? Куртуазная любовь, похоже, сложил
ась в лоне христианского мироощущения. Да, именно христи
анского, хотя христианская мораль убивала всякую любовь,
кроме любви к Богу.
Чтобы понять наше заявление, присмотримся внимательнее
к куртуазному мироощущению. В центре куртуазной любви, как
мы уже отмечали, стоит образ прекрасной дамы, благородной
госпожи, мадонны. Конечно, куртуазный поэт не видел в лице
своей дамы буквально Мадонну, но культ Мадонны, расцвет которого
приходится как раз на XII-XIII века, во-первых, подготовил
мужчину к восприятию и воспеванию женщины, во-вторых,
одухотворил ее (обозначив тем самым дистанцию, тайну,
напряженное отношение), в-третьих, через многочисленные иконы
воспитал глаз и вкус, способствуя новому визуальному восприятию
женского лица (а затем по закону смежности и тела).
Особенность этого нового восприятия - духовное видение женщины,
как сотворенной "по образу и подобию", сияющей божественной
красоты. В старопровансальских текстах говорится:
Дорогая и прекрасная дама,
Где мог господь найти
Такую массу светлой красоты,
Когда он создавал вас несравненной?
Сам господь бог, без всякого сомнения,
Создал ее из собственной своей красы.
...Следовало бы думать, что ее красота
снизошла к нам с небес;
она так похожа на творение рая,
что в ее изяществе нет почти ничего земного.
А идеи равенства и свободы в любви? Разве здесь не чувствуется
проповедей Христа и святых апостолов?
Дух дышит, где хочет...
Истинно, истинно говорю вам:
раб не больше пославшего его.
(Евангелие от Иоанна)
И явилось на небе великое знамение -
жена, облаченная в солнце,
под ногами ея луна,
и на главе ея венец из двенадцати звезд.
(Откровения святого Иоанна)
Однако, а как же идеи первородного греха, как же куртуазное
стремление к чувственным наслаждениям в любви? Но ведь
говорил же евангелист Иоанн, что "Бог есть любовь"^. И все же,
вряд ли куртуазные трактовки апостолов и евангелистов могли
полностью оправдать грех, а именно так приходилось понимать
обман мужа, кокетство, чувственную любовь. Но что делать, если
образы любимой (любимого) буквально вытесняли даже во
время богослужения образы Бога и святых, если дева Мария
невольно становилась похожа на Лауру, Маргариту или Матильду.
Вспомним чувства и переживания Элоизы, очевидно нередкие
в те времена.
^Один марсельский трубадур пытался обойти запрет чувственных
наслаждений в любви так:
Господь бог повелел, чтобы Адам и Ева без всякого греха плотски
совокуплялись друг с другом. И захотел господь, чтобы все те, кого
он от них произвел, знали плотское совокупление.
Поскольку Адам является нашим всеобщим корнем - ведь без корня
не цветет ни одно дерево, изысканный возлюбленный и совершенн
ая возлюбленная, совокупляясь, не совершают, как я утвержд
аю, никакой провинности.
Куда бы ни обратилась я, они повсюду являются моим очам и возбужд
ают во мне желания. Даже во сне не щадят меня эти мечтания. Даже во
время торжественного богослужения, когда молитва должна быть особенно
чистою, грешные видения этих наслаждений до такой степени овладев
ают моей несчастной душой, что я более предаюсь этим гнусностям, чем
молитве^.
А вот и другое свидетельство.
Я расскажу вам, что происходит со мной из-за вас, которую я люблю
больше всего на свете: когда я нахожусь в церкви, где все другие грешники
просят о прощении своих грехов, я молюсь вам, закрыв лицо руками, ибо я
не могу молиться иначе, и мой ум так занят вами, что, когда я хочу сказать
"Отче наш", я говорю: "Дама, я ваш"; вы меня лишили разума до такой
степени, что я забываю о боге и о самом себе.
Выход из всего этого находился, с одной стороны, в самой
куртуазии, в провозглашении куртуазной любви и поведения
как естественных и высших форм жизни, с другой - в особом
понимании греха.
В этом понимании выражается свойственное тому времени убеждение
в неизбывном несовершенстве человеческой натуры. Будучи изн
ачально грешен, человек может духовно усовершенствоваться лишь
ценой напряженнейших интеллектуальных и физических усилий. Мир наполнен
соблазнами, частью дьявольскими, частью ниспосланными богом
во испытания чистоты праведников, над которыми ведь тоже висит
угроза греха. Сложна иерархия этих соблазнов: перед одними способны
устоять лишь самые совершенные, преодолеть другие по силам и простец
ам... Высшие из христианских идеалов предполагали недостижимое
для рядового мученика (или даже клирика) исполнение всех горних
заветов, другие - менее возвышенные - допускали (или даже извиняли)
следование соблазнам грешной плоти... В зависимости "от точки
отсчета" в них можно было видеть не только прегрешения, но и, наоборот,
свидетельство преодоления худших соблазнов и, следовательно,
моральное достижение^.
Как говорится: не согрешишь - не покаешься, не покаешься
- не спасешься. Часто куртуазный возлюбленный (возлюбленн
ая) вообще отказывался видеть в куртуазной любви грех,
напротив, считал, что любовь - благо и дело богоугодное.
Любовь заставила бога спуститься на землю.
Любовь облагораживает сердца.
Любовь приводит в рай.
^Из второго письма к Абеляру (Абеляр П. История моих бедствий.-
М., 1959).
^Бессмертный Ю.Л. Цит. соч.- С. 152.
Имеет смысл отметить еще один момент - роль средневековой
культуры и искусства в предельной артикуляции и разработке
образа лица (и мужского, и женского). Если тело в средние
века всячески третировалось как тленная плоть, как сосуд
греха и нечистот, то лицо и все его атрибуты всячески изучались
и художественно воплощались (в иконе, скульптуре, фреске, слове).
Именно лицо (а не тело, как в античности) выступало теперь
в качестве наглядного образца социальной коммуникации. В античности
обнаженное тело бога и человека свидетельствовало о
божественном происхождении последнего. В средние века только
лицо (Бога, обращенного к человеку, человека - к Богу) удостоверяло
факт связи человека с Богом и то, что Бог создал человек
а по своему образу и подобию. Человеческое тело (особенно
женское) было полностью выключено из социальной коммуник
ации, убрано из поля зрения (заметим, что даже в куртуазной
любви последняя ступень - это ласки, но "под одеялом"). Напротив,
лицо всячески претворялось и артикулировалось, в нем
выявлялись самые разные планы и выражения - любви, скорби,
сомнения, гнева и т.д. В духовно-визуальном отношении человек
был парадоксально редуцирован до своего лица, но зато оно
получило максимальную разработку.
Что собой представлял диспозитив куртуазной любви? Задав
ался он дискурсами куртуазного искусства и нормами куртуазного
поведения, например описанием четырех ступеней приближения
к прекрасной даме. Безусловно, не меньше, чем платоническ
ая любовь, любовь куртуазная - это настоящая искусственн
ая конструкция (абстракт), но не интеллектуальная, а скорее
символически-художественная. Например, прообраз прекрасной
дамы средневековый рыцарь или трубадур сначала "открыв
ал" в иконах богоматери и лишь затем начинал видеть в лице
своей сеньоры. Вся логика куртуазной любви строилась по аналогии
с идеями служения Богу и путем к нему, только в конце
стоял не Христос (дева Мария), а Элоиза или Лаура, или Абеляр.
Диспозитив куртуазной любви именно в силу своей искусственности,
даже театральности позволял в атмосфере средневекового
принижения женщины и неестественных форм любви
мужчины к женщине воссоздавать и поддерживать любовное жел
ание и поведение, удовлетворяя при этом, с одной стороны,
средневековому христианскому мироощущению, с другой -
личности рыцаря или образованного человека. Своеобразный курту
азный театр и карнавал (поведения и чувств) как нельзя лучше
ограждал сознание средневекового человека от мрачной прозы и
будней, создавая внутреннюю логику и энергию, поддерживающие
как духовные, так и телесные аспекты любви.
Хотя куртуазная любовь уже в XIV - XV веках теряет свое
значение и сходит на нет, ее идеи не только не забылись, но оказали
большое влияние на теорию и практику любви в эпоху Возрождения.
В куртуазной модели любви впервые в истории европейской
цивилизации складываются такие ценности, как культ любимой женщины,
любовное страдание и переживание, возвышенное любовное
отношение, почти нравственный любовный поступок, естественный
синтез возвышенных любовных отношений мужчины и женщины с
телесными, включая соитие. Правда, пока все эти отношения и любовь
происходили вне брака и предполагали двойную мораль.
ОСОБЕННОСТИ ОСМЫСЛЕНИЯ ЛЮБВИ В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ
Возникновение в культуре Ренессанса интереса к земной жизни
и человеку отнюдь не означало отказа от религии, сохраняется
и всеобщая вера в Бога, и многие суеверия (например, именно
в эпоху Возрождения охота за ведьмами и деятельность инквизиции
достигают особенно широкого размаха)^. Но происходит
своеобразная передача эстафетной палочки; божественные функции
передаются человеку и природе, поэтому Бог как бы отодвиг
ается на второй план, становится своеобразным фоном. Все,
чем раньше обладал Бог, теперь считается принадлежащим человеку:
центральное положение в мире, власть над животными и
природой, разум и замышление, личность и свобода^. Даже бо^"Пов
альная охота на ведьм, которая охватила Европу с конца XV
века, свирепствовала на протяжении XVI и XVII веков и кое-где возобновлял
ась даже в XVIII и XIX столетиях" (Гуревич А. Проблемы средневековой
народной культуры.- М., 1981.- С. 145).
^"Тогда,- пишет итальянский философ эпохи Возрождения Пико
делла Мирандола,- принял бог человека как творение неопределенного
образа и, поставив его в центре мира, сказал: "...Я ставлю тебя в
центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в
мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным,
чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал
себя в образе, который ты предпочтешь."" (Пико делла Мирандола Дж.
Речь о достоинстве человека // История эстетики. - М., 1962.- Т. 1.-
С. 507-508).
жественные функции творения - достояние ренессансного человек
а. Как говорит итальянский гуманист неоплатоник Марсилио
Фичино, человек способен создать сами светила, если бы
имел орудия и небесный материал^.
Возрождение выдвигает лозунги - "Подражание природе" и
"Развитие естественных наук". На первый взгляд - это античная
культурная традиция, однако что ренессансный человек поним
ает под природой, подражанием и наукой? Не совсем то, что
античный философ, точнее, совсем не то. По сути, происходит
синтез, компромисс двух культурных традиций - античной и
средневековой - или же создание принципиально новой культурной
точки зрения.
С одной стороны, природа - это замышление и творение Бог
а (средневековая традиция), с другой - бытие, которое можно
изучать в науке (античная). Поскольку божественные функции
переданы человеку, ренессансный человек считает, что он может
творить природу и использовать ее в своих целях; необходимое
условие этого - познание в науке божественных законов
существования природы (закон природы как скрытый процесс,
форма и причина). Отсюда ренессансное подражание природе -
это не просто познание (т.е. выделение родов бытия, начал и
систематизация научных знаний), а одновременно творение "новой
природы". Одну сотворил Бог, а другую - человек (инженер,
художник), познавший в науке законы природы. Мы не
оговорились, ренессансный художник мыслит свое творчество
как творение (хотя говорит о подражании) природы на основе
научных закономерностей ее изучения.
Инженер и художник теперь - это не просто теchт[греч.]^, каким он был в
древности и в средние века, это - Творец. В своей деятельности он не
просто создает жизненные удобства, он, подобно божественному творцу,
творит само бытие: красоту и уродство, смешное и жалкое, и по существу
он мог бы сотворить даже и светила... Художник подражает теперь не столько
созданиям бога, что, конечно, тоже имеет место, - он подражает самому
творчеству бога: в созданиях бога, т.е. природных вещах, он стремится
теперь увидеть закон их построения^.
Эпоха Возрождения интересна, однако, еще и тем, что именно
в этот период начинается обособление отдельных форм жизни
человека: единое, регламентированное церковью бытие средне^История
эстетики- М., 1962.- Т. 1.- С. 468.
^По-гречески дословно "техник", "специалист".
^Гайденко П. Эволюция понятия науки.- М., 1980.- С. 516.
векового человека постепенно разделяется на жизнь трудовую,
общественную, личную, в быту, в искусстве, в общении. Постепенно
складывается практика индивидуального воспитания, индивиду
ального выбора профессии, возможность самостоятельно
глядеть на мир, строить свою жизнь, думать, чувствовать, жел
ать. Удовлетворяя общим социальным условиям, участвуя в
разделении труда и общественных ритуалах, отдельный человек
одновременно получает возможность, пока еще незначительную,
личного бытия. Начиная с Возрождения и особенно далее в XVIIXVIII
веках формируется социальный институт личности и сама
личность человека в современном понимании^. Институт личности
- это система культурных и правовых норм, правил и обычаев,
закрепляющая самостоятельное поведение человека в обществе,
его роли и функции, преимущественную ориентацию на других
людей (и лишь во вторую очередь на Бога и церковь). В психологическом
плане все эти моменты обеспечиваются особой организ
ацией поведения и сознания человека, т.е. собственно личностью.
Человек теперь идентифицируется не столько с различными
религиозными персонажами (Богом, святыми, священниками),
сколько, во-первых, с самим собой (центрирует жизнь на
своем Я), во-вторых, с себе подобными.
Итак, что же стремился реализовать, выразить ренессансный
человек в своей жизнедеятельности? Во-первых, значимость
самого Я (как центра мира и жизни), во-вторых, интерес к другим
и внешнему миру, в-третьих, убежденность, что видимый
мир подчиняется природным закономерностям (выражаемым в
знании и познании), в-четвертых, что в человеке и природе просм
атриваются (проступают) божественная печать, гармония и
тайна.
Каждое из этих устремлений было в той или иной степени
осуществлено в новом понимании любви. Вот, например, известные
"Комментарии на "Пир" Платона" Марсилио Фичино. При
первом чтении рассуждения великого гуманиста о любви отдают
средневековой схоластикой.
И справедливо, кто любит - умирает... Умирает же всякий, кто любит,
ибо его сознание, забыв в себе самом, всегда обращается к любовнику.
Если он не размышляет о себе, то, конечно, не мыслит о себе самом.
Поэтому охваченный любовью дух не действует в себе самом. А кто не
действует в себе самом, тот и не пребывает в себе... Если он не находится
^Речь идет не об уникальных, своеобразных чертах субъекта, а о
типе человека, отвечающего типу культуры Нового времени.
в себе, то также и не живет в самом себе. А кто не живет - тот мертв. А
потому всякий, кто любит, умирает для себя в себе. Живет ли он по край-
ней мере в другом? Разумеется... Когда же любимый отвечает на любовь,
то любящий по крайней мере живет в нем... душа любящего становится
зеркалом, в котором отражается облик любимого^.
Не правда ли, странные рассуждения. Однако они становятся
понятными, если вспомнить, что ренессансный человек
все центрирует на себе, на своей персоне; тогда любовь для
него действительно выглядит, с одной стороны, как уход от
себя, как потеря себя, как смерть своего Я, а с другой - как
жизнь в другом, как отражение своей души в "зеркале" другого.
Понятно также, почему действовать, быть и жить для
Фичино - это значит мыслить, сознавать. Здесь проявляется
другая установка ренессансной культуры - на познание, знание,
науку^. Третья установка - видеть во всем второй божественный
план - просматривается в следующей трактовке любви.
"Что, однако, же,- спрашивает Фичино,- ищут люди, когд
а взаимно любят друг друга? Они ищут красоту. Красота же
есть некое сияние, влекущее человеческую душу... красота есть
некая прелесть (gratia), живая и духовная, влитая сияющим
лучом бога сначала в Ангела, затем в души людей, в формы тел
и звуки, которая посредством разума, зрения и слуха движет и
услаждает наши души, услаждая, влечет и, увлекая, воспламеняет
горящей любовью"^.
Известно, что в эпоху Возрождения человек стремится наверст
ать упущенное, в том числе и в любви. В этом смысле античность
давала богатые образцы. Культивируется и платоническ
ая любовь, к которой были склонны особенно философы и предст
авители нового искусства, и любовь-наслаждение. Заново открыв
ается человеческое тело (как писал в трактате "О наслаждении"
итальянский гуманист Лоренцо Балла, нужно изображать
не только лицо, но и другие части грешного тела, "чтобы наслажд
аться, взирая друг на друга"), причем не только открывается,
а остро переживается и насыщается сакральными смыслами.
Большую роль в этом сыграли художники, искавшие прототипы
для изображения Христа и святых.
^Фичино М. Комментарий на "Пир" Платона // Мир и Эрос.- М.,
1991.- С. 66-67.
^То есть закладывается понимание заботы о себе как мышления,
что вылилось в Новое время в принцип "мыслю, значит, существую".
^Фичино М. Цит. соч.- С. 68.
С одной стороны, теоретики искусства той эпохи трактуют
красоту и прекрасное как нечто бестелесное и в этом смысле
невидимое глазом, постигаемое скорее мистически. Эту точку
зрения, например, отчетливо выражает Марсилио Фичино и Аньоло
Фиренцуола.
Как я часто повторял,- пишет Марсилио Фичино,- блеск и красота
лица божия в ангеле, душе или материальном мире должны быть названы
всеобщей красотой, а всеобщее устремление к этой красоте должно быть
названо любовью. Мы не сомневаемся, что эта красота повсюду бестелесн
а, ибо ни для кого нет сомнения, что в ангеле и душе нет ничего телесного,
и в телах она также нетелесна... Что же такое, Наконец, красота тела?
Деятельность (actus), жизненность (vivacitas) и некая прелесть (gratia), блист
ающие в нем от вливающейся в него идеи^.
В трактате итальянского писателя Аньоло Фиренцуолы "О
красотах женщин" одна из участниц диалога называет воображ
аемую красавицу, которую ведущий дискуссию по античному
образцу предлагает при написании картины составлять из изобр
ажений прекрасных частей тела других женщин, попросту "химерой".
В ответ ведущий восклицает: "Вы не могли сказать
лучше, чем сказав: химера, ибо подобно тому, как химера вообр
ажается, но не встречается, так и та красавица, которую мы
собираемся создать, будет воображаться, но не будет встречаться,
мы увидим скорее то, что требуется иметь, чтобы быть красивой,
чем то, что имеется"^. Итак, красота бестелесна и химеричн
а, это отблеск идеи, божественного сияния, идеал красоты.
Подобную сущность можно схватить, вероятно, не глазом, а духовным
органом, наблюдая не за природой, а постигая замыслы
Бога. Однако великий Леонардо пишет: "Разве не видишь ты,
что глаз обнимает красоту всего мира?" И рекомендации Леона
Баттиста Альберти предполагают изучение именно природы.
Как же совместить эти два противоположных понимания красоты?
Может быть, исходя из распространенной в период Возрождения
идеи, что "Бог проявляется в вещах"? Как писал Джорд
ано Бруно, "...мудрецы знали, что Бог находится в вещах и что
божественность, скрытая в природе,... приобщает ее предметы к
своему бытию, разуму, жизни"^.
^Фичино М. Комментарий на "Пир" Платона // История эстетики.-
М., 1962.- Т. 1.- С. 502, 505.
...Закладка в соц.сетях
