Жанр: Электронное издание
kran4r1
...ладонь в ладони.
Мне стало даже капельку обидно, что они идут рядом, а я один остался. Но в
этот же миг Братик и Володька обернулись.
- Догоняй, - сказал Братик. - Ты не устал?
А Володька сурово заметил:
- Надо вместе ходить, а то опять куда-нибудь свалишься... Беда с этими
взрослыми: ноги длинные, а толку никакого.
Я обрадованно догнал их, и они ухватили меня за руки с двух сторон. И
пошли, крепко прижавшись ко мне. Может быть, потому, что тропа была
неширокая, а по краям стояли высокие стебли с жесткими зубчатыми листьями.
- Василек, а что случилось? - спросил я. - Вы позвали...
- Ничего не случилось, - беззаботно сказал он. - Ну, ничего такого... Скоро
дальнее плавание, на целый год. Брат хотел повидаться перед уходом.
- А как вы послали раковину? - вмешался Володька.
Все так же беззаботно Братик объяснил:
- Их посылают по солнечным лучам, когда полуденный ветер... Брат знает, он
эти хитрости изучал, а я пока не разбираюсь.
- Мы к нему идем? - спросил я.
- К нему.
5
Скоро мы вошли в поселок. Белые домики с полукруглыми окнами и множеством
деревянных лестниц в беспорядке толпились на склоне холма. Склон опускался
к морю. По берегу шла высокая набережная. Она была выложена бугристыми
плитами. Вдоль набережной стояли шесты, и между ними тянулись развешанные
сети. На сетях, как выловленные в море серебряные монетки, сверкали крупные
рыбьи чешуйки.
В лицо нам дул теплый ветерок, сети медленно качались. Пахло бочками из-под
рыбы, сладковатой травой и морской солью.
Володька вертел головой, глаза у него блестели.
Изредка попадались навстречу мужчины в кожаных шляпах и полосатых фуфайках.
Без удивления провожали нас взглядами.
Море шумело, и брызги иногда перелетали через парапет набережной.
У самого моря, за парапетом, поднимался еще один дом, не похожий на другие.
Он был темный, с тремя рядами узких решетчатых окон, с тяжелыми звериными
фигурами и узорчатыми фонарями на выпуклом фасаде. И я вдруг сообразил, что
это высокая корма парусного корабля.
Мы подошли ближе. Округлый борт с балюстрадой навис над нами. На плиты
набережной был спущен гибкий трап.
По трапу сбежал к нам Валерка.
Он без улыбки взял мои ладони и сказал:
- Здравствуй.
И с Володькой поздоровался. Как с давно знакомым. Володька смущенно засопел.
Валерка выглядел старше, чем в прошлый раз. Было ему на вид лет пятнадцать.
Над губой темнели волоски, лицо стало худым и казалось очень смуглым. Он
был в узкой черной форме. На плечах и рукавах его короткой куртки неярко
блестело серебряное шитье. На боку висел тонкий палаш в черных ножнах.
- Он капитан? - шепотом спросил Володька у Братика.
Валерка услышал и улыбнулся:
- Штурман...
Мы поднялись по трапу, и несколько личностей пиратского вида почтительно
расступились перед нами. Валерка привел нас в просторную каюту. Мягким, но
сильным светом горела круглая лампа, подвешенная к выгнутой балке потолка.
На широком столе были раскинуты карты. На картах спал большущий рыжий кот.
- У, какой! Больше Митьки, - с завистью сказал Володька.
- Это Рыжик наш, - сказал Братик.
Он потянул Володьку на обтянутую кожей койку, а мы с Валеркой сели у стола.
Была в нас какая-то скованность.
- Ты не сердись, - проговорил Валерка. - Я не встретил... Третий день
погрузка, а сегодня еще подвязывали паруса.
Братик встрепенулся:
- Уже сделали? Мы пойдем, я покажу Володьке корабль!
Они вмиг исчезли из каюты. Я с тревогой посмотрел вслед.
- Да ничего, - успокоил Валерка. - Там кругом матросы...
- Значит, отстроили все же корабли, - сказал я.
- Да. Это сумели...
- И теперь в плавание? Далеко?
- Далеко... Почти наугад. Говорят, на юге есть большой материк. А что там,
никто не знает. Может быть, на нем целые страны и люди лучше нас живут. И
умнее... Ты ведь знаешь, как мы жили: всђ на свете провоевали. Что помнили
- забыли, что умели - разучились. Теперь открываем планету заново.
- Но главное, что плывете. Ты штурман теперь... А Братик?
Валерка вздохнул и прикусил нижнюю губу. Посмотрел на меня жалобно, как
маленький.
- Ему нельзя плыть.
- Опасно?
- Не то что опасно. Смертельно.
Я, не понимая, молчал.
- Мы пойдем через полуденную черту, - сказал Валерка. - Там бешеное солнце,
стальные лучи. Взрослые могут вытерпеть, а такие, как Василек... Понимаешь,
у них не выдерживает кровь. Становится желтой, как лимонный сок, жидкой
делается. Из любой царапинки бежит без остановки. Даже старые шрамы будто
тают и начинают кровоточить. А ты ведь помнишь, у него на плече...
Еще бы не помнить! Этот жуткий треугольный глазок от рапиры гвардейца...
- Как же Братик будет без тебя? - спросил я.
- Вот так и будет, - печально сказал Валерка. - Поживет с Рыжиком у рыбаков.
Легко сказать "поживет у рыбаков". Это Василек-то, у которого старший брат
- единственный свет в окошке!
Но тут я вспомнил, какой Братик сегодня. Он вовсе не казался печальным.
Смеялся, прыгал. Я удивленно посмотрел на Валерку, и он понял. Он сказал:
- Все уже было. Сколько слез пролилось... Но мы собираемся давно, и он
привык к мысли, что мне придется уплыть. И он твердый все-таки... А сегодня
еще вы пришли, вот он и радуется.
- Мы будем его навещать. Ведь это можно, да?
У Валерки нервно дрогнули брови. Он собрался что-то ответить. Но в это
время завизжала дверь, и в проеме показалась могучая фигура - в кожаных
штанах, сапогах, в клетчатой рубахе и драной шляпе, из-под которой торчали
концы пестрой косынки. Этакая глыба с лицом, заросшим шерстью.
Глыба стащила шляпу и сквозь косынку поскребла скрюченным пальцем затылок.
И заговорила почтительно приглушенным басом:
- Прошу прощения у Светлого штурмана Иту Лариу Дэна, только матросы в
полном недоумении. Капитан велел грузить сначала волокно, а сверху бочки с
солониной.
- Ну и делайте, как велел капитан, - нетерпеливо откликнулся Валерка. - Ему
лучше знать.
- Оно вроде бы справедливо, - прогудел рыжий великан. - Только осмелюсь
заметить Светлому штурману, что бочки тяжелые. Их если погрузить высоко, на
волне появится лишняя раскачка. Вам трудно будет инструментами звезды
ловить.
Валерка улыбнулся:
- Ладно, поймаю...
- Опять же при такой погрузке запасные цепи придется укладывать под палубой
у бизани. А там рядом компаса...
- О, черт, - сказал Валерка и встал. - Извини, я сейчас.
Он выскочил из каюты, зацепив рукояткой палаша косяк. А я подумал, что мне
трудно будет называть его Валеркой. Теперь это Светлый штурман Иту Лариу
Дэн, знающий тайны звезд и моря. И видимо, имеющий власть на корабле не
меньше власти капитана.
Вернулся он через две минуты. Виновато проговорил:
- Капитан очень хороший человек, но в компасах и картах - во... - Он
постучал ногтем по большому глобусу с очертаниями незнакомых земель. Спящий
Рыжик недовольно дернул хвостом.
Я опять хотел спросить, можно ли будет навещать Братика. И снова появилась
в двери голова в косынке на рыжих космах.
- Осмелюсь еще раз побеспокоить Светлого штурмана и его гостя. Ваш юный
брат и его друг носятся по вантам и между мачтами, как летучие обезьяны.
Смотреть, конечно, полная радость, только один раз они уже скатились в
рыбный трюм.
Тут уж вскочили мы оба. Но "летучие обезьяны" сами влетели в каюту. Они
бухнулись на кожаную лежанку, задрав ноги, облепленные рыбьей чешуей. Я
заметил, что Володька подпоясан блестящим ремешком, а рубашка Василька
заправлена в коротенькие штаны, и из кармана торчит белая веревочка.
Светлый штурман Иту Лариу Дэн принял решительный вид. Он заговорил с
Братиком суровым тоном, в котором я уловил, однако, беспомощную нотку.
- Сколько раз я втолковывал: не смей носиться по мачтам!
- Мы больше не будем, - кротко сказал Братик. Покосился на Володьку, и оба
фыркнули.
- Достукаешься, что выставлю с судна, - пригрозил штурман.
Братик лукаво заметил:
- Ты же над парусами не начальник. Ты над приборами начальник, а над
парусами боцман Вига Астик. Он разрешает.
- Выставлю с боцманом, - пообещал Валерка. Сжал губы, чтобы не засмеяться,
и отвернулся, изобразив спиной возмущение. Негромко, но чтобы слышал
строптивый брат, сказал мне:
- До того вредный стал. Никакого сладу...
Я выразительно посмотрел на своего Володьку и сообщил, что у этих двух
пиратов начинается, видимо, знаменитый переходный возраст.
- Слушай, штурман, ваши ученые что-нибудь пишут про переходный возраст в
своих мудрых книгах? Что при этом надо делать?
- Пишут, конечно, - охотно откликнулся Валерка. - За уши драть надо, чего
же еще.
- И здесь не без дураков, - заметил Володька.
Они с Братиком поднялись и на цыпочках двинулись к двери.
- Куда?! - рявкнул я.
Володька обернулся:
- Мы не будем скакать. Мы посмотрим, как протягивают штуртрос.
Штурман Дэн махнул рукой. Братик и Володька дурашливо изобразили
пай-мальчиков и удалились.
- Спелись голубчики, - сказал я с улыбкой. И увидел Валеркино лицо. Мне
даже страшновато стало - такая безнадежность была в этом лице.
- Плохо, наверное, что спелись.
- Что случилось, Валерка?
- Видишь, они полюбили друг друга. А сегодня расстанутся. Василек еще не
знает...
- Но ведь...
Он покачал головой:
- Думаешь, я из-за плавания позвал тебя? Плавание - что... Уплыл и
вернулся... Дело не в этом. Планеты расходятся. Нам больше не увидеться,
Сережа...
Планеты расходятся...
Мы стояли на высокой кормовой палубе, у планшира, и над нами качались
громадные деревянные блоки. Над близким волноломом гавани вставали под
луной белые языки пены, а в бухточке, где стоял корабль, было тихо. У борта
слегка плескалась рябь, да шипел в тросах ровный ветерок.
Внизу, на средней палубе, Братик и Володька натянули между мачтами
веревочку и учили ходить по ней Рыжика. Любопытно, что Рыжик слушался.
Матросы толпились вокруг и сдержанно посмеивались в волосатые кулаки.
Но все это я замечал машинально, а думал о другом, о печальном. Планеты
расходятся. Какая-то космическая сила разрывает наши пространства.
А меня и Володьку уносит от Валерки и Братика. Навсегда...
- А может быть, не навсегда?
Штурман Дэн покачал головой. Он знал о неизбежности движения перепутанных
галактических миров и не мог ошибиться.
Он сказал:
- Ты и сам, наверное, заметил: переход сделался труднее.
- Не заметил я. Шли и шли. Сперва дождик, потом луна...
Валерка грустно улыбнулся:
- Шли и шли... Это в протяженности. А во времени? Ты же не стал, как в тот
раз, мальчиком.
Да, он прав. А я как-то не подумал об этом. Наверное, потому, что рядом со
своим Володькой привык быть большим. А может быть, случай на обрыве выбил
меня из колеи...
Я спросил:
- Нельзя было уже сделать, чтобы я стал... ну, как вы?
- Можно, только очень тяжело. Надо строить лабиринт. Я этого никогда не
делал.
Мы помолчали.
- Когда уплываете? - спросил я.
- На рассвете... А вам надо уйти раньше, пока луна...
Я подумал, каким тягостным будет прощание. И Валерка меня понял. Он
проговорил:
- Даже не знаю, как сказать Васильку.
- Может быть, пока не говорить?
- Нельзя обманывать, - хмуро откликнулся Валерка.
Я услышал позади мягкий толчок и оглянулся. Это упал на четыре лапы Рыжик,
которого выпустил из рук не то Братик, не то Володька.
Они стояли рядом и одинаково смотрели на нас отчаянными глазами. Они так
сцепились руками, словно уже сию секунду их могли оторвать друг от друга. Я
понял, что говорить ничего не надо. Но Валерка не выдержал. Глянул на
Володьку, на меня и умоляюще сказал:
- А может, останетесь?
Я на миг забыл про все на свете и снова почувствовал себя мальчишкой. Я
качнулся Валерке навстречу. Ведь это же так просто: остаться.
И тут же услышал удивленный Володькин голос:
- А как же мама?
Да. Как быть с теми, кого любишь? И Володькина мама, и Варя, и тот малыш,
который должен у нас родиться. Это обязательно будет сын, и мы назовем его
Валеркой. Как быть со сказкой, которую я написал для театра и которую
ребята не увидят, если я не вернусь? Как бросить все, к чему привязан с
детства? Всю планету, с ее горечью и радостью, жестокостью и лаской? С
нашей травой и нашим солнцем?
Валерка опустил глаза.
- Простите, ребята, - сказал он.
Молчаливым и печальным оказался наш обратный путь. Если люди расстаются на
время, они дают друг другу наставления, мечтают о будущей встрече, а о чем
было нам говорить? О том, что никогда не забудем друг друга? Это ясно и так.
Валерка и Братик проводили нас очень далеко. Уже кончились длинные дома, и
затерялся в тучах лунный свет. И опять начал сеять дождик. Братик зябко
передернул плечами, и Валерка торопливо накинул на него свою расшитую
куртку.
Наконец мы остановились у зарослей железного шиповника, недалеко от
заколоченной дачи. Встали тесным кружком. Было совсем темно.
- Пора нам... - сказал Валерка.
Я молча сжал в темноте его узкую ладонь.
- Не потеряй... ремешок, - тихо и сбивчиво сказал Братик Володьке.
- Не потеряю. А ты веревочку... не потеряй.
- Ни за что, - прошептал Братик. Он прижимался ко мне плечом, и я
почувствовал, как плечо задрожало.
Я ни разу не видел, как плачет Братик. И сейчас не видел из-за темноты. Но
я понял.
Жалость, тоска и злость смешались и подкатили к горлу. Потому что все было
дико и несправедливо!
- Валерка... - сказал я. - Ребята... Подождите. Ну нельзя же так! Должно же
случиться что-то хорошее, раз мы встретились!
Володька и Братик замерли с напряженностью взведенных курков. А Валерка
тихо сказал:
- Придумай.
Мне даже насмешка почудилась. Но это не Валерка смеялся, а сама Третья
Сказка. В ней был нарушен какой-то закон: в ней ничего не случилось, и она
принесла только горечь расставания.
Что я мог придумать? Дважды я выручал друзей из беды, но тогда у меня было
оружие, и я знал, с кем драться.
А может быть, дело не в этом? Тогда я был мальчишкой, а сейчас взрослый и,
наверное, поэтому не могу отстоять наше мальчишечье счастье.
- Валерка! Ты же говорил, что можно. Трудно, а все-таки можно... Лабиринт.
Пускай ничего не случится. Пускай ничего я не придумаю. Но хоть на полчаса
я опять стану таким же, как они. Еще раз вместе пробежимся по щекочущей
высокой траве. Лишь бы не это прощание под моросящим дождем.
Валерка выдернул из моей руки ладонь.
- Ты верно говоришь, - сказал он. - Что-то не так. Неправильно... Ладно, я
попробую.
Он отошел, и в трех шагах от нас размытым пятном забелела его рубашка. По
резкому шелесту я понял, что он выхватил из ножен палаш.
Через несколько секунд на острие поднятого клинка зажегся зеленый огонек.
При этом свете мы хорошо разглядели Валерку. Он стоял вытянувшись, с
направленным вперед палашом. Рука и клинок были одной прямой линией. Голову
Валерка опустил и словно прислушивался.
Он был неподвижен сначала. Потом откинул назад левую руку и несколько раз
стиснул и разжал пальцы. Будто искал, за что ухватиться. Я понял и
подскочил. Валерка не глядя вцепился в левое запястье (боль опять прошла по
руке). Пальцы у Валерки леденели. Мало того, я тоже начал весь холодеть.
Казалось, тепло уходит из нас, как энергия из электрических батарей. Мне
стало даже не по себе.
И вдруг все это кончилось. Погас зеленый огонек. Валерка разжал пальцы,
расслабленно опустил палаш и долго не мог попасть клинком в ножны.
- Ну вот всђ, - сказал он наконец, и я почувствовал в темноте его улыбку.
Перед нами в сумраке неясно обрисовались скалы, и в них абсолютной чернотой
проступала узкая щель.
- Что ж, пойдем, - сказал Валерка. - Не отставайте, а то можно заблудиться.
Это же лабиринт...
- Слушай, штурман, а Володька наш не станет совсем младенцем, если я...
Валерка перебил с усмешкой:
- Не станет, если не захочет.
- А ты не опоздаешь на корабль?
- Нет, - со сдержанным торжеством в голосе откликнулся штурман Иту Лариу
Дэн. - Теперь время нас подождет.
Даже не знаю, с чем это сравнить. Мы шли то по траве, то по камням, но не
могли разглядеть их, а только слышали шорох подошв и шелест стеблей. Я
чувствовал, что рядом твердые высокие стены, но их тоже не видел, а видел
зыбкий темный туман, в котором передвигались, мерцая, россыпи неярких звезд
и даже целые спиральные галактики. Одна - косматая и плоская, размером с
тарелку - медленно прошла у моего плеча назад. Я оглянулся и при убегающем
свете разглядел Володьку и Братика. Они держались за руки. Лица у них были
бледные и серьезные.
Валерка шел впереди. Он поглядывал вверх, где на извилистой полосе обычного
земного неба светили несколько неизменных звезд. Мы часто сворачивали, и
при каждом резком повороте из тумана выплывали разноцветные планеты,
похожие на елочные шарики. Они проходили сквозь меня и Валерку, словно мы
были из воздуха. Это похоже было на сон, когда ничто не удивляет и не
страшно.
Потом снова стало темнее. Стены сделались непрозрачными. Валерка вдруг
замедлил шаги, и я опять почувствовал его улыбку. Он спросил:
- Так сколько же тебе лет?
Я тоже улыбнулся и нетерпеливо сказал:
- Ты же знаешь: всегда двенадцать.
- Ну, смотри, - серьезно откликнулся Валерка, и голос его вдруг разнесся по
галактикам. - Здесь такое место. Каким хочешь, таким и выйдешь. Хоть
ребенком, хоть стариком... Хоть ангелом с крылышками, хоть рыцарем в латах.
Задумай...
Не надо мне крыльев. И лат не надо! Пусть я стану снова обычным пацаном с
заросшей тополями улицы Чехова, где когда-то жил с мамой и друзьями. Пусть,
как в прошлый раз, будут на мне разношенные мягкие кеды тридцать шестого
размера (на левом лопнул шнурок, и я заменил его проводком в красной
изоляции). И мятые синие шорты с потертыми и побелевшими от стирки швами. И
рубашка, которую неумело и заботливо зашил мне Братик после боя с
Канцлером...
Или... не рубашка?
Все детство, лет с пяти и чуть ли не до пятнадцати, я мечтал о матроске.
Такие форменки - маленькие, но настоящие - носили ребята из кружка
судомоделистов в городском доме пионеров. Но в кружок принимали тех, у кого
не было троек...
Я мечтал о матроске отчаянно, до тоски. Больше, чем о велосипеде. По
крайней мере, так мне вспоминалось сейчас. Потому что велосипед в конце
концов купили, а морская форменка так и осталась несбывшейся сказкой.
Один раз мне чуть не повезло. На рынке-толкучке, где мы с мамой искали
шланг для стиральной машины, хмурый тощий дядька продавал мою мечту. Мама
посмотрела мне в глаза и пожалела меня. Но денег не хватило. Не хватило
столько, что не было смысла и торговаться. Наверное, я заревел бы. Но рядом
крутилась веснушчатая девчонка со спокойно-насмешливыми желтыми глазами. Я
ее немного знал, она недавно стала жить на нашей улице...
...Зеленоватая планета размером с яблоко неслышно прошла через толщу стен и
повисла невдалеке от нас. У нее было кольцо, как у Сатурна. Планета быстро
вертелась внутри кольца и разбрасывала отблески, похожие на светлых бабочек.
- Ух ты... - тихонько сказал сзади Володька.
Одна светлая бабочка теплым крылом задела мою ладонь. Я поднял к лицу руки
- они стали тонкими и легкими. Я увидел синие обшлага с тремя полосками,
белые рукава. На правом рукаве у локтя виднелась аккуратная штопка.
Значит, это было? Или не было...
Я же знал, что мы не купили матроску. И, несмотря на это, вспомнил сейчас,
что все-таки купили. Да, упросили дядьку подождать и сходили за деньгами.
Потом мама несла домой плоский газетный сверток, а я, радостный и
благодарный, тащил скрипучую корзину с картошкой (мы зашли за ней в овощные
ряды). Корзина безжалостно оттягивала руки и больно скребла по ногам
лопнувшими прутьями. Но это была такая ерунда по сравнению с моим счастьем.
И тени от веток весело танцевали на потрескавшемся асфальтовом тротуаре...
Только это случилось, кажется, не в нашем городе, а в Северо-Подольске, где
мы гостили у дяди. Но не все ли равно?
Я теперь помнил!
Матроска оказалась великовата, и мама до вечера перекраивала ее и
перешивала, а я пританцовывал от нетерпения. Наконец я нырнул головой в
прохладные полотняные складки, и мне показалось, что матроска пахнет как
паруса на старых фрегатах.
Я перед зеркалом расправил складки под ремешком, глубоко вздохнул, повис у
мамы на шее и чуть не уронил ее.
- Пират, - сказал мама. - Не носись долго по улицам, уже поздно.
Вечер висел над городом прозрачно-синий, с желтой полосой за низкими
крышами. Кое-где на огородах горели маленькие оранжевые костры. Стояло
такое тепло, что воздух казался пушистым. И все кругом было молчаливым, но
живым. Облетала черемуха, и густо цвели над заборами яблони. И еще
казалось, что в воздухе неслышно лопаются невидимые почки каких-то
громадных цветов. Вот-вот эти цветы выступят из полумрака, коснутся теплых
заборов, сухих телеграфных столбов, железных крыш, и тогда все оживет и
задрожит от непонятной радости.
Едва я отошел от крыльца, как мне в плечо и в грудь с размаху ударились два
майских жука. Я вздрогнул, хотя жуков ничуть не боялся. Просто нервы были
натянуты. Сердце колотилось от радостного страха и смущения. Так
колотилось, что бумажный голубь, спрятанный под матроской, вздрагивал и
шевелил крыльями. Еще бы не колотиться! Я ведь не просто так вышел на
улицу. Я шел к дому, где жила девчонка с желтыми глазами.
Замирая и оглядываясь, я перелез через забор и прыгнул в траву. Лето еще не
начиналось, а трава уже стояла большая, особенно разрослись лопухи. Они
были прохладные и мягкие, как губы доброго большого зверя. Я посидел в
лопухах, скользнул к большой яблоне и по корявому стволу забрался в чащу
веток. Цветы белые - и матроска белая. Цветы щекотали мне щеки, и я
чувствовал, что пушистые тычинки оставляют на коже пыльцу.
В просветах между листьями я видел открытое окно. И девочку. Она сидела у
настольной лампы и читала учебник географии за пятый класс, такой же, как у
меня. Она рассеянно теребила двумя пальцами нижнюю губу и слегка хмурилась.
Так славно она хмурилась...
Я сидел и смотрел, пока она не перелистнула страницу. Тогда я испугался:
вдруг закроет книгу и уйдет! Перестал дышать и достал из-под матроски
бумажного голубя. Это было мое первое письмо к девочке. Ничего я на нем не
писал, только нарисовал на крыльях красные звездочки, как у самолета. Но
все равно...
Я сосчитал до пяти, рывком высунулся из веток, прицелился и послал голубка.
Он хорошо пошел сначала, а у самого подоконника нырнул к земле. И сердце у
меня нырнуло. Но голубок взмыл, влетел в комнату и клюнул матовый белый
абажур. И упал на стол.
Она вздрогнула. Взяла его, обернулась к окну. Она смотрела прямо на яблоню.
Прямо на меня!
Я шумно упал в траву. Неуклюже, но быстро перевалился через забор и
припустил вдоль переулка. Дышал отчаянно, со всхлипом. Непонятное чувство -
какая-то смесь стыда и радости - обжигало лицо. Она меня заметила! В белой
матроске на темном заборе, конечно, заметила! И узнала... Ну и пусть! Пусть
узнала!..
Лишь у крыльца я увидел, что на рукаве вырван клочок...
- Надо же так набегаться, - сказала мама. - Бурлишь, как самовар...
- Ма... ты не сердись. Я порвал нечаянно...
Мама вздохнула и пошла за нитками.
...Было это или не было?
Когда я вернусь, я спрошу у Вари, не залетала ли в ее детство бумажная
птичка с красными звездочками на крыльях.
Долго ли шли, не знаю. Не чувствовалось время. Его, может быть, вообще не
было в этом лабиринте. Но вот запрыгали у меня по белым рукавам матроски
солнечные пятна.
Мы, жмурясь, вышли из расщелины в яркий летний день. Перед нами лежал
пологий берег со светлыми пляжами. Кое-где из ровной земли торчали обрывки
желтых скал - в одиночку и группами. Впечатление было такое, словно
скалистую местность занесло до каменных верхушек песком, и он образовал
ровные площади. Местами они заросли сплошной высокой травой, но были и
прогалины, где сквозь песок торчали только отдельные тонкие стебельки.
Трава тоже была желтоватого цвета. Она гнулась под ровным ветром и звенела,
как звенит в полях спелый овес.
На желтую сушу ровными синими грядами с белыми гребешками двигался океан.
Волны далеко-далеко разбегались по пескам, а уходя, оставляли шипящие языки
пены.
Было столько солнца, тепла и спокойного праздника в этом летнем мире, что
тревога и горечь растаяли. Мысль о неизбежном расставании не забылась, но
отступила и стала пока не главной. А главным был яркий день, который ждал
нас. И мало ли что еще могло случиться!
Я увидел веселые Володькины глаза.
- Так вот ты какой на самом деле, - сказал Володька.
Я чувствовал знакомую легкость и струнную упругость в своих ребячьих
мускулах. И все ощущения были ребячьими. От чрезмерного недавнего загорания
- на плотах в Северо-Подольске - слегка болела на плечах кожа (это была
несильная, даже приятная боль, а касание матроски было прохладным и
ласковым). Немного ныла коленка с подсохшей ссадиной - ободрал недавно на
откосе у Северо-Подольской крепости... А рука совсем не болела!
Володька еще раз оглядел меня от кедов до матросского воротника и заметил:
- Ничего. Сейчас хоть на человека похож.
- Будешь дразниться - получишь, - пообещал я. - Теперь имею право.
Володька отскочил и показал язык. Братик скинул на песок штурманскую куртку
и торопливо встал рядом с другом.
- Кто на наших?
Это он шутя сказал, даже ласково. С веселым прищуром и улыбкой. Но я
подумал: "Не дай Бог кому-нибудь всерьез обидеть Володьку на глазах у
Василька".
Они стояли плечом к плечу, и опять я заметил их удивительное сходство. Не в
лицах, а в чем-то неуловимом: в улыбке, может быть, или в движениях... Оба
с растрепанными волосами, с одинаково озорными взглядами. У Братика
выбилась из штанишек и полоскала по ветру шелковистая рубашонка, у Володьки
задралась пестрая майка, открыв поцарапанный загорелый живот.
- А где твоя штормовка?
- Там осталась, - беспечно откликнулся Володька. - Застряла в шиповнике, я
ее бросил.
- Растяпа, - по привычке сказал я.
Они, переглянувшись, двинулись ко мне, и я отскочил. Конечно, они потоньше
и пониже ростом, но зато двое. Уж если взрослого вытянули из-под обрыва,
мальчишку отваляют в песке за милую душу.
А Валерка на нас поглядывал с молч
...Поділитися у соцмережах
