Жанр: Электронное издание
kran4r1
......
А в начале августа Володька пришел без предупреждения. Остановился в
дверях. Веревку, скрученную в моток, он держал на согнутом локте и
поглаживал, как живого котенка. Печально глянул на нас исподлобья.
- Ты чего, Володенька? - встревожилась Варя.
- Да ничего, - со вздохом сказал он. - Так... Женька вот уехала...
- В лагерь? - глупо спросил я.
- В Африку, - сумрачно сказал Володька.
Я косо глянул на него: "С тобой по-хорошему, а ты дразнишься".
- Да правда в Африку. На целый год, с родителями. Они геологи, их послали
африканцам помогать...
- Год - это долго, - сочувственно сказала Варя. - Чаю хочешь с вареньем?..
Ну ничего, приедет ведь.
- Хочу, - сказал Володька. - Приедет... Когда еще...
Варя вышла на кухню, а Володька подошел осторожно, коснулся щекой моего
рукава. Поднял печальные глазищи:
- Ты смотри никуда не уезжай надолго. А то совсем...
2
Оставляя мокрые следы на половицах, Володька выбрался из ванной. Он яростно
тер полотенцем всклокоченную голову и на меня не смотрел. Я понимал, что он
хочет скрыть неловкость за недавний страх.
- Одевайся в сухое, а то опять продрогнешь...
Он раздраженно шевельнул худющими лопатками (без тебя, мол, знаю) и с
головой и ногами скрылся в недрах платяного шкафа. Послышались возня и
хмурое ворчание:
- Никогда ничего не найдешь...
Наконец он вылез. Вытащил модную майку, украшенную иностранными газетными
заголовками, и новенькие шорты защитного цвета. Майка была ему впору, а
шорты велики. Мама купила их Володьке весной, она надеялась, что сын за
лето подрастет. Однако Володька вытянулся немного, но в ширину ничуть не
увеличился, и штаны болтались на нем как юбочка. Сползали.
- Ну и жизнь, - капризно сказал он.
- Надень ремень, вот и все...
Володька ехидно заметил, что эта умная мысль ему тоже пришла в голову. Но
старый ремешок он потерял на пляже, а широкий командирский пояс подарил...
одному человеку.
- Кому это?
- Ну... Женьке. Когда уезжала.
Он вдруг вспомнил что-то, сердито поддернул шорты почти до подмышек и
схватил со стола белую веревочку. Ловко опоясался ее концом, а весь моток,
не обрезая, сунул в карман.
Капроновый тонкий шнур даже на вид был скользким. А узелок с легкомысленной
петелькой выглядел совершенно ненадежно.
- Развяжется, - усмехнулся я. - И потеряешь штаны.
- Не развяжется, - рассеянно откликнулся Володька.
У него дурацкая привычка: вот так, между делом, отрицать очевидные вещи!
- Ведь развяжется, - сдерживая раздражение, сказал я. - Через несколько
шагов.
Этот тип равнодушно сообщил:
- Мой узелок никто не развяжет. Кроме меня.
- На что спорим? - сухо спросил я.
Он сунул руки в карманы, выпятил живот и предложил:
- Развяжи без спора.
Ну ладно... Я поставил перед ним стул, неторопливо сел, двумя пальцами взял
капроновый кончик и слегка потянул.
Узелок был прочнее, чем казалось. Я потянул посильнее. Гм... Ч-черт... Я
разозлился и дернул изо всех сил! И... с чем это сравнить? Представьте,
будто вас попросили порвать нитку, а оказалось, что это замаскированная
стальная струна.
Узел не поддался, а Володька от рывка подлетел ко мне вплотную. Я
встретился с его сердитыми глазами, и... мы поняли, что обманываем друг
друга... Спорим о всякой ерунде, о веревочке, и стесняемся заговорить о
главном.
Я взял Володьку за колючие холодные локти:
- Ну что ты... Ну, давай разберемся. Чего ты испугался?
Он отвел глаза, подумал, глядя в пол. Вдруг сел ко мне на колено и
полушепотом попросил:
- Помолчим немного.
- Ну... хорошо. И что будет?
- И будет... пусто.
Он это спокойно сказал, но я ощутил, как у него под майкой струнами
натянулись мышцы. Тогда я плотно прижал его к себе.
Стало тихо. Перестали потрескивать спирали в электрокамине. Рыжий Митька
кончил вылизывать подсыхающую шкуру и непонятно смотрел на нас.
Сначала ничего не было. Потом... потом тоже ничего не было, но... как бы
это объяснить? Словно исчезли стены. Они, конечно, были на месте, и все
было на месте. Но стало все ненастоящим, непрочным, как воздух. А настоящим
было ощущение громадного пространства. Словно мы в ночной степи или на
плоском пустом берегу под темным небом. И шум... То ли чей-то шепот, то ли
осторожные волны лижут шершавый песок...
Я прикрыл глаза и прислушался. Каждым кончиком нервов, каждой клеточкой
тела прислушался: что это? откуда?
Нет, было не страшно. Не грозило это ни бедой, ни опасностью. Просто
незнакомое загадочное пространство подошло вплотную и словно мягким темным
крылом коснулось лица.
Но если за окном поздний вечер, и ты один в комнате, и тебе одиннадцать
лет... Конечно, станет жутковато.
- Наверное, это ветер, - сказал я. - Ну что ты, Володька. Это ветер и
дождь. Такой неуютный вечер...
Он покачал головой и прыгнул с моего колена.
- Это не вечер. Это было еще днем... Может быть, это... она?
Оглядываясь на меня, он подошел к столу и отодвинул пачку новых учебников
для пятого класса. За книгами лежала морская раковина.
Большая была раковина и не очень красивая снаружи: серая, бугристая, с
длинными шипами. Свернутая в спираль со множеством витков. А внутри она
была темно-розовая и казалась очень глубокой. В самой глубине ее притаилась
синеватая темнота.
- Откуда это?
- Я маму проводил, пришел домой и увидел... Она лежала на подоконнике. Я
думал сперва, что это мама мне ее оставила. Ну, в подарок, чтобы не
скучал...
- Может быть, так и есть?
Володька с беспокойством посмотрел на меня и сказал:
- Ты ее послушай. Приложи к уху.
Я поднял раковину - тяжелую, колючую - и поднес к щеке. И сразу накатил
ритмичный гул. Океанские валы ровно шли на пологий песчаный берег. Еще
немного - и брызги, прилетевшие с гребней волн, осядут у меня на лице. Я
прикрыл глаза. Ощущение близкого моря стало полным... И вдруг мне
показалось, что Володька сказал какие-то слова. Я взглянул на него, не
опуская раковину. Нет, Володька молчал, только смотрел на меня неотрывно и
тревожно. А слова прозвучали опять. Они проступили сквозь шум океанского
наката. И еще, еще... Сначала я просто почувствовал, что это человеческие
слова. Потом понял, о чем они. И сразу же узнал голос.
Он звучал как магнитофонная лента, склеенная в кольцо.
"Приходи, как раньше... Приходи, как раньше... Приходи, как раньше..." -
звал из чужого мира мой далекий друг - трубач, командир и рыцарь Валерка...
Видимо, я очень долго слушал, и в тревожных Володькиных глазах появилось
нетерпение. Тогда я опустил раковину.
- Володька, ты слышал в ней слова?
Он растерянно мигнул:
- Я думал, что показалось... Разве так бывает?
- Бывает, - сказал я.
У меня появилось странное ощущение. Была уверенность, что скоро случится
что-то необычное, но не чувствовалось волнения. Наоборот, пришло
спокойствие и даже какая-то сонливость. Я сел на стул перед Володькой,
улыбнулся ему и сказал:
- Это не для тебя раковина... Просто они не знали, что мы поменялись
комнатами.
- Кто? - спросил Володька и придвинулся вплотную.
- Помнишь, я рассказывал? Про Город, про барабанщиков, про Канцлера? Про
Валерку и Братика... Ты, Володька, решил, что это совсем сказка?
Он взял раковину, прижал к уху. Потом прошептал:
- Зовет...
Я кивнул.
Володька требовательно смотрел на меня.
- А как туда попасть?
Я пожал плечами:
- Понимаешь, Володька, раньше он сам приходил за мной...
- Разве ты не знаешь дорогу?
"Дорогу... - подумал я. - Это не дорога. Это способ перехода в непонятный
мир: то ли в сказку, то ли в другую галактику. Наверное, есть какие-то
хитрые законы, только я их не изучал. До того ли мне там было?"
- Не знаю, - сказал я. - Сейчас не знаю...
- Но ты должен знать!
- Каждый раз - новый способ. Наверное, должно быть какое-то место. Особое...
- Место? - переспросил Володька.
- Да. Откуда можно уйти к ним...
- Место... - повторил Володька. Сел опять ко мне на колени, глянул снизу
вверх. - Только ты не смейся и не спорь... У меня уже было, как сегодня с
этой раковиной. Ну, не так, а похоже. У дедушки на даче...
Я слегка удивился. Дача Володькиного деда находилась далеко за городом. К
тому же она стояла заколоченная, а дед отдыхал в Сочи.
- Было, - повторил Володька. - Когда мы там в июне жили... Знаешь, там
такая улица есть, и мне иногда казалось, что в конце ее море... На самом
деле ничего нет. Ну, кусты да трава. А идешь, и все кажется, что вот-вот
море будет. Даже запах как от водорослей. А если глаза закроешь, то совсем
будто на берегу. И шум...
- А ты доходил до конца улицы?
Володька сердито мотнул головой:
- Не доходил.
- А почему? Боялся, да?
- Да нет... Ну да, боялся. Что обманусь...
- Ну что ж... Может быть, это то, что нужно, Володька.
Он вскочил:
- Так едем!
- Прямо сейчас?
Володька очень удивился:
- А разве можно ждать?
Я встряхнулся. В самом деле, что со мной? Что за сонная одурь? Или правда
старею и глупею понемногу. Может быть, там дорога каждая секунда, а мы
рассуждаем!
- Одевайся, - велел я Володьке, а сам спустился к себе. Надел сапоги, взял
брезентовый плащ. Положил в карман тяжелый охотничий нож - подарок
приятелей, с которыми был в походе по Кавказу. Может быть, и не пригодится,
а может быть... При этой мысли у меня слегка заболел шрам на левом боку, и
кольнула тревога за Володьку. Но было ясно, что уговаривать его остаться
бесполезно. К тому же я не знал дороги...
Володька ждал меня. Вместо раскисших на дожде сандалий он натянул
старенькие, но надежные кеды, а на майку надел оранжевую курточку-штормовку
с капюшоном. Он стал в ней похож на яркого тонконогого гномика, который из
таинственной пещеры несет кому-то в подарок волшебную раковину.
Штормовочка была так себе, из легкой материи. "Продрогнешь, глупый", -
хотел сказать я. Но Володька глянул с такой суровой нетерпеливостью, что я
промолчал.
Как добрались до вокзала, я совершенно не помню. Мы словно сразу оказались
в вагоне электрички. Он был пуст. Ярко горели лампы. У Володьки на щеках
блестели дождинки, а штормовка была усыпана темными звездочками - следами
капель.
Мы сели друг против друга на желтые лаковые скамейки. Поезд будто нас одних
и ждал: мягко толкнулся и набрал скорость. Сразу прижалась к стеклам
густая, как смола, чернота.
Володька сидел прямой и даже строгий какой-то. Положил раковину на
блестящие от дождя коленки, смотрел перед собой и шевелил губами - словно
повторял тихонько важный урок.
- Володька, - окликнул я. - Долго ехать?
Он вздрогнул:
- Что?.. Нет, не очень. - Приложил раковину к уху и улыбнулся: - Говорит.
Будто даже громче.
Я тоже послушал. Может быть, не громче, но неутомимо и настойчиво звучал
Валеркин голос...
Мы и правда ехали недолго. Даже темные звездочки на Володькиной куртке не
успели исчезнуть. Не знаю, что Володька сумел различить в темноте за
окнами, но вдруг вскочил и потянул меня за рукав. Едва мы вышли в тамбур,
как зашипели тормоза и разошлись двери. Мы прыгнули на мокрые доски
платформы. В них отсвечивал станционный фонарь. Поезд опять зашипел и
умчался, а мы по скользким ступенькам спустились на размокшую траву.
- Здесь тропинка, - шепотом сказал Володька и повел меня мимо темных
плетней и сараев. По-прежнему сеял дождик. - Вот здесь дедушкина дача.
Видишь?
Ничего я не видел. Кругом ни огонька, даже станционный фонарик затерялся во
мгле. Я уже хотел сообщить своему спутнику, что глаза у меня не кошачьи, но
он вдруг виновато попросил:
- Слушай, возьми меня на руки, пожалуйста. Тут шиповник.
Я сразу подхватил его, но для порядка проворчал:
- Нежности какие. Давно ты стал бояться колючек?
- Но ведь это железный шиповник... Ты осторожнее, он и сапоги может
изорвать.
Я никогда о железном шиповнике не слышал, поэтому только хмыкнул. Потом
спросил:
- Если он такой вредный, почему вы с дедом его не выкорчевали?
- Как его выкорчуешь? - удивленно сказал Володька. - Я же говорю: железный
шиповник. У него корни до центра Земли.
- Вечно ты выдумываешь...
- Ничего не выдумываю, - рассеянно откликнулся Володька. - Это правда... Ты
иди теперь прямо, здесь короткая дорога.
Я продрался сквозь кусты и вынес Володьку на широкую улицу дачного поселка.
Тишина стояла невероятная. Даже дождик закончился и не шуршал в траве. Ни
одно окошко не светилось. Однако полной темноты уже не было: в небе стали
видны облака, словно отразившие далекий рассеянный свет.
Володька нетерпеливо шевельнулся, и я опустил его на дорогу. Он ойкнул.
Оказалось, уронил на ногу раковину. Я поднял ее и больше не дал Володьке:
разобьет еще или сам поранится.
- Куда же теперь пойдем? - спросил я.
Володька уверенно махнул рукой вдоль домов. Я взял его за плечо, и мы
зашагали посередине дороги.
Стало еще светлее: облака проступили ярче, и в воздухе как бы повисла
серебристая пыль. Мы молчали и думали, наверное, об одном и том же: чем
кончится наше путешествие? Говорить об этом я не решался, и Володька,
видимо, тоже. Мы оба, наверное, боялись спугнуть сказку. А молчать стало
трудно. И я просто так, лишь бы сказать что-нибудь, полушепотом произнес:
- Какие-то странные облака. Светятся...
Володька подумал и тихонько ответил:
- Наверное, в них распыляется звездный свет.
- Такой сильный?
- А что? За облаками звезды светят очень ярко. Просто мы не видим... - Он
помолчал и вдруг спросил: - А почему они горят?
- Звезды?
- Ну да. Огонь горит, если воздух кругом, а там ведь безвоздушное
пространство...
- Ученые говорят, что в них атомные процессы идут. А в общем, до конца это
еще не изучено.
- И главное, вечно горят...
- Не совсем вечно. У звезд тоже бывает рождение и конец.
- Ну, все равно. Миллиарды лет...
- С чего это ты о звездах задумался, Володька?
Он серьезно сказал:
- А что? Я о них часто думаю... Вот смотри: если бы не было звезд, не было
бы планет. Значит, не было бы людей. Вообще ничего хорошего не было бы... И
мы с тобой никогда бы не подружились...
"А ведь в самом деле..." - подумал я и покрепче взялся за Володькино
плечо...
Шли мы уже минут пятнадцать, а улица все тянулась. "Удивительно, - думал я.
- Это же поселок, а не город..."
Сделалось теплее. Володька откинул капюшон.
Улица стала узкой, дома вплотную подступили к дороге. В мерцающем полусвете
облаков я разглядел, что это необычные дома. Точнее, это были всего два
очень длинных дома - справа и слева. Они и составляли улицу. С правой
стороны тускло поблескивал бесконечный ряд полукруглых окон, с левой
тянулась перед домом длинная терраса или галерея - столбы с навесами.
Мы подошли совсем близко, и я увидел, что столбы покрыты резьбой: их
оплетали деревянные листья и цветы. А вверху, на карнизе, я смутно различил
какие-то смеющиеся маски.
- Что это за дома, Володька?
- Не знаю, - шепотом сказал он. - Я их раньше не видел.
Даже в полумраке я различил, какие опять встревоженные сделались у него
глаза.
Ощутимой волной прошел вдоль домов теплый воздух, и я уловил в нем запах
травы. Той серебристой травы, что росла у стен Валеркиного Города.
- Что? - поспешно прошептал Володька. - Это... уже? Это правда?
Я сжал ему руку и повел мимо резных столбов. Я не знал еще точно, где мы,
но от волнения перехватило горло.
Так шли мы полминуты. Улица оборвалась наконец, и в тот же миг из-за
просветлевшей кромки облака выглянул краешек луны. Я остановился и радостно
прижал к себе Володьку. Луна могла светить только там. У Валерки. У нас
было новолуние.
Яркий круг выкатился из-за облака целиком, и словно включили голубой
прожектор.
- Ой! Ура... - с тихим восторгом сказал Володька. - Смотри.
Я смотрел. Но глаза не сразу привыкли к странному серебристо-голубому миру.
Слева на холме, в километре от нас, я разглядел белые домики. А справа и
впереди, занимая половину пространства, стояла туманная мерцающая стена. И
неясно было: вблизи она или очень-очень далеко. Только то, что находилось
совсем рядом, я видел отчетливо: кусты и нагромождение камней.
Не знаю, что меня толкнуло, но я моментально решил забраться на камни и
осмотреться. Держа в руках раковину, я по гранитным уступам взбежал наверх
и тут услышал Володькин крик:
- А я?! Подожди, я с тобой!
Чтобы успокоить его, я обернулся. Из-под ноги выскользнул камень. Я шагнул
в сторону, однако нога не нашла опоры. Качнувшись, я замахал руками... и
ухнул в пустоту.
У меня есть приятели-альпинисты, кое-чему я у них научился. Извернувшись, я
ухватился за каменный карниз. Раковина, конечно, улетела, но мне было не до
нее. Острый толчок опасности как бы встряхнул меня, и я сразу все понял.
Понял, что туманная стена с лунными искрами - это океан и что я повис на
краю обрывистого берега - видимо, очень высокого. И если разожму пальцы,
грохнусь об утесы или окажусь под водой (а какой из меня пловец в сапогах и
плаще?).
- Володька! - сдавленно крикнул я. Но, услышав, как из-под ног у него
посыпались камешки, испугался: - Не подходи, сорвешься!
Это было глупо. Кто, кроме него, мог помочь?
Ну а он? Разве он вытащит? Я висел на закаменевших пальцах и чувствовал,
какое нескладное и тяжелое у меня тело.
Что внизу, я не видел. Видел только перед носом темный камень. Ноги
болтались и не находили, за что уцепиться.
- Сейчас! - крикнул Володька. - Не бойся!
Я отчаянно попытался подтянуться, но пальцы едва не сорвались. Я поднял
лицо, но увидел над собой лишь каменный козырек.
- Тихо ты, - почти со слезами сказал Володька. - На, держи.
По пальцам левой руки, по кисти скользнула и закачалась у щеки знакомая
веревочка. С узелками и петлей на конце. Умница Володька!
Я знал, что капроновый шнурок выдержит меня. Ухвачусь, раскачаюсь, заброшу
на карниз локоть и ногу. Володька вцепится в плащ, поможет выбраться...
Только удержу ли я в ладонях тонкую скользкую веревочку?
Из последних сил я вцепился в камень правой рукой, а левую освободил на
миг, сунул в страховочную петлю и сжал узелки. Но правая рука подвела:
пальцы сорвались. От рывка узелки выскочили из ладони, тонкая петля
затянула кисть, и я повис, вращаясь на шнуре.
Режущая боль была такой дикой, что я ничего не увидел, хотя сделал на
веревке полный оборот.
Я застонал и схватился правой рукой за шнур, повыше петли. Он был совсем
тоненький и гладкий, не удержать. А до узелков теперь не дотянуться. Боль
от кисти уже подкатила к плечу, и я побоялся, что потеряю сознание.
"Не смей", - сказал я и широко открыл глаза. Я опять висел лицом к обрыву,
но ниже, чем раньше: веревка опустилась приблизительно на метр. Зато
недалеко был выступ: если раскачаться, можно встать на него и ухватиться за
гранитный гребешок. Лишь бы выдержать!
- Володька! - со стоном крикнул я. - Ты хорошо привязал?
И услышал глухой, хриплый какой-то ответ:
- Я не успел... Я держу.
На миг я забыл даже про боль. Ужас бывает сильнее боли.
- Отпусти! - приказал я.
Мне вовсе не хотелось в герои, и я не мечтал о подвиге. Я даже успел всей
душой понадеяться, что, может быть, падая, зацеплюсь за какой-нибудь
выступ. Или свалюсь в воду и все-таки выберусь. А Володьке не выбраться.
Он-то уж точно грохнется насмерть, если сорвется.
- Отпусти сейчас же!
- Не отпущу... Выбирайся...
- Брось, ты не удержишь!
- Удержу. Я ногами зацепился. - Он говорил глухо и с трудом.
Какие же отчаянные силы появились у него, если своими тощими ручонками он
удерживал меня - взрослого тяжелого дядьку!
Я представил, как тугие капроновые пряди врезаются в Володькины ладошки, и
закричал изо всей мочи:
- Брось веревку!!
- Не брошу, - сказал он и, кажется, заплакал.
Тогда я от страха за него и за себя, от боли и отчаяния начал орать на
Володьку. Орал и висел неподвижно, потому что чувствовал: если чуть качнусь
- Володька сорвется с каменной площадки. Потом оборвал крик. Вспомнил про
нож.
Опять я повис на левой руке (она уже онемела в петле), сунул правую ладонь
в карман, ухватил рукоятку. Все напряглось во мне от предчувствия жуткого
падения. Но я же не погибну, нет! Рывком я сбросил с клинка ножны и тяжелым
отточенным лезвием рубанул натянутый шнур...
Я им гвозди рубил когда-то, этим ножом. Но от Володькиной веревочки клинок
отлетел как от стального троса. Упругая отдача вырвала нож из ладони.
Несмотря на всђ отчаяние и страх, я так изумился, что повис как мешок. Нож
тихо звякнул где-то далеко внизу. Это привело меня в чувство. Я опять хотел
заорать на Володьку, но почувствовал, что меня поднимают. Перед глазами
появился край обрыва, потом чьи-то пальцы яростно ухватили мой плащ и
потянули вверх. Я уцепился за карниз локтем, лег грудью, забросил колено.
Перевалился через левое плечо на спину и от последнего толчка боли закрыл
глаза.
Видимо, с полминуты я все же был без сознания. По крайней мере, не помню,
как снимали у меня с запястья петлю. Я ощутил прикосновение прохладной
мякоти к содранной коже. Эта прохлада всосала в себя и растворила боль.
Только щекочущие мурашки бегали по левой руке, словно я ее отлежал.
Я открыл глаза и увидел Володек. Двух Володек. Они стояли надо мной
рядышком. Один Володька был в своей штормовке, а другой - в светлой
шелковистой рубашонке, подпоясанной тонким блестящим ремешком.
- Ну, ты чего? - жалобно сказал Володька в штормовке. - Ты живой?
А Володька в рубашке сел на корточки и поправил на моей руке накладку из
влажных листьев. Под луной вспыхнули его светлые волосы. И хотя лицо
осталось в тени, я все равно узнал. Сразу же. Он засмущался и спросил:
- Ну, как ваша рука? Не сильно болит?
- Василек! - сказал я почти с испугом. - Ты что? Ты почему говоришь мне
"вы"?
Он улыбнулся знакомой своей улыбкой: нерешительной, но очень славной.
- Ну... ты такой большой теперь.
В самом деле! Он же никогда раньше не видел меня большим. Валерка видел, а
Братик - ни разу. Я всегда приходил к нему мальчишкой. Двенадцатилетним
пацаном с выгоревшими волосами и засохшими ссадинами на острых локтях...
- Ну и что же, что большой! Какая разница, Василек!
- Все равно глупый, - негромко добавил Володька.
Я не рассердился. Мне стало вдруг очень стыдно, что я, такой здоровенный,
раскис и валяюсь перед ребятами. Я вскочил. Боль опять прошила руку, но я
сдержался.
- Не скачи, снова загремишь, - хмуро предупредил Володька. - Лучше погляди,
куда ты собирался лететь.
Далеко внизу штурмовали берег длинные водяные валы, а между утесами
вырастали белые деревья: это вставали громадные столбы брызг. Только сейчас
я понял, что в воздухе висит шум прибоя. Он был такой ровный, что казался
частью тишины.
От края обрыва до прибоя было не меньше сотни метров.
- Ну, что? - сумрачно сказал Володька.
- Как ты меня удержал? - тихо спросил я.
Володька шевельнул плечом. Потом объяснил:
- Вон видишь камень? Я на нем лежал на спине. А ноги согнул и цеплялся за
край...
Значит, он лежал навзничь на этой квадратной глыбе. Острая каменная грань
врезалась ему под коленки, а веревка, намотанная на руки, срывала с ладоней
кожу...
- Хорошо, что он подоспел, - шепотом сказал Володька и кивнул на Братика. -
Сразу как вцепился тебе в воротник...
Два таких малька - и вытянули меня.
- Покажи руки, Володька.
Он ворчливо объяснил:
- Видишь, я штаны держу. Если отпущу, свалятся.
Он и правда еще не успел подпоясаться веревочкой.
- Никуда штаны не денутся. Покажи ладони.
Володька вздохнул, надул живот, чтобы штаны и вправду не съехали, и
протянул руки. На ладонях были темные полосы. Но не такие страшные, как я
ожидал.
Подошел Братик и застенчиво объяснил:
- Мы сразу листья приложили. Это черепашья трава, ее здесь много. Она тут
же залечивает.
Это я и сам чувствовал: боль в руке опять утихла.
Володька подобрал с камней свою веревочку.
- Хорошая ты моя. Надежненькая... А этот вредный дядька тебя ножом. Тоже
мне, Смок Белью...
- Откуда ты знаешь про нож? Ты же не видел.
- "Откуда"... Догадался. Мало ли чего я не видел? Зато слышал много... Как
ты там висишь и ругаешься.
- Прости, малыш, - сказал я.
- Ладно уж, - снисходительно буркнул Володька и запоздало огрызнулся: - Сам
малыш!
Братик засмеялся. Тогда засмеялся и Володька, и они посмотрели друг на
друга.
А я обрадовался и рассердился. Рассердился на себя - за то, что до сих пор
как бы в плену у жуткого случая. Все кончилось хорошо, сколько же еще
вздрагивать? А обрадовался потому, что наконец понял: вот же он, Братик!
Самый настоящий!
Теперь самое время начаться главным событиям. Не зря же Валерка послал нам
раковину! Не для того же мы с Володькой пришли сюда, чтобы я поболтался на
веревочке!
Было уже две Сказки: одна печальная и ласковая, другая - жестокая, но с
хорошим концом. Должна быть и третья. Неизвестно какая, но должна.
...А Володька и Василек все смотрели друг на друга, словно шел между ними
молчаливый разговор.
- Вы хоть познакомьтесь, - сказал я.
Володька небрежно глянул на меня:
- А чего нам знакомиться? Мы и так знаем...
Он взял Братика за руку, и мы стали спускаться с камней.
На ходу Володька негромко сказал Братику:
- Он про тебя много рассказывал... Тебя Васильком зовут? А можно Васькой?
Я поморщился. Но Братик сказал весело и просто:
- Можно, конечно.
Мы пошли по тропе среди травы. Я шагал сзади и видел только ребячьи
затылки, освещенные луной. Оба лохматые и порядком заросшие. Темно-русый
Володькин и совсем светлый Василька. Но я представлял, какие у Володьки и
Братика сейчас лица. Володька пытается скрыть стеснительность за
беззаботной улыбкой, а Василек поглядывает на него сбоку - смущенно и
слегка нерешительно: кажется, хочет что-то сказать.
Наконец он проговорил вполголоса:
- Я про тебя тоже слышал...
- Он рассказывал? - торопливо спросил Володька.
- Он тебя во сне звал... В тот раз, после боя...
Володька перестал, кажется, улыбаться. Братик сказал:
- Я тогда и понял...
- Что?
- Ну... какой ты.
Володька помолчал и скованно спросил:
- Какой?
- Ну, такой... - Братик опять засмущался и не сразу нашел ответ. Потом
серьезно сказал: - Как твоя веревочка...
Володька сбил шаг, и у них с Васильком дрогнули сомкнутые руки. Но не
разорвались, а сцепились покрепче -
...Поділитися у соцмережах
