Жанр: Электронное издание
3
...екраснее и бессмертнее. Да
и каждый, пожалуй, предпочтет иметь таких детей, чем обычных^.
Этот диалог интересен во многих отношениях. Во-первых,
получается, что Платон ограничивает обычную любовь между
мужчиной и женщиной очень небольшой территорией - деторождением;
кстати, это оказалось весьма ценным для христианской
церкви в следующей культуре - средневековой. Далее, он
утверждает, что субъект любви - не тело, а душа; соответственно
продукты любви - не страсть и наслаждение, а духовное
творчество и забота о себе. В-третьих, естественный объект любви
в этом случае - не женщина, а прекрасный юноша. И понятно
почему: юноша легко поддается воспитанию, склонен к усвоению
прекрасного. Наконец, немаловажное обстоятельство, что,
с одной стороны, юноша - не женщина, с которой уже связаны
обыденность, физическое деторождение, любовь-страсть, а с другой
- он чем-то похож на женщину (красив, пластичен, не загрубел,
как взрослый мужчина, и т.д.). Правда, здесь возникает
принципиальный вопрос, на который Платон в "Пире" не отвеч
ает: а почему бы вообще не оставить в стороне телесную любовь?
Как говорится, Богу - богово, а кесарю - кесарево, душе
- духовное творчество и совершенствование, а телу - ласк
а, вожделение, соитие. Очевидно, Платон не мог помыслить
себе подобное полное обособление этих двух сфер; возможно, ему
казалось, что источник телесной и духовной любви один - "жажд
а целостности и стремление к ней". Творчеству Платона, в
частности, приписывают следующие стихи:
^Из предыдущего диалога ясно, что речь идет о прекрасных юношах.
^Платон. Цит. соч.- С. 137, 140.
139
АГАТОНУ
Душу свою на губах я почувствовал, друга целуя:
Бедная, верно, пришла, чтоб перелиться в него.
Интересен и еще один момент: Платон явно эстетизирует,
как бы мы сегодня сказали, духовную деятельность и любовь.
Более того, объявляет, что "прекрасное само по себе" наряду с
Благом является конечной целью любви.
Кто,- говорит Диотима,- наставляемый на пути любви, будет в правильном
порядке созерцать прекрасное, тот, достигнув конца этого пути,
вдруг увидит нечто удивительно прекрасное по природе, то самое, Сократ,
ради чего и были предприняты все предшествующие труды,- нечто, вопервых,
вечное, то есть не знающее ни рождения, ни гибели, ни роста, ни
оскудения, а во-вторых, не в чем-то прекрасное, а в чем-то безобразное,
не когда-то, где-то, для кого-то и сравнительно с чем-то прекрасное, а в
другое время, в другом месте, для другого и сравнительно с другим
безобразное. Прекрасное это предстанет ему не в виде какого-то лица, рук
или иной части тела, не в виде какой-то речи или знания, не в чем-то другом,
будь то животное, Земля, небо или что-нибудь, а само по себе, всегда
в самом себе единообразное... И тот кто благодаря правильной любви к
юношам поднялся над отдельными разновидностями прекрасного, тот, пож
алуй, почти у цели... лишь созерцая прекрасное тем, чем его надлежит
созерцать, он сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную,
потому что постигает он истину, а не призрак. А кто родил и вскормил
истинную добродетель, тому достается в удел любовь богов, и если
кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он^.
Что же это за странный идеал любви - прекрасное само по
себе, вечное, не знающее ни того и ни другого? По сути, это
идеал философской жизни, как понимает его Платон: обнаружение
в себе божественного начала (оно вечно и не может меняться),
позволяющего все понять, жить для Блага, предписывать
другим. Путь к этому и способ идти - сливающиеся воедино
любовь и духовная работа. Вот какое интересное, можно сказ
ать, эзотерическое представление о любви создал Платон.
Эзотерические представления Платона, очевидно, повлияли
и на художников античности (их в Греции называли техниками).
Последние прочли Платона по-своему: для обретения бессмертия
и блаженной жизни необходимо, считали они, создав
ать скульптуры богов, писать фрески и картины, строить прекр
асные храмы и т.д. Одновременно античные художники и техники
выполняли своеобразную культурную миссию: так сказать,
^Платон. Цит. соч.- С. 142-143.
"опускали мир богов на землю", давали возможность античному
человеку почувствовать себя героем, окруженным богами. Дело
в том, что античное искусство не только чему-то подражает, но
и сохраняет свою архетипическую функцию - сводить человека
с духами и богами, предъявляя их глазу и чувству.
Наконец, существенно еще одно обстоятельство: для эзотерик
а идеалом эзотерической личности является он сам, поскольку
именно он открывает путь, ведущий в подлинную реальность.
Поэтому Демиург Платона в "Тимее" похож на самого Платона,
а Божество Аристотеля в "Метафизике" - на самого Аристотеля.
Современные исследования эзотеризма показывают, что подлинн
ая реальность эзотериков (а бог для эзотериков выступает
как одно из воплощений или состояний подлинной реальности) -
это не что иное, как проекция вовне личности самого эзотерика;
эту реальность эзотерик и познает, открывает и одновременно
порождает, творит. Суммируем эти парадоксальные характеристики
эзотеризма: эзотерик познает подлинную эзотерическую
реальность, создавая, творя ее; идеалом эзотерической личности
(пусть это будет даже бог) является сам эзотерик.
Появление в Древней Греции замечательной скульптуры и
картин - следствие эзотерической ориентации античных техников.
Ряд особенностей античной скульптуры и картин, а именно
массовая распространенность (богатые античные города-государств
а в период своего расцвета тратили на "искусство" чуть ли не
половину своего бюджета), отрешенность выражения лица (например,
невозможно поймать взгляд персонажа античной скульптуры),
холодность, неэротичность обнаженного тела богинь и героев,
легкость, полетность часто даже масштабных скульптур,
наконец, определенная ирреальность их образа - все это можно
объяснить только с эзотерических позиций. Действительно, спуск
ая богов с Олимпа на землю, античные техники должны были,
однако, сохранить и передать их божественный образ, сакральную
суть. И они этого добились, разработав ряд интересных художественных
приемов выразительности. Боги-небожители напомин
ают птиц, этот образ полетности и легкости создавался с
помощью развевающихся одежд и особых поз персонажей, изобр
ажаемых скульптурой или картиной (опора на землю носком
ноги, поза человека, как бы коснувшегося земли при прыжке и
т.п.). Боги - это существа иного мира, на которые на ранней
стадии античной культуры нельзя было даже взглянуть.
Вспомним миф о несчастном Актеоне, которого Артемида превр
атила в оленя только за то, что он на миг увидел ее полуобна141
женной. Поздние античные техники охотно изображали богинь
обнаженными, но стремились тем не менее удержать их сакральный
образ. Для этого они разработали особый прием, не позволяющий
глазу зрителя сосредоточиться, собрать в единое целое
отдельные впечатления. Достигалось это за счет того, что все
выразительные средства работали друг против друга: направление
взора скульптуры не совпадало с общим движением ее тела,
одежды развевались не совсем в унисон с движениями рук и
ног, а как бы сами по себе, голова была повернута часто против
хода тела, выражение лица было холодным и отрешенным, отдельные
положения рук, ног, корпуса тела не складывались в
общее целое и не соответствовали сюжету. В результате глаз зрителя
"и видел и не видел", создавался эффект ирреальности, потусторонности,
т.е. глаз видит бога, но не простым взором, а,
как писали в средние века, "мистическим оком", как положено
при созерцании божественной сущности.
Поскольку образцом для эзотерика является он сам, античные
боги и богини ничем не отличались от прекрасных юношей и
девушек Греции. Но поскольку боги - это само совершенство,
идеал красоты, то отбирались и гармонизировались (эстетически
упорядочивались, творились) все самые лучшие черты этих
молодых людей.
Для нашей темы особо важно отметить неэротичность обнаженного
тела, представленного в античной скульптуре или картине.
Объяснение этому двоякое. Во-первых, тело богини или
бога не могло трактоваться в эротическом плане (хотя, как известно,
олимпийские боги были не без греха), за исключением
тех богов (Дионис, Пан), которые, так сказать, специализируются
на эросе. Во-вторых, для греков еще не было оппозиции -
греховного тела и духовного лица. Женщина еще не рассматрив
алась как сосуд зла, погубившего весь род людской. Эротические
переживания связывались не столько с обнажением, сколько
с эротической ситуацией и реальностью, возникнувшими в
тот момент, когда Эрос поражал влюбленных своими золотыми
стрелами. В этом плане в античности не было никакого секса,
хотя встречается порок.
Читатель мог заметить, что намеченный Платоном идеал индивиду
альности и любви тесно связан с идеями справедливости,
блага, даже бога, понимаемого, конечно, философски. Это не
означает, что в античности не было и других типов индивиду-
альности. К закату античной культуры в Риме сложился тип
индивидуальности, можно сказать, прямо противоположный пла142
тоновскому. Здесь идея заботы о себе была понята эгоцентрически,
как своеволие, как стремление удовлетворить любые свои
желания, какими бы странными или даже чудовищными с точки
зрения других людей они ни были.
Читая Гая Светония Транквилла "Жизнь двенадцати цезарей",
холодеешь: цезари, которых иногда даже величали "божественными",
предавали, убивали, отравляли не только чужих,
но и своих близких, прелюбодействовали, погружались во всевозможные,
немыслимые формы разврата. Низость, жестокость,
коварство, сладострастие, порок, извращенность - все эти и
много других крайне отрицательных черт характера были присущи
цезарям. Конечно, римских императоров развращала неогр
аниченная власть, но дело не только в этом. Забота о себе
действительно могла быть понята не только как путь к справедливости
и добру, путь к богу, но и как путь именно к себе,
к своим страстям, своим наслаждениям. Если к тому же ктото
начинал ощущать себя богом^, - а почему бы нет, ведь боги
так похожи на людей,- то не оставалось уже никаких моральных
границ и запретов^. Например, Гай Калигула сначала сдел
ал себя царем, а затем
... начал притязать уже на божеское величие. Он распорядился привезти
из Греции изображения богов, прославленные и почитанием и искусством,
в их числе даже Зевса Олимпийского,- чтобы снять с них головы и
заменить своими... некоторые величали его Юпитером Латинским... в храме
он поставил свое изваяние в полный рост и облачил его в собственные
одежды. Должность главного жреца отправляли поочередно самые богатые
граждане... По ночам, когда сияла полная луна, он неустанно звал ее к
себе в объятия и на ложе, а днем разговаривал наедине с Юпитером Капитолийским:
иногда шепотом, то наклоняясь к его уху, то подставляя ему
свое, а иногда громко и даже сердито. Так, однажды слышали его угрож
ающие слова:
- Ты подними меня, или же я тебя...- а потом он рассказывал, что
бог, наконец, его умилостивил и даже сам пригласил жить вместе с ним"^.
^Другой вариант - терял веру в богов вообще.
^"Когда кто-то сказал в разговоре: "Когда умру, пускай земля огнем
горит".- "Нет,- прервал его Нерон.- Пока живу". И этого он
достиг. Словно ему претили безобразные старые дома и узкие кривые
переулки, он поджег Рим настолько открыто, что многие консулы ловили
у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались
их трогать" (Гай Светоний Транквилл. - Жизнь двенадцати цезарей).
^Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей.- М., 1966.-
С. 112.
В рамках подобной индивидуальности любовь-страсть превр
атилась в любовь-наслаждение, вырождаясь в пределе (как
в случае божественных цезарей) в любовь-извращение. На другом
полюсе развивалась платоническая любовь к прекрасным
юношам, которая в конце античности была, правда, судя по
всему только в тонком слое образованных людей, адаптирован
а к семье и браку. Именно этот последний идеал платонической
любви в отношении к женщине-супруге и обсуждает Плут
арх в диалоге "Об Эроте". Утверждая, что благородной женщине
не чужда добродетель, любовь к ней не знает осени. Плут
арх формулирует этот новый идеал платонической супружеской
любви. В некотором роде такой идеал был античным вари
антом (репетицией) романтической супружеской любви. Но
подчеркнем еще раз - вряд ли этот идеал оказал серьезное
влияние на практику любви. Все же основными в античности
были три модели - любовь-страсть, платоническая любовь и
любовь-наслаждение.
Если обратиться к концепции Фуко, то можно поставить вопрос
о структуре античного диспозитива любви. В этом случае
приходиться говорить по меньшей мере о двух диспозитивах.
Один задавался религиозно-мифологическим дискурсом (любовь
или причастность к божественной любви Афродиты и Эрота) и
соответствующей религиозно окрашенной любовной практикой
(приношения Эроту и Афродите, любовные обряды и мистерии).
Этот диспозитив можно назвать архаическим, поскольку он отсыл
ал к "любовному архе", т.е. тому, что было в прошлом, что
завели боги любви в качестве вечного образца.
Второй диспозитив, намеченный Платоном, условно можно
назвать эзотерическим. Он задавался дискурсами философии и
нарождающегося рационального мышления. Эзотерическому диспозитиву
соответствует практика индивидуального строительств
а самого себя (заботы о себе), в рамках которой платонической
любви отводилась важная роль. В определенном смысле именно
идея платонической любви скрепила новые отношения между
людьми, знаменуя становление нового типа социальности и властных
отношений, основанных на индивидуальной свободе и рацион
альном мышлении.
Интересно, что античное искусство и институт куртизанства
(но не адюльтера) работали на оба диспозитива античной любви.
Произведения искусства и архитектуры или любовь куртизанок,
"поднимающие" античных греков и римлян до богов и героев,
укрепляли как власть Эрота и Афродиты, так и образ плато144
нической любви, предполагающий служение красоте и ощущение
себя личностью, соизмеримой с небожителями.
Возможно, во всяком случае для поздней античности, имеет
смысл говорить о самостоятельном третьем диспозитиве, ориентирующем
любовь на чистое наслаждение. Именно этот третий
диспозитив любви можно рассматривать как первую репетицию
сексуальности, но только в одном отношении - аксиологическом
(наслаждение как безусловная ценность любви).
ХРИСТИАНСКАЯ МОРАЛЬ И КУРТУАЗНАЯ ЛЮБОВЬ
Средние века - это христианство, а значит, и другой Бог,
и другая индивидуальность. Боги периода древних государств
(Египет, Шумер, Индия), хотя и имели иногда антропоморфный
облик, больше понимались как космические силы и само
мироздание. Античные боги с их человеческими желаниями,
страстями и занятиями мало чем отличались от людей. Староз
аветный Бог и Христос, особенно последний, становятся в
центр мира и обращаются не только к народу, но и прямо к
отдельному человеку, ставят его перед выбором добра или зла,
спасения или гибели своей бессмертной души. Вот это напряженно-ценностное,
уже почти нравственное отношение между
человеком и Христом, человеком и святыми, человеком и Богом
атерью - характерная черта христианства в целом и новой
индивидуальности. Забота о себе - это теперь любовь к
Богу, забота о спасении своей души, это духовная работа по
переделке ветхого человека в нового, это борьба со старым в
себе за новое. Рассказывая о внутренней борьбе, предшествующей
принятию христианства, теолог и епископ Блаженный
Августин писал: "Между тем во мне родилась новая воля -
служить Тебе с корыстью и наслаждаться Тобою, Боже мой,
как единственным источником истинных наслаждений (курсив
наш. - В.Р.). Но эта воля была еще так слаба, что не могл
а победить той воли, которая уже господствовала во мне...
Таким образом, две воли боролись во мне, ветхая и новая,
плотская и духовная, и в этой борьбе раздиралась душа моя...
Но да исчезнут от лица Твоего, Боже, те, которые, видя две
воли в борьбе духа нашего, утверждают, что в нем существуют
два духовные начала противоположного естества, одно доброе,
другое злое... Не тот человек по справедливости называ145
ется добрым, который знает, что такое добро, а тот, который
любит"^.
В этих высказываниях обращают на себя внимание три момент
а: противопоставление античному умозрению (главное -
не знать, а верить, любить Бога); противопоставление духа
телу, которое, по мнению людей раннего средневековья, уводило
человека от Бога, было источником греховных желаний,
и, наконец, выдвижение любви к Богу на первый план в ценностном
отношении (как единственный источник истинных насл
аждений). При таком подходе вопрос об отношении к античной
любви решался однозначно: любовь-страсть и любовь-наслаждение
прямо уводили человека от Бога, поэтому были недопустимы;
платоническая любовь также отрицалась, поскольку исходил
а не из христианского, а античного понимания Блага,
справедливости и божества (все это христианство полностью или
частично отвергало).
Крайние сторонники всех этих новых идей отрицали даже
брак, как отвлекающий от целей спасения души. Но победила
все же более умеренная и реалистическая партия Августина, котор
ая и сформулировала основные каноны христианского брак
а: "цель - предотвращение соблазнов и разврата^, предназн
ачение - рождение себе подобных, условия - нерасторжимость,
моногамия, публичность, церковное благословение, согл
асие обеих брачующихся сторон, исключение родственных союзов
и т.п. Что касается девственности и безбрачия, то они, хотя
и продолжают считаться высшими христианскими добродетелями,
все чаще рассматриваются как идеал, достижимый даже не
для всех клириков"^. "Средневековая католическая теория брак
а,- замечает Р.А. Фридман,- не признавала супружеской любви
как результата индивидуального полового влечения. В соединении
супругов, утверждают средневековые богословы, не должно
быть желания, так как греховным является не самый акт совокупления,
а сопутствующее ему желание. Андрей Капеллан, утвержд
авший, что страсть к собственной жене больший грех, чем
страстная любовь ко всякой иной женщине, мог подкрепить свое
^Августин. Исповедь // Творения Блаженного Августина епископа
Иппонийского.- Киев, 1880.- С. 209, 210, 220, 223.
^Апостол Павел писал, что "лучше вступить в брак, нежели разжиг
аться".
^Бессмертный Ю.Л. Жизнь и смерть в средние века.- М., 1991.-
С. 34.
заявление ссылкой на целый ряд совершенно несомненных средневековых
авторитетов"^.
Итак, в браке, в семье любить было нельзя, ведь соитие без
желания - это не любовь. Недаром в средние века супружеская
любовь часто понималась как "любовь по принуждению" (amour
de dette). Кристина Пизанская, одна из первых, так сказать,
феминисток, писала, что "для многих женщин из-за грубости
мужей безрадостная жизнь в браке намного тяжелее, чем жизнь
рабынь у сарацинов"^. Вне брака, в публичных домах, которых,
кстати, в средние века, особенно в некоторые периоды, было
очень много, любить тоже было нельзя.
Владельцами публичных домов выступали то общины в целом, то отдельные
епископы или аббаты (курсив наш.- В.Р.), то знатные фамилии,
то некоторые купцы или королевские чиновники. Общее расширение проституции
и снятие преград в создании публичных домов относятся к рубежу
XIII-XIV вв. В некоторых местах (в частности, в Дижоне и Тарасконе)
на каждые 100-200 жителей приходилось по проститутке... Опираясь на
сохранившиеся свидетельские показания, Ж. Росио утверждает, что для
неженатых мужчин среднего класса посещение публичных домов представляло
в середине XV в. обычное (а не постыдное или хотя бы требующее
сокрытия) дело... С женатых, застигнутых у проституток, полагалось взим
ать штраф, хотя соблюдалось это далеко не всегда, и они также входили
в число завсегдатаев публичных домов^.
Любовь за деньги и при отсутствии свободы - это не любовь,
а лишь удовлетворение половых влечений, заработок на жизнь
или же разврат. Оставалась для любви лишь одна сфера - адюльтер,
т.е. любовь к чужой жене, чужому мужу. Можно было,
конечно, теоретически любить и девушек, но практически это
было сложно: девица должна была сохранить девственность, как
правило, за ней строго следили, да и в целом она была ориентиров
ана на предстоящий брак. "Никогда во время праздников рыц
ари не разговаривают и не беседуют с девицами",- утверждается
в известном средневековом романе "Фламенка". "Дама лучше
барышни, будь эта последняя даже наилучшей из всех... Было
бы безумием надеяться на любовь девушки, из-за которой вы
были бы в смятении день и ночь"^.
^Фридман Р.А. "Кодекс" и "законы" куртуазного служения даме в
любовной лирике трубадуров // Уч. зап. / Рязанский ГПИ. - М., 1965.-
Т. 34- С. 45.
^Бессмертный Ю.Л. Цит. соч.- С. 154.
^Там же. - С. 150-151.
^Фридман Р.А. Цит. соч.- С. 18, 21.
И вот в среде рыцарей, а также людей среднего сословия и
достатка со второй половины XI века формируется новая, специфически
средневековая форма любви и поведения, которая
получила название куртуазной. Одновременно складывается
и куртуазное искусство - поэзия, музыка, пение. Прежде всего
необычен объект куртуазной любви - прекрасная дама. (В
античной любви-страсти в центре внимания - сама страсть.
В платонической любви - тот, кто любит и совершает духовную
работу.) Впервые женщина ставится в центр любовного
поведения, и это женщина, о которой христианская мораль не
говорит ни одного хорошего слова. "Я хорошо знаю,- писал,
например, средневековый автор Э. Дешан,- что сердце ни льва,
ни леопарда, ни иного хищника, ни самого религиозного из
людей не так верно себе, как верна себе женщина. (Она извечно
творит одно и то же.) Женщиной были погублены и
царь Соломон, и первый человек, и весь род людской. И нет
такого в мире, чего не смогла бы погубить женщина... И многих
смелых и достойных людей погубили либо любовь, либо
брак"^. А вот что, напротив, о прекрасной даме писали курту-
азные поэты^.
Прекрасная дама, когда я смотрю
на вас, мне кажется, что я вижу бога.
Если бы я верил в бога так же
преданно, как я люблю вас, я был бы
без сомнения живым вознесен в рай.
Всегда пред госпожою преклоняюсь,
Которая так нежно, без копья, мне
сердце ранила
Одним лишь взглядом нежных глаз
ласковых...
Так в сердце мне, мадонна, вы
желанье заронили
Улыбкой нежной и взглядом простым
незлобливым...
^Бессмертный Ю.Л. Цит. соч.- С. 153.
^Далее в этом разделе мы цитируем стихи и песни по книге
Р.А. Фридман "Любовная лирика трубадуров и ее истолкование" (1986)
и по уже названной ее статье.
Куртуазная любовь - это целый ритуал, довольно сложное
поведение; от куртуазных возлюбленных требуются: и особая честь,
и умение скрывать от посторонних свои чувства и истинные намерения,
и куртуазное отношение к искусству, и умение куртуазно
держаться с другими людьми и многое другое. Но по порядку.
Сценарий куртуазного поведения можно вычитать в анонимном
произведении "Донна, я принадлежу вам":
В любви есть четыре ступени: первая ступень - "таящегося", вторая -
"молящего", третья - "поклонника", на четвертой - он зовется "другом".
Тот, кто чувствует склонность к даме и часто посещает ее, не смея, однако,
убеждать ее, является робким "таящимся". Но если дама выказала ему уважение
и настолько обнадежила его, что он решился высказать ей свою просьбу,
он становится "молящим". Если же уговорами он добился того, что она дарит
его шнуром, поясом или перчаткой, или каким другим имением, малым или большим,
он поднялся на ступень "поклонника". Если же она полюбит своего верного
"поклонника" и ей угодно будет, целуя, даровать ему свою любовь и уложить
его с собой под одеяло, он возводится в степень "друга".
Куртуазное поведение предполагает умение красиво и модно одев
аться, охотно слушать и запоминать стихи и повести, вести себя
адекватно в разных ситуациях, говорить к месту и говорить курту-
азно. В "Назидании даме" трубадура Гарена ло Брю мы читаем:
Будьте веселы с веселыми
И куртуазны с куртуазными...
Но среди людей серьезных
Вы должны спокойной быть...
Она изящна, весела,
Куртуазна и любезна,
Приятна в обращении со всякими людьми:
Неразумным говорит о суетном,
А невеждам - о невежестве,
Образованным и знающим
Свою высказывает мысль красивыми словами.
Другой поэт пишет так:
Лишь только вспомню прекрасные и ласковые речи,
Слова любезные, что благородно так
сказать сумели мне...
Манеры любезные, куртуазные слова,
Нежный взгляд искоса, любезности,
Что в меру и к месту делает и говорит...
Куртуазная любовь предполагает испытания, умение страд
ать и ждать, без всего этого она неполноценна.
Любовь, коли она чиста и благородна,
Не может с легкостью согласьем одарить...
И через испытания проверить можно,
Кто благороден, кто хитер, а кто корыстен.
Пусть через двадцать или тридцать лет
Ухаживанье будет принято мое,
Я не пожалуюсь на горе и не скажу,
Что медленно мне радость достается.
И от любовного недуга я излечиться не хочу,
Он тем милее мне, чем больше я страдаю.
Пусть любовь меня держит в осаде,
Нападает и ночью и днем -
От ее нападений жестоких
Я покоя нигде не ищу.
И хоть нет исполненья желаньям,
Та, что мучит меня, такова,
Что нет в мире подлунном блаженства
Мне милее страданий моих.
Наконец, куртуазное поведение - это служение своей даме,
при этом поэты как всегда перебарщивают:
Я принадлежу ей вплоть до права дарить и продавать.
Сударыня, вы можете меня подарить, продать
или заложить с большим правом, чем если бы вы купили
меня на ярмарке или на рынке.
Поскольку я принадлежу ей, она может меня убить.
Мадонна, за вашу красоту и доблесть я замок мой, и сердце,
И все, что мне принадлежит, вам отдаю;
Если бы я был королем, у вас была б корона золотая.
О дама благородная, где б ни был я, я вам принадлежу,
Куда бы я ни пошел, всегда пред вами я склоняюсь;
И если б я весь мир завоевал,
Я б захотел, чтоб вы им управляли.
Теперь вопрос
...Закладка в соц.сетях
