Жанр: Электронное издание
kran4r1
...во, чуть его не треснул! Ну что это такое? Дома насмешничает
- это пускай, но тут... Или совсем не понимает, где мы и что с нами?
Но Володька уже стал серьезным.
- Только не смейтесь, - попросил он.
Как будто нам было до смеха!
Володька медленно поднял и плавно растянул свой лук.
- Что, Васек? Стреляем?
- Давай! - звонко сказал Братик.
Хлопнула тетива. Мы взглянули вверх, но, конечно, не увидели стрелу. А
Володька в это время проговорил торопливо, но отчетливо:
Житель моря, старый краб,
У тебя есть звездный брат.
Попроси его помочь
Разорвать чужую ночь!
Он поспешно передохнул, словно собираясь говорить дальше, и в эту секунду
по глазам ударила вспышка.
Золотой шар загорелся над нами, озарив землю ярким, почти солнечным светом.
Я зажмурился и услышал, как рядом смеются Братик и Володька. Смеются, будто
не грозят нам больше никакие беды.
Я открыл глаза и увидел, что шар уменьшается. Но он не угасал, он уходил в
высоту. Быстро улетал к звездам и скоро сам стал как яркая звезда. А еще
через несколько мгновений затерялся среди звездных россыпей, которые стали
бледнеть на странно посветлевшем небе.
Володька тихо сказал:
- Улетела наша звездочка, не разглядеть.
- В свои приборы я бы разглядел, - откликнулся Валерка.
- Ну, значит, разглядишь, - неожиданно весело пообещал Володька.
И только тогда я сообразил, что нет ни острова, ни взлетной полосы. Мы
стояли среди камней над обрывом, недалеко от места, где я сорвался. Небо
светлым было от луны. Она по-прежнему освещала белые домики Гавани, а у
набережной я различил Валеркин корабль.
13
Братик сказал Валерке:
- Видишь, Дэни, мы дома. А ты не верил.
- И сейчас почти не верю, - ответил Валерка. И не обрадованно даже ответил,
а скорее утомленно. - Как это случилось, не пойму.
- Просто сказали вовремя нужные слова, - то ли шутя, то ли серьезно
объяснил Володька.
- Ну, может быть, - рассеянно проговорил Валерка. Это он Володьке сказал, а
смотрел на меня. Внимательно и неотрывно.
- Ты что, Валерка?
- Подожди, не двигайся, - попросил он.
- Почему?
- Ну, пожалуйста... Я хочу запомнить тебя таким.
Вот оно что. Уходит Сказка.
- Значит, конец? - спросил я одними губами.
- Да, - беззвучно сказал он. И спросил погромче: - Хочешь взять что-нибудь
на память?
- А можно? Не исчезнет при переходе?
Он чуть-чуть улыбнулся:
- Если будешь держать в руках. Держи крепче - пронесешь.
Я торопливо скинул через голову матроску и свернул в тугой узелок.
Валерка кивнул. Посмотрел на луну, на море. Виновато сказал:
- Теперь надо идти.
И он шагнул к тропинке.
- Дэни, - окликнул я. - Постой... Мы всђ сделали как надо? Не будем ни о
чем жалеть?
Валерка обернулся.
- Всђ, - сказал он. - Всђ, что могли за один день. Звезда горит над
островом, она лучше маяка. Штурманы не будут больше огибать Каменный
барьер... А остальное... Что ж, будем делать каждый у себя. Ты же знаешь,
дел хватит на всю жизнь.
- Тогда идем, - сказал я и шагнул за Валеркой.
Несколько секунд я чувствовал, как мне гладит голые плечи ласковый ветер
Валеркиной планеты. А потом ощутил на себя плащ, сапоги и всю прежнюю
амуницию. И осталась у меня от детства только свернутая в узелок матроска.
Я вздохнул и сунул ее в просторный карман плаща.
Мы подошли к началу улицы, где стояли глухие длинные дома. Остановились.
- Всђ, - сказал Валерка.
Значит, в самом деле уже всђ? Насовсем?
Василек растерянно как-то посмотрел на старшего брата, на меня. Подошел ко
мне и неловко прижался к моему рукаву. Потом быстро взял за обе руки
Володьку и отвел в сторону.
Я взглянул на Валерку.
- Что ж, прощай, - тихо сказал Валерка. Прикусил нижнюю губу, посмотрел мне
в лицо. Тоска была у него в глазах.
- Прощай, - с трудом сказал я.
Он шагнул вплотную и лбом прислонился к моему плечу. Я неловко обнял его.
Прощай, Валерка. Теперь в самом деле прощай. Видимо, законы Сказки
нерушимы. Три раза встречаются люди, и третья встреча - последняя. Остается
сжать зубы, чтобы не заплакать, и разойтись.
Я глянул поверх Валеркиного плеча и увидел Братика и Володьку. Они держали
друг друга за локти и молчали. Потом разом опустили руки и стали медленно
отступать друг от друга. Валерка словно почувствовал это. Оторвался от меня
и тоже стал отходить. Спиной вперед. И как-то само собой получилось, что
Братик оказался рядом с ним, а Володька рядом со мной.
И мы расходились, расходились, не отрывая глаз друг от друга...
Потом, как при первом расставании в Северо-Подольске, почувствовал я, что
Валерку и Братика отделила от меня прозрачная, но глухая стена.
Я смотрел на уходящих друзей не отрываясь. За ними сияло лунное
пространство. Валерка теперь казался черным тонким силуэтом. А Братик вдруг
попал в поток лучей и словно вспыхнул серебристым светом: в его
растрепанных волосах, в каждой шелковинке его рубашки, на незаметных
волосках рук и ног загорелись голубоватые искры. Словно кто-то кинул в него
горстями светящуюся пыль...
Чтобы так и запомнилось все, я закрыл на секунду глаза. А когда открыл,
Валерки и Братика не было. Круглая луна катилась за дождевые облака, и
голубой мир Валеркиной планеты угасал. Я отвернулся.
- Пойдем, - прошептал Володька.
Он дал мне теплую свою ладошку, и мы пошли не оглядываясь. Сначала по
улицам. Потом мимо плетня с железным шиповником, мимо темных дач и мокрых
берез. К станции.
Дождь перестал, но воздух был зябкий. Я накинул на Володьку край плаща.
На платформе все так же одиноко горел фонарь. Я посмотрел на Володьку. У
него было непонятное лицо: хмурое, но не очень печальное. Он словно
тревожился о чем-то и чего-то ждал. А может быть, просто крепился, чтобы не
показать печаль. Он глянул на меня снизу вверх, и брови у него разошлись.
- Ну, ты чего? Ты держись, ладно?
Я заставил себя улыбнуться и кивнул.
...Потом был вагон электрички с его яркими лампами и лаково-черной ночью за
окном. Тоска не отпускала меня. И под железное грохотанье колес я думал,
что все это несправедливо. Нельзя, чтобы люди расставались без надежды
встретиться. Если это было по правде, если есть она, Валеркина планета, то
должен же быть способ не терять друг друга! А если это сказка, на кой черт
она нужна, такая жестокая!
И тут я понял, что вру сам себе. Эта сказка была нужна. Разве лучше, если
бы я не встретил Валерку и Братика совсем? Нет! Несмотря на всю горечь и
тоску, я счастлив. Потому что Валерка и Братик есть. Все равно есть!
Тоска пройдет, сказал я себе, а память останется. Может быть, с грустью, но
уже без боли мы будем вспоминать все, что случилось. С печалью и с радостью
одновременно. Я и Володька...
Володька приткнулся у меня под боком. Вдоль вагона дуло. Володька свернулся
на сиденье калачиком, натянул на ноги полу моего плаща и тихо дышал. Мне
показалось, что он дремлет, и я хотел укрыть его получше. Но когда я
посмотрел на него, увидел тревожно распахнутые глаза.
...Домой мы добрались на случайном такси. Была глубокая ночь.
- У меня переночуешь? - спросил я.
Володька покачал головой:
- Дома.
Я понял его. Ему нужно было остаться одному со своей печалью и тревогой.
Чтобы успокоилась душа. Может быть, ему захочется плакать, а это лучше
делать, когда один...
Но меня по-прежнему беспокоило его лицо. В глазах у Володьки была не только
грусть, а еще какое-то странное ожидание.
- Володька... ты боишься чего-то?
- Ну что ты... - сказал он серьезно. Сжал мой локоть и ушел к себе.
Я постоял перед закрывшейся дверью. Потом подумал: мало ли какие глаза
могут быть у человека, который проник в неведомый мир, нашел и потерял
друга...
До утра мне снился Океан: его ровный накат на плоские пески Желтого
острова. Сначала были синие волны под ярким солнцем, затем они стали
янтарно-прозрачными под ясным закатом, а дальше - темными, с россыпью
бликов от яркой луны. У раскиданных по берегу камней волны разбивались и
разбрасывали брызги.
Вдруг эти брызги стали стекленеть на лету и со звоном ударяться в
распахнутые створки моего окна.
Я открыл глаза и успел заметить, как вверх ускользнула сверкающая
стеклянная пробка. А может быть, мне показалось...
Было ясное утро. Голубело небо, ярко желтел под солнцем угол соседнего
дома. Качал листьями куст рябины, и на его верхушке краснели кисти ягод
(внизу их уже оборвали).
Сразу стало понятно, что последние дни августа решили подарить нам тепло:
за окном была не осень, как вчера, а яркое позднее лето. Утро в окне было
как солнечный пейзаж в раме.
И вдруг сверху, из-за оконного карниза, медленно опустились и закачались на
фоне этого пейзажа четыре ноги.
Это были абсолютно одинаковые ноги. По крайней мере, попарно одинаковые. В
одинаково потрепанных кедах, зашнурованных одним и тем же лентяйским
способом - лишь до половины. С одинаковым загаром и царапинами...
Будь одна пара ног, я сразу бы понял, что спускается Володька. Я даже
помигал: не двоится ли в глазах? Нет. Но в чем же дело?
Володька всегда ревниво охранял свое право на "парашют" (не потому, что
жадный, а потому, что "парашют" приземлялся прямо под наше с Варей окно).
Пользоваться не позволял никому, а катал иногда только Женьку.
Значит, Женька неожиданно вернулась?
Но она, хотя и бегала порой в мальчишечьих кедах, шнуровала их аккуратно, и
размер у нее был поменьше.
Тогда...
Вот еще в чем одинаковость - на всех четырех кедах серебристо блестели
редкие рыбьи чешуйки.
Вздрогнул я и хотел вскочить, но тут же понял: сон это. И, печально
улыбнувшись такому сну, стал смотреть спокойнее.
Мой взгляд, направленный в окно, скользил над чем-то белым и синим.
Я на миг опустил глаза и увидел на спинке стула маленькую матроску. Я же
сам вчера вынул ее из кармана плаща!
Сердце ухнуло куда-то, и я рванулся к окну.
Четыре ноги плавно опустились, в окне появилась шина от самосвала. В ней,
как в раме круглого портрета, сидели, прижавшись плечами, Володька и Братик.
Володька улыбался широко и жизнерадостно, а Братик робко, как гость,
явившийся без приглашения.
В этот миг я словно бы разделился на двух человек. Внутри меня ожил
двенадцатилетний Сережка, который завопил от восторга и потянулся навстречу
друзьям. А взрослый Сергей Витальевич (который был снаружи) повел себя
по-идиотски. Видимо, от полного ошеломления он сказал голосом строгого
завуча:
- Как это понимать?
Василек нерешительно посмотрел на Володьку и прошептал:
- Я же говорил: попадет.
Володька пренебрежительно двинул плечом. Это короткое шевеление заменило
длинную фразу: "Не видишь разве, что он просто так, для порядка, потому что
считает себя очень большим и серьезным?"
А мне Володька деловито объяснил:
- Понимаешь, мы решили: пускай Васек поживет у нас, пока штурман плавает...
Мальчишка внутри у меня заплясал, но я опять подумал: "Сон это..." И
спросил подозрительно:
- А Валерка знает? Он согласен?
Братик тихо сказал:
- Он ведь уже уплыл...
А Володька добавил:
- Мы ему не говорили, потому что не знали: получится ли у нас... Мы пошлем
ему говорящую раковину.
Кажется, вид у меня оставался недоуменным и озабоченным, и Володька
продолжил разговор:
- А чего? С мамой я договорюсь. Учебники будут одни на двоих. Школьные
формы у меня две - новая и старая. Я возьму старые штаны и новую куртку, а
Васек - наоборот. Или я наоборот...
- Вы умные люди... или наоборот? - растерянно сказал я. - Кто запишет в
школу человека без документов?
Володька глянул на меня как на занудного спорщика:
- У тебя же в гороно все начальство знакомое.
Он был прав. И маленький Сережка, танцевавший внутри меня, хотел уже
пройтись колесом. Но вдруг и его и меня словно обдало холодом! Потому что
не могло быть того, что сейчас было! Ведь вчера мы распрощались навсегда!
- Слушайте, а это... планеты? Они же расходятся!
Наверное, у меня было очень испуганное лицо. Василек опять улыбнулся
виновато, а Володька снисходительно сообщил:
- Да никуда они не разойдутся. Я же не отвязал веревочку.
- Что? - по инерции спросил я и посмотрел вверх. Шина висела на толстом
размочаленном канате.
Володька вздохнул и объяснил:
- Так уж получилось. Я когда вышел из лабиринта на нашей стороне, привязал
ее. Ну, чтобы на обратном пути не сматывать. Мотать-то долго, а по
натянутой я обратно, как трамвай по проводу, - ж-ж-ж...
- А к чему привязал? - глупо спросил я.
Он сказал с невинной улыбкой милого мальчика:
- К шиповнику...
Все стало ясно.
Якорь, намертво вросший в планету, и железный шиповник с корнями до центра
Земли. И между ними - белый шнурок с хитрыми Володькиными узелками.
Двадцатиметровая веревочка - бесконечная, как Вселенная, и вечная, как
пламя нашего жемчуга. Она прошила завихрения загадочных миров, тонкая,
слабенькая на вид. Как насмешка над всеми законами пространства и
времени... Выдержит? Не поддастся чудовищной силе разбегающихся звезд?
Выдержит, понял я. Ведь у нас теперь есть общая звезда. Мы сами зажгли ее
над пустынным островом. И поэтому веревочка связала наши планеты.
Веревочка. Ни порвать, ни развязать. Что может быть проще и прочнее?
Мой маленький Сережка с радостным воем встал на голову. А дурак Сергей
Витальевич поморгал, и все же произнес нерешительно:
- Заговорщики... Вам не кажется, что это космическое хулиганство?
- Ой уж... - сказал Братик негромко, но с явно Володькиной интонацией.
А Володька насмешливо спросил:
- Что космическое хулиганство? Веревочка? Скажи кому - засмеют.
Тогда засмеялся я. Засмеялся, отбросив сомнения и страхи и поверив наконец,
что это не сон. Засмеялся, до конца отдавшись радости. Я протянул к ним
руки:
- Лезьте сюда, обормоты.
Они радостно качнули шину, забросили на подоконник исцарапанные шиповником
ноги, а я ухватил их за рубашки...
В это время со двора донесся оглушительный вой. Какая-то смесь аварийной
сирены и коллективного рева в детских яслях. Мы подскочили как от взрыва.
Под нашим окном, у стены, гневно распушив хвосты и вздыбив шерсть на
выгнутых спинах, мерили друг друга негодующими взглядами два апельсиновых
кота. Митька и Рыжик. Они устрашающе орали, готовясь сцепиться в
смертельном поединке.
...Впрочем, к середине дня коты подружились и вдвоем отлупили соседского
самонадеянного дога по имени Помпей.
1977 г.
Владислав Крапивин.
ГОЛУБЯТНЯ В ОРЕХОВЕ
OCR by Ksu Datch
ЧЕРНЫЕ ЗЕРКАЛА КРИСТАЛЛА
Предисловие
Так лови свое слово, чтобы разом начать все дела,
Как положено, все еще раз положить на лопатки,
Чтобы девочка-Время из сказок косу заплела,
Чтобы Время-мальчишка пугал и стрелял из рогатки.
Александр Башлачев
Все началось с рассказа. Маленького рассказа, опубликованного в январском
номере журнала "Пионер" за 1970 год. Назывался он "Далекие горнисты" и
рассказывал о сне... Чудесном сне о возвращении в детство, о светлой
радости обретения друга, о щемящей печали расставания. О двух мальчиках -
горнисте Валерке и его младшем брате, невесть какими завихрениями
пространства и времени занесенных в современный провинциальный городок и
так рвущихся обратно. Туда, где бой, где напали враги и надо трубить
тревогу...
Тогда еще мало кто мог подумать, что этот небольшой рассказик положит
начало огромному фантастическому циклу о Великом Кристалле. Да и, пожалуй,
всей фантастике Крапивина. Многие могут возразить: маленькая повесть "Я иду
встречать брата" была опубликована на восемь лет раньше "Далеких горнистов"
- вот оно начало! Что ж, может быть, так оно и есть. Но "Я иду встречать
брата" явно была пробой пера молодого автора и ни сюжетно, ни стилистически
почти не отличалась от множества подобных произведений советских фантастов
того времени, после спутника и полета Гагарина очень любивших писать о
героических завоевателях космоса. А "Далеких горнистов" можно смело
заносить в анналы отечественной фантастики, как один из лучших рассказов
семидесятых годов. А еще этот рассказ значим для нас тем, что спустя семь
лет появились его продолжения.
Честно говоря, уже сам факт наличия продолжений несколько нивелирует то
ощущение пронзительной и светлой тоски, что оставляла открытая концовка
рассказа. Но повести "В ночь большого прилива" и "Вечный жемчуг" также
можно считать знаковыми для всей дальнейшей фантастики Крапивина.
Во-первых, появляется взрослый герой, заявивший: "Мне всегда было и будет
двенадцать", и такого героя можно встретить на страницах большинства
произведений цикла. Во-вторых, декларируется один из базовых постулатов
фантастики Крапивина: любые законы мироздания бессильны перед настоящей
дружбой! И веревочка, связывающая планеты и пространства, в том или ином
виде встречается почти в каждой книге. Это ли не предтеча идеи Великого
Кристалла?
Здесь необходимо сделать небольшое отступление. В собственно цикл "В
глубине Великого Кристалла" (иногда еще его называют циклом о Командорах)
входит семь повестей:
"Выстрел с монитора", "Гуси-гуси, га-га-га... ", "Застава на Якорном поле",
"Крик петуха", "Белый шарик Матроса Вильсона", "Сказки о рыбаках и рыбках",
"Лоцман" и примыкающая к циклу повесть "Кораблики, или "Помоги мне в
пути... "
Также частично пересекаются с циклом две написанные ранее трилогии: "В ночь
большого прилива" и "Голубятня на желтой поляне". Плюс, по мнению автора,
еще две повести можно поселить в пространстве Великого Кристалла: "Я иду
встречать брата" и "Оранжевый портрет с крапинками". В них Кристалл еще не
упоминается, однако по духу они весьма близки к базовому циклу.
Однако "события нарастали и время ускоряло бег". Время приближения
Кристалла.
В 1983 году журнал "Уральский следопыт" печатает повесть "Голубятня на
желтой поляне" (впоследствии - "Голубятня в Орехове"). Сюжет ее, как
неоднократно заявлял автор в различных интервью, тоже родился из сна. Сна о
мальчике, неожиданно возникшем в закрытом пространстве рубки звездолета.
"Был, видимо, июнь" - так начинается повесть, и солнечное "июньское"
настроение не покидает читателя на протяжении всего действия. Полосы
солнечного света, бьющие через люк космического корабля, поляна, желтая от
одуванчиков, старый парк около цирка, ребятишки, беззаботно резвящиеся у
фонтана, - все это создает такой мощный заряд положительных эмоций, что
дальнейшие события, порой грустные и трагические, воспринимаются сквозь
призму ощущения радости лета. Даже печальные главы о желтой тоске
проникнуты ощущением уверенности, что летом не может случиться ничего
плохого. Хотя эмоциональная встряска читателю обеспечена еще не раз...
Приключения скадермена Ярослава Родина и его юных друзей на планете под
названием Планета постоянно держат в напряжении, заставляя сопереживать
героям повести.
Надо заметить, что в "Голубятне... " появляется еще один персонаж, то или
иное перевоплощение которого можно будет встретить во многих следующих
романах цикла о Кристалле. Это одинокий мальчик, обладающий
трансцендентными способностями. Потом будет придумано общее название таким
детям - койво. А пока мы встречаем мальчика Игнатика, способного в поисках
родственной души проникнуть на космический корабль, находящийся в
субпространстве, и играючи творящего многие другие чудеса. Впрочем, верой в
то, что почти любой ребенок способен творить чудеса, пронизаны почти все
сказочные и фантастические повести Крапивина. Впрочем, и реалистические
тоже...
"Праздник лета в Старогорске" поначалу планировался как совершенно
самостоятельная повесть. Действие в ней происходит на Земле за много лет до
событий, происходящих в первой части. История журналиста Глеба Вяткина,
невероятным образом переместившегося в параллельный мир, доброго бесхозного
робота Еремы и троих мальчишек, создавших миниатюрную галактику-искорку,
казалось бы, никакого отношения не имеет к приключениям Яра и его друзей.
Но появляются гипсовые манекены и злобные клоуны, очень напоминающие "Тех,
кто велят", олицетворявших мировое зло в первой части трилогии. И это не
единственная связь...
Главный герой "Праздника... ", Гелька Травушкин, от чьего лица ведется
повествование, пожалуй, самый нетипичный герой Крапивина. Ершистый,
неустроенный, вечно обижающийся, закомплексованный ребенок мало напоминает
сложившийся в литературоведении стереотип "крапивинского мальчика". И это
лишний раз опровергает заявления некоторых литературных критиков, что у
Крапивина есть всего один герой, переходящий из книги в книгу под разными
именами. Читая повесть, постоянно ощущаешь некое чувство обреченности и
какого-то необъяснимого беспокойства за судьбу главного героя. И
трагическая развязка трилогии не будет такой уж неожиданной... А пока...
Пока на старом вагоне можно укатить в другое пространство, а рельсы
сходятся, если идти по ним с другом...
Завершает трилогию повесть "Мальчик и ящерка", в которой сводятся воедино
все незаконченные линии предыдущих частей. Стоит отметить, что принцип
построения трилогии (две независимые части плюс третья, их связывающая),
по-видимому, позаимствован у Жюля Верна - вспомните, как сходятся в
"Таинственном острове" пути капитана Немо и героев "Детей капитана
Гранта"... "Мальчик и ящерка", пожалуй, одна из самых трагичных вещей
Крапивина. Кроме того, в ней окончательно сформировался нравственный
императив относительно отношения к врагу. Если в предыдущих повестях цикла
"главный враг, олицетворение зла" погибал, в общем, случайно, то ключевой
момент "Мальчика... ", определивший позицию автора во многих последующих
произведениях, - момент молчаливого согласия Яра на убийство Магистра. Враг
должен быть уничтожен! Во имя добра. Точки расставлены, цели и средства
определены. При всем гуманизме произведений Крапивина, образ Врага в них в
дальнейшем показывается в максимально черном цвете. Возможно, чтобы героям
проще было сделать окончательный выбор. Усталому Канцлеру и
симпатично-дружелюбному Магистру ой как далеко до Полоза, Мухобоя или даже
Лобмана.
Печальная развязка повести несколько сглаживается оптимистическим финалом.
И шеренга барабанщиков, собравшихся из разных произведений, подводит итог
размышлениям о месте фантастики в творчестве Крапивина и ее связи с
реалистической прозой автора.
В одном из интервью Владислав Петрович среди самых любимых персонажей своих
книг назвал Альку из "Голубятни на желтой поляне" и Фаддейку из повести
"Оранжевый портрет с крапинками". Действительно, нельзя не симпатизировать
рыжему выдумщику Фаддейке, способному силой мысли перемещаться на Марс... В
повести поднимается еще одна, традиционная для Крапивина тема - ребенок и
война. Постулат "Дети не воюют с детьми" и вытекающее из него убеждение,
что только ребенок может остановить войну, находят веские доказательства в
"Оранжевом портрете... ". Школьник неожиданно становится предводителем
марсианского народа иттов и останавливает пусть и ведущуюся по рыцарским
законам, но все равно кровопролитную и ненужную войну. И пусть сама
ситуация совершенно фантастична, но, сопереживая герою повести, мы и сами
становимся чуть-чуть добрее... Может быть, эта капля доброты когда-нибудь
окажется той самой каплей, что переполнит чашу и убедит будущего генерала,
сегодня мальчишкой прочитавшего эту книжку, что не все проблемы можно
решить бомбами и ракетами...
Надо сказать, что важнейшей особенностью прозы Крапивина становится ее
эмоциональная составляющая. Крапивин относится к тем редким авторам,
которые могут воздействовать на читателя уже непосредственно текстом.
Настроение может быть задано буквально несколькими фразами, парой образов
или ассоциаций, песней или стихами, вставленными в текст. В фантастических
произведениях автора воздействие усиливается красивыми символами - Река,
Пустой Город, Станция Мост, Сходящиеся рельсы, Колокола в пустыне и т. д. И
еще Кристалл...
Настала пора поговорить о восьмикнижии, связанном идеями Кристалла и
Командорства. Что такое Кристалл? На страницах книг цикла это объясняется
неоднократно. Как, впрочем, и кто такие Командоры. Вопросам топологии миров
Кристалла и теории Командорства посвящена не одна статья (и даже дипломная
работа), поэтому не будем вдаваться в подробности. Стоит, однако, заметить,
что именно эти понятия объединяют столь разные повести, вошедшие в цикл. И
еще их объединяют два персонажа: мальчик Юкки, бродящий по Дороге, идущей
сквозь пространства с грани на грань Великого Кристалла, и Яшка - то
разумный кристаллик, то мальчик, то звезда, мозаика его жизни полностью
складывается только по прочтении всех повестей цикла, объединяя их тем
самым в единое целое.
Начинается цикл повестью "Выстрел с монитора". Написанная в стиле "роман в
романе", так впоследствии неоднократно использованном Крапивиным ("Острова
и капитаны", "Лужайки, где пляшут скворечники"), повесть, действие которой
происходит в разных временах и пространствах, становится своеобразным
Психологическая антиутопия "Гуси-гуси, га-га-га... " - одно из самых
серьезных и нетипичных произведений Крапивина. Корнелий Глас, служащий с
мещанскими наклонностями, оказавшийся волей обстоятельств на берегу Стикса,
в ожидании лодки Харона совершенно преображается. Социальная система
"машинной демократии", казавшаяся такой незыблемой и единственно верной,
пытается подмять под себя бывшего рекламщика. Счастливо избежавший
неминуемой смерти, Корнелий становится совершенно другим человеком -
бунтарем, разрушителем устоев, воспитателем. Блистательно прописанная ломка
психики обывателя перед лицом смерти, религиозная тема, пожалуй, впервые
появившаяся на страницах книг Крапивина, жесткий и динамичный сюжет ставят
"Гусей... " на одну полку с самыми знаменитыми антиутопиями нашей
фантастики.
Особым образом продолжает тему антиутопии утопия "Застава на Якорном поле".
Гигантский мегаполис, благоустроенное и гуманное общество. Но основной
мотив "Заставы... " - никакое общество не спасет человека, если он одинок и
ему плохо. Даже если он обладает невероятными способностями. Чувством
одиночества ребенка, потерявшего родителей в огромном благополучном городе,
пронизаны страницы повести. Ну а о том
...Поділитися у соцмережах
