kran4r1

Кристалл 1-5
Застава на Якорном поле. Цикл "В глубине Великого Кристалла--2". ГОЛУБЯТНЯ В ОРЕХОВЕ Выстрел с монитора. Сказки о рыбаках и рыбках. Лоцман. Хроника неоконченного путешествия.
OCR by Ksu Datch
Иллюстрации художника Е. И. Стерлиговой
Обсерватория "Сфера". Расширенное заседание комиссии по итогам квартальной деятельности спецгруппы "Кристалл-2". Стенограмма. Фрагмент
Научный сотрудник Михаил Скицын: ...Таким образом, после очередного возмущения четырехмерных полей типа "VITA" и "Gloria" в наблюдаемом секторе мы можем видеть четко зафиксированное явление класса "Туннель" между гипотетическими гранями D и Е. Причем туннель этот имеет...
Профессор Карло д'Эспозито: А собственно, почему "гипотетическими", молодой человек?
М. С.: Это, увы, не моя терминология. На ней настаивает Центр.
К. д'Э.: "Доколе же ты, о Катилина..."
М. С.: Согласен с вами.
Голос из аудитории: Туннель стабилен?
М. С.: В том-то и дело! Как никогда!.. С одной стороны, это противоречит привычной схеме с Мђбиус-вектором, поскольку направление обратно течению темпорального кольца...
Голос: Не обратно, а поперек!..
М. С.: Вы правы. А с другой стороны, этот факт - увесистая гиря на чашу весов общей теории "Кристалла"...
Профессор Ян Таурин (лаборатория "Грин"): Однако, коллега, здесь противоречие...
М. С.: В чем, елки-палки, противоречие?! Мы пока подбираемся к исходным данным о Переходе робко и на пузе, как мыши к миске спящего кота. Не знаем еще, простите, ни фига! А вы малейшее отклонение объявляете противоречием! Нельзя же судить о "Кристалле" с позиции учебника формальной логики для пятиклассников!..
Шум в аудитории.
Председатель: Михаил Петрович... Ваш тон...
М. С.: Виноват. Прошу извинения за тон. Но не за туннель. Он - факт, извиняться за него бессмысленно, если даже он кому-то не нравится.
К. д'Э.: Синьор Скицын, а справедливо ли утверждение, что вы как-то увязываете возникновение туннеля со вспышкой сверхновой на меридиане... гм... "гипотетической" грани D?
М. С.: Увязываю лишь во времени, но не вижу причинной связи...
Я. Т.: Однако ходят разговоры, что вы заявляли: "Эта штука, братцы, загорелась неспроста". И... странно как-то... именовали новую звезду весьма фамильярно: не то Гришкой, не то Степкой.
М. С.: Мало ли какие ходят обо мне разговоры...
Голос (обрадованно): Это верно!
М. С.: ...А что касается "фамильярного" наименования сверхновой, то идея эта не моя, а Якова Матвеича Скицына, автора трудов по аналогии кристаллических структур, почетного академика и...

Я. Т.: Вашего прадеда? Но он ведь... э-э, так сказать...
М. С.: Вы, так сказать, заблуждаетесь. Яков Матвеич вполне здравствует, несмотря на преклонные годы... Кстати, позвольте встречный вопрос: что вас так волнует эта сверхновая? Вы же недавно утверждали, что ее не существует!
Я. Т.: Естественно, коллега! Я не могу поверить в звезду, которая объявлена сверхъяркой, но не видна ни в один телескоп.
М. С.: Ни в один из обычных телескопов грани А...
К. д'Э. (язвительно): Гипотетической.
Смешки в аудитории.
Голос (детский): Доколе же ты, о Микаэлло, будешь настаивать на нашем грешном существовании?!
М. С.: ...А если взглянете на экран межпространственных пересекающихся радаров...
Я. Т.: Я астроном, а не... алхимик.
М. С.: Ваша твердость сама по себе вызывает восхищение. Но она похожа на твердость святых отцов, не желавших смотреть в телескоп Галилея.
Я. Т.: Вы, я полагаю, еще не Галилей.
М. С.: Да и вы... прямо скажем, если и отец, то не святой. Ваша статья в "Астрономическом вестнике"...
Шум в аудитории.
Председатель: Товарищи! Господа! Михаил Петрович...
Голос: А как быть с эффектом "поперек"?
Второй голос (детский): Миш, расскажи про обратную спираль! Как хвост у Жучки!..
Оживление. Смех.
Председатель: В чем дело? Откуда здесь дети?
Секретарь: Это Витька... То есть Виктор Мохов, внук директора обсерватории, который, как вы, знаете, сейчас в Центре и...
Председатель: Ну и... тем не менее. Здесь не кружок юных физиков.
М. С.: Он же пограничник.
Я. Т.: Что? Детей уже берут на военную службу?
М. С.: Великие Хранители!
- ...Я так намучилась за эту смену! Вожатые все девчонки-первокурсницы, толку никакого, всђ на нас, на воспитателях. А нынешние дети - сама знаешь...
- Иди ты с этой работы. Пока не поздно.
- Ох, не говори! Хоть в вахтеры ушла бы. Да ведь стаж... В этой смене триста человек - и дебил на дебиле. Из-за одного чуть не кончилась, был такой Ромка Рогулин в пятом отряде. По прозвищу Ро-ро. В родительский день гляжу, он несется по коридору и через две стеклянные двери - навылет! Я и села мимо скамейки. "Врача!" - ору. Сама думаю: "Его в реанимацию, меня к прокурору". А он - хоть бы хны, только щека поцарапалась. Не остановился даже. Я ему вслед: "Вернись, паразит, ты куда?!" А он: "К ма-а-аме!.."
(Из разговора в автобусе)
1. КОЛЬЦО. ГОЛОС
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Малый ипподром...

На Большом Кольце поезда с перрона А идут по часовой стрелке, с перрона Б - наоборот. И никогда не меняют направлений - кольцо есть кольцо. Поэтому хвостовых моторных вагонов у них нет. Задний вагон такого поезда - с закругленной кормовой стенкой. Узкий диван изгибается вместе с ней подковою. А над упругой спинкой - сплошное, тоже выгнутое, стекло.
Если встать коленками на прохладную искусственную замшу сиденья и положить подбородок на нижнюю планку окна, видно, как убегает назад черный, с бледными огоньками туннель, как быстро уменьшается светящийся полукруг - выезд со станции. Потом этот желтый ноготок исчезает за поворотом, туннель делается светлее. Бегут, не отставая, по гладкой полосе антиграва отблески хвостовых сигналов, ярче становятся фонари. При замедлении хода можно различить пористую кладку стен, замурованные арки, а кое-где - черные провалы и в них смутно белеющие мраморные колонны. Поезд прошивает известковые и бутовые толщи древнего Полуострова с его катакомбами, подземными храмами, пещерными городами, подвалами крепостей и тайными библиотеками.
Тысячи лет в этих каменных пластах гнездились тайны. Великое множество. Тысячи лет, наверно, нужно, чтобы все разгадать. Если будет на то у людей охота... Еще недавно рассказы о кладах и подземельях волновали до замирания души. А сейчас все равно. Лучше не смотреть, закрыть глаза. Тогда голос делается будто не из стереодинамиков, а совершенно живой. Будто совсем рядышком, за спиной:
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Магазин "Радуга"...
В хвостовом вагоне пассажиров всегда немного. А сейчас, в послеобеденную пору, совсем пусто. Лишь в другом конце сидят двое-трое. Никто не заворчит на мальчишку, забравшегося с ногами на сиденье. Впрочем, сандалии он оставил на полу.
В скрытые щели вентиляции тянет сквознячок, щекочет голые пятки, пушистыми зверьками пробегает по ногам, прыгает под светло-серую капитанку с закатанными рукавами. Между лопаток - словно мохнатой лапой провели. На спине шелковистая аэроткань надувается пузырем.
...Несколько раз он задумывался: почему эти полукурточки-полурубашки со множеством застежек и хлястиков, с пряжками и погонами называются капитанками. Никто из взрослых не ходит в такой форме: ни моряки, ни офицеры Космофлота, ни Патрульная служба, ни дежурные Дорожной сети. Это чисто ребячья одежда - на все случаи неспокойного мальчишечьего бытия. Не рвется, не мнется, не льнет к репейникам, за минуту отстирывается от любых пятен в холодной воде. Отталкивает жгучие лучи и хранит тепло в зябкую погоду. А больших карманов и потайных карманчиков столько, что и сам хозяин не всегда помнит. В холодную погоду у капитанки раскатываются рукава, подол заправляется под ремень длинных брюк (обычно с узорно-чеканной пряжкой), пристегивается откидной воротник-капюшон - и ходи хоть среди метели.
Хотя какая тут метель! Конечно, Полуостров - не настоящий Юг, но снег выпадает лишь на Рождество, да и то если очень постарается Служба погоды. Говорят, лет пятнадцать назад случилась такая зима, что пролив у Грюн-Капа на полмесяца затянуло льдом. Но нынешние мальчишки ничего подобного не помнят. Лето здесь тянется до конца октября. А сейчас лишь сентябрь, и в вагоне прохладнее, чем на улице. Там, наверху, не просто жара, а влажная духота. И небо - желто-серое, низкое, солнце вязнет в липком воздухе. Ничего не поделаешь - парниковый эффект. "Погодники" воюют с ним, как могут, да пока могут не очень.
Хорош бы он оказался, если бы поехал в лицейской форме. Встречные пялились бы на пацана в казенных, с лампасами, штанах до пят, в галстуке и тесной черной курточке с галунами. Нет, в таком костюме не жарко, специальная "мундирная" синтетика даже холодит тело. Но что хорошего, когда на тебя все таращат глаза, как на сбежавшего из заповедника павлина, а мальчишки радостно орут вслед: "Ослы - на тот свет послы!"
"Ослы" - это из-за нарукавного шеврона. На нем концы золотого лаврового венка торчат, как ослиные уши, и тут же - буквы: О С Л. Особый суперлицей. Супер - потому что учит человека от "нулевки" до высшего диплома. Особый - потому что для всяких сверхталантов ("Господи, а у меня-то какой талант?"). Многие считают, что одаренные сверх меры дети на этом свете не заживаются. Вот и "послы на тот свет".
Кантор вроде бы с шутливой ноткой, но в общем-то серьезно любит напоминать, поднявши пухлый палец:

- Господа лицеисты, понятие "честь мундира" есть понятие не устаревшее, а вечное. Будьте выше праздного любопытства и насмешек обывателей и гордитесь принадлежностью к славной когорте. Вы соль будущего интеллекта общества...
В переводе на нормальный язык - на занятия в мундире, в город в мундире.
Есть, конечно, такие, кому нравится изображать гвардейцев и аристократов позапрошлого века. Дело их. Пускай берегут мундирную честь. А он сюда, в "ослы", не просился.
...Час назад он вышел из лицейского парка, пешком добрался до Южного вокзала, в электронной камере хранения взял сверток с тем, что привык носить раньше, в прежние, домашние времена. Бесшумно переоделся в кабинке туалета. Все казенное затолкал в прежнюю бронированную ячейку, придавил тяжелой дверцей. И все. И превратился в обычного пацана, затерялся среди миллионного ребячьего народа Полуострова...
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Дом Капитанов.
"Да, я знаю... Помнишь, мы там выходили, чтобы посмотреть на этот дом? Это когда я еще маленький был, и мы гуляли вдвоем... Он длинный, белый, с круглыми окнами и корабельной вышкой. На вышке мачта со всякими висячими знаками - шарами, треугольниками. А выше знаков - флаг. Синий, с золотыми полосами и вензелем, как на капитанском рукаве. А может, "капитанка" - потому, что на нее тоже пришивают всякие шевроны и знаки?"
Да, на погоны обычно шьют полоски разного цвета, на рукав - эмблему своего отряда или общества. А иногда и просто всякие значки и надписи. Но он ничего не пришил. Если просто так, картинки, - это неинтересно. А по званию ничего не полагается. В прежней школе, весной, он записался в клуб "Морские орлята" и уже почти прошел кандидатский срок, и должны были скоро дать синие лычки на погоны и нарукавный знак с крылатым корабликом. Но инструктор неожиданно уехал на стажировку в летное училище.
"Ты тогда утешала: "Не горюй, в сентябре получишь все, что полагается. Может, еще и медаль дадут..."
"За что медаль-то?"
"За терпение... Не шмыгай носом, время быстро бежит".
Бежит-то оно быстро. Только если бы знать заранее - куда.
- Станция Дом Капитанов. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Отель "Кочевники".
Все здесь известно. Все расписание он знает наизусть, каждую станцию, каждую нотку в голосе. Сколько витков он сделал по Кольцу за свою жизнь!
- Святые Хранители, это что же такое! Ночь на дворе! Где тебя носило?
Он в дверях - коленки вместе, пятки врозь, пальцы дергают подол капитанки. Так стоят люди виноватые и упрямые. Голова ниже плеч, волосы упали вперед. Чтобы глянуть исподлобья, надо их раздуть. Но для этого необходимо оттопырить нижнюю губу, а губы сжаты. Пока...
- Я тебя спрашиваю, несчастье мое! Где ты был? Только не вздумай сочинять!
"Несчастье мое" - это хорошо. Это трещина в суровой сердитости. Только вот не вовремя намокли ресницы... А сочинять он не имеет привычки. Или молчит, или уж правду говорит.
- Скажешь ты, наконец, или решил меня уморить?
- По Кольцу ездил... - Это сипло и тихо.
- Новое дело! Зачем?
Дело совсем не новое. Не первый раз. И ей это, конечно, известно. Но... у таких разговоров есть свои правила.
- За-чем, я спрашиваю.
Он отдувает наконец волосы. Похожие на волокно растрепанного ногтями льняного троса (натурального, конечно), они взлетают легко и опускаются не сразу. Он успевает посмотреть. Глаза в глаза. Потом - опять в пол. Носом втягивает воздух и говорит с легким вызовом:

- Тебя слушал... Как ты объявляешь.
Она опускается на кухонный стул, руки ложатся на хрустящий новый передник (он сине-зеленый, блестящий, с белыми и желтыми морскими коньками).
- Еще одна новость. - А в голосе уже что-то вроде просьбы. - Тебе что, дома меня не хватает?
Он вскидывает лицо. Волосы ладонью - в сторону (будто комара скользящим ударом бьет по лбу). Смотрит ей в лицо опять и тут же - в дверной косяк. Говорит сквозь предательскую хрипотцу, но уже с затаенной (очень затаенной) дурашливой ноткой. Со спрятанной надеждой на прощение:
- Да-а... Там у тебя голос хороший, ты не сердишься, не ругаешь.
- На-адо же... - Она склоняет набок голову (капелька-сережка над плечом). - Значит, там я лучше, чем дома. Очень большое спасибо.
"Очень большое пожалуйста", - едва шевелит он губами. Так, для себя. И совсем неискренне, из остатков вредности.
- Но там я говорю свои слова для тысяч людей. И ни один из них не сделал ничего плохого. Ни один, я уверена, не доводит свою мать до нервной икоты...
- Ох уж, до икоты... - Это он косяку. - Чего уж я такого сделал-то...
- Не бубни! Ни один нормальный человек не лазает со своими приятелями по всяким подвалам и катакомбам, рискуя свернуть себе шею или оказаться в завале.
- Ох уж, в завале! Там все безопасно, туда еще наш учитель истории спускался, когда такой же был... как мы.
- Вот и лазил бы туда с учителем. А не с этим шалопаем Яриком.
- Это Ярик-то шалопай?! Сама говорила, чтобы пример с него брал!
- Я ошибалась. И очень горько. Два сапога пара, и обоих следует вздуть одинаково. Я вот позвоню его маме.
- Да знает она, знает. Тебе звонить обещала.
- Какое приятное известие! Археологи липовые...
Но это уже так. Это почти игра.
- Марш в ванную. Чучело, а не сын.
Ванная - это потом. А сперва... сперва потоптаться, посопеть у двери, потом побрести с опущенной головой, постоять, ткнуться носом в теплое плечо рядом с клеенчатой лямкой передника. Вздохнуть, получив невесомый хлопок по затылку. Снова посопеть, потереться о ее плечо лицом.
- Нечего об меня нос вытирать. Я тут чуть с ума не сошла: то днем исчез, то вечером...
- М-м...
- Подлиза.
- М-м...
- Не мычи, а говори, если хочешь что-то сказать.
Она знает, что он хочет сказать. Вечное, как мир, и самое непрочное мальчишечье обещание: "Больше не буду..." Но даже в полную ласки и раскаяния минуту он не может выдавить из себя эти слова. Такой характер.
Теплая ладонь с растопыренными пальцами ложится на его заросший затылок. Пальцы треплют, теребят пряди. Вроде бы сердито.
- До чего упрямый...
Он стыдливо хихикает:

- Сама придумала, что Ежики.
...Прозвище, казалось бы, ну, совсем не для него. Вот у Ярика на темени две спиралью завитых макушки с жесткими хохолками - и правда, как ежики. Но Ярик - человек покладистый, "не то, что эта колючка".
Да какая он колючка! Просто повелось так с дошкольных еще времен. "Ты долго будешь с книжкой сидеть?" - "Счас..." - "Не "счас", а спать. Кому сказала!" - "Ну, маленько еще..." - "Брысь в постель!" Хвать его в охапку. "Следующая станция - Нос-в-подушку!"
Он, конечно, верещит и ногами дергает.
"Не ребенок, а ежики..."
"Ха-ха-ха, почему?"
"Потому! Чуть что - иголки наружу: не хочу-у..."
"Ха-ха-ха! Тогда уж один ежик!"
"Один - это мало. У одного хоть живот пушистый, а у тебя всюду колючки торчат. Куча ежат, все упрямо визжат..."
"Я никогда не визжу. Даже от щекотки. Ай, не надо! И-и-и!.."
"Вот так-то, Ежики... Спать".
Ежики так Ежики. И прожил с этим именем до одиннадцати с половиной лет.
И вот сейчас тоже:
- Эх ты, Ежики, колючки непутевые. Ладно, не сопи, иди мыться. Шагом-марш!
Это уже совсем прощение. Он дурашливо марширует в холл, потом в кафельную кабину с ванной-бассейном. Весело командует, задвигая дверь:
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Океанский пляж!
- Я покажу тебе пляж! Не смей устраивать наводнение!
А за дверью уже: ш-ш-ш, буль-буль-буль, плюх-плюх!
- Ну, только выйди, будет тебе "плюх"!
Он выходит, важно кутаясь в длиннополый мохнатый халат, как в шкуру-плащ туземного вождя. Слипшиеся волосы торчат длинными сосульками.
- Хоть бы вытерся как следует. Чучело и есть чучело. Не ежики, а дикобраз...
Он шествует к похожему на присевшего бегемота креслу и погружается в его податливую мякоть. Говорит оттуда:
- А я знаю, почему твой голос записали... У вас там специальные дикторы есть, а ты вовсе и не диктор, а консультант, а для Кольца записали не их, а тебя. Потому что...
- Любопытно. Почему же?
Он вдруг теряется, прячет нос в махровый рукав.
- Ну, потому что он такой голос...
- Какой же? А? - Ей и правда интересно.
- Ну... как ты сама.
Голос и в самом деле вовсе не дикторский. Он слишком... домашний, что ли. И в словах, если очень прислушаться, есть неправильность - крошечная такая шепелявость. "Р" звучит мягко, "ж" похоже на "ш". И постоянное "осторожно" произносится с еле заметным ласковым пришептыванием - "осторђшно"... Нет, не так, разумеется, но с намеком на "ђ" и "ш"...
Ежики сам видел не раз, как люди, услыхав этот голос, поднимают глаза к динамику и чуть улыбаются.

...И "Ежики" она тоже говорила мягко. Почти как "Ешики"...
"Ешики, опять с ногами на сиденье? Ну-ка брысь!" ("Бр-ись...")
Он вздыхает, сползает коленками с сиденья, садится, опустив ноги. На полу при стремительных поворотах вагона елозят туда-сюда расстегнутые и брошенные сандалии. Ежики сует в одну из них ногу, нагибается, чтобы прижать к металлическому язычку магнитную пряжку. На ноге сбоку, выше косточки, белый рубец с точками по краям - след шва... Конечно, можно было бы убрать его за два дня специальной мазью (называется "ре-ге-не-ра-ци-онная"). Да и без мази он сумел бы сгладить шрам за неделю. Но не хочет. Пусть. Хорошо он все-таки врезал тогда Кантору, жаль, что нога срикошетила...
Ремешок с пряжкой - будто живой: дергается, хитрит, выскальзывает из пальцев. А тут еще опять поворот, и мягкая сила валит Ежики на бок. Он сердито покоряется ей и так, лежа, дожидается шелестящего торможения и затем - знакомых слов:
- Станция Восточные ворота... Осторожно, двери закрываются. Следующая станция...
"Знаю. Эстакада..."
Он придвигается к боковому окну. Поезд, набрав ход, вырывается из туннельного сумрака в громадное дымчато-желтое пространство. Неяркое, похожее на грейпфрут солнце невысоко висит во влажном воздухе, высвечивает море, обрывы Грюн-Капа и бесконечные кварталы мегаполиса, что раскинулся почти на треть Полуострова. Кварталы эти - белые, стеклянные, разноцветные, убегающие в необозримые края по холмам и равнине - медленно поворачиваются за окном, словно за бортом аэробуса. А под полом, под тугой упругостью антигравитационной подушки, мягко гудит стальная эстакада. Она соединяет Крепостной холм, где стоят остатки тысячелетней Цитадели, со склоном горы Эдуарда. А глубоко внизу курчавятся верхушки парковых массивов Посейдоновой балки.
Посреди эстакады стеклянный павильон станции. Последние два пассажира вышли здесь из вагона. Поедут, наверно, на лифте вниз, в парковые дебри. А может, застрянут на смотровой площадке.
Ежики лбом прижимается к окну. Сквозь стекла вагона и станции виден склон горы Эдуарда, а левее - гребешок дальнего пологого холма, на котором щетинятся кипарисы - черные на желтом небе. За теми кипарисами есть скользкий от ракушек спуск садовых тропинок, а дальше - дом. Его дом. Родной до каждой щелки на дереве старых перил, до последней царапинки на облицовочном пластике. Родной и... чужой. Нет, не надо сейчас о доме. А то не поможет и аутотренинг иттов.
Вон там, где торчит самый высокий кипарис, есть очень старая ракушечная лестница, она ведет к школе. На ней почему-то всегда любят играть первоклассники. Такую игру знают, наверно, только в этой школе: вроде классиков, но прыгать надо не по ровному месту, а по ступеням.
Две ступеньки, Три ступеньки, Жил-был рыжий кот у Сеньки...
"Сестра Анна, где вы? К вам опять очередь с разбитыми коленками!"
"Святая Дева, я не напасусь бактерицидки! Когда сроют эту окаянную лестницу!"
Попробуй срой! Все ребята крик подымут... Там не только замечательные ступени, там еще широкий парапет сверху донизу, а по нему тянется желоб. Такой лоток, отполированный штанами школьников многих поколений. Садишься наверху, пятки вскидываешь - и пошел! Многие перед уроками специально забираются на верхнюю площадку, чтобы подкатить к школьному крыльцу с таким шиком. Но нельзя зевать в конце спуска: там есть выступ вроде трамплинчика. Если расслабишься, так хряпнет, что на первом уроке не сидишь, а страдаешь. Но Ежики никогда не зевал. И Ярик не зевал.
Поезд уже ушел с эстакады, вонзился в толщу горы Эдуарда, а в глазах у Ежики по-прежнему желтый свет. И небо, и зелень. И, вскинув темно-ореховые ноги в красных кроссовках, летит вниз по каменному желобу хохочущий Ярик...

...Точно говорят, что беда не приходит одна. Точно и горько. Ведь всего за две недели до черного дня Ярик с матерью и ее новым мужем улетели на другой край Земли. Туда, где пояс городов Золотого Рога. Насовсем. Конечно, в наши дни это не так уж далеко. Подумаешь, Золотой Рог, если даже с Марсом прямая связь (только без видео). Но ведь за руку теперь Ярика не возьмешь, не схватишься - кто кого повалит на траве Замковой лужайки, не полезешь с ним искать ржавые наконечники стрел в подвалах Цитадели. Осталось только глядеть друг на друга на экране да говорить со странной неловкостью: "У вас как там? Нормально? У нас тоже нормально..."
Он как раз набирал на пульте код Золотого Рога, чтобы вызвать Ярика к экрану, когда пришли эти двое: мужчина в форме летчика Внутреннего флота и тетка из Опекунской комиссии...
Не надо про это. Лучше про школу... Как он забавно боялся, что его не возьмут в первый класс, потому что болел и опоздал на два дня. Но все же пошел один, без мамы. Сам отыскал учительницу.
"Очень хорошо, что ты пришел, мы тебя ждали... Полное имя твое у меня записано, а как тебя зовут дома?"
Он сказал чуть насупленно:
"Ежики".
"Ежик?"
"Е-жи-ки".
"А... ну, замечательно. Скажи, Ежики, кто твоя мама?"
"Она... как это? Где работает, что ли?.. Ну, она в Управлении Дорожной сети. Консультант в инженерной группе..."
"Умница".
Кто папа, спрашивать не принято. С папами в наши дни сложно. Многие пацаны ничего про них и не знают. У Ежики в этом отношении положение, пожалуй, лучше, чем у других. По крайней мере, он точно, без выдумок и сказок, знает, кто был отец. Несколько раз они с мамой летали в Парк памяти. Там громадная стена из желтого пористого камня, а в ней ячейки, ячейки, закрытые мраморными плитками (чем-то похоже на вокзальную камеру хранения). И на одной плитке, в третьем снизу ряду, надпись:
Виктор Юлиус
РАДОМИР
Музыкант
Он был дирижер и автор музыки фильмов, которые идут иногда и сейчас. А еще чемпион Полуострова по теннису и фехтованию. Мама говорила, что он был высокий, черноусый, гибкий, как храбрый капитан д'Эбервиль из фильма "Третья эскадра". А Ежики - светлый, круглолицый, нос сапожком.
"Как у Петрушки, - и пальцем нажимает ему кончик носа. - Был в старинном кукольном театре такой персонаж, Петрушка-растрепа".
"Какой же Петрушка, если сама говоришь: Ежики..."
"Ежики - по характеру, а растрепа по наружности. И в кого такой?"
"А говорила, что похож на отца".
"Ну... не носом же. Прыгучестью да замашками похож... когда вы с Яриком друг друга вашими пластмассовыми шпагами тыкаете..."
Наверно, он и характером похож на Виктора Юлиуса Радомира. Хоть немного. Недаром столько времени продержался тогда в доме.
Ох нет! Он же обещал себе не думать сейчас про это...
А все же недаром, видимо, перешло к нему второе имя отца - Юлиус. А полностью - Матвей Юлиус Радомир. Так его именуют в лицее. Лишь Кантор говорит иногда мягче: "Матиуш". Но и Кантор, скорее всего, не знает, что лицеист Радомир - Ежики. Никто здесь не знает. А в школе про него, наверно, уже не вспоминают. И Ярик далеко. А мамы нет, нет, нет.

Разве так бывает, что был человек, и теперь нет его совсем? Значит, бывает.
Сколько времени прошло? Чуть больше года. А кажется - сто лет.
А тоска не уходит. И когда совсем уже невмочь, остается одно: бежать из лицея, садиться в хвостовой вагон и слушать Голос.
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция...
"Знаю, мама, знаю. Площадь Карнавалов". Голос настоящий, знакомый до последней крошечной нотки. Но он не скажет ничего нового.
- ...Следующая станция - Якорное поле.
2. ИГРА В ШАРЫ. РОСТОК
Его тряхнуло - нервно и жестко. Словно голой рукой задел открытые контакты блока питания в домашнем комбайне "Уют". (Уют уютом, а трахнет так, что озноб в каждой клеточке тела и волосы торчком.)
Он коротко вздохнул, замер. Не от испуга, от неожиданности. Но... и от испуга тоже. Хотя чего бояться?
Да, не было на Кольце такой станции. Ну и что? Значит, построили. Чего вздрагивать-то? А когда построили? И разве сумели бы так незаметно? Прошлый раз он ехал здесь неделю назад... А может, это какой-то временный объезд? Но такой станции никогда не было нигде... Какое там наверху может быть поле? Между станцией Солнечные часы и площадью Карнавалов? А может, это какое-нибудь незаметное кафе с таким названием или кинотеатр? Ну да, разве стали бы называть их именем станцию!
И все-таки что ты так подскочил, Ежики? Аж сердце колотится. Будто ночью, когда снится падение с Соборной башни и просыпаешься, хватая губами воздух. Так нельзя, не надо.
Нужно выйти и посмотреть, что это за новое явление на Большом кольце. На дороге, к которой он привык настолько, что чувствовал себя почти хозяином. Все было так знакомо, и вдруг...
Ну ладно, он успокоился. По крайней мере, почти успокоился. Ехал и ждал. Не только станции. Вообще ждал.
Казалось, поезд увяз во времени. Ежики вскинул глаза на вагонные часы. Желтые цифры на круглом угольном табло менялись очень медленно, секунды как бы застревали в черном безвременье. Можно было не спеша сосчитать до десяти, пока одна сменит другую... Наконец заторможенное время лопнуло, как тугая пленка. Желтые секунды замелькали, пневмотормоза плавно зашипели, мамин голос (будто не в динамике, а рядом, у плеча) сказал:
- Станция Якорное... поле...
Ощутимым, как теплое дыхание, живым было ее ласковое пришептывание. А после слова "Якорное" мама чуть запнулась, сделала маленький вдох.
Ежики метнулся с дивана, дверь отошла. Он шагнул на перрон... и остановился - будто носом о стенку.
Нет, стенки рядом не было, но теснота станции поражала. Не зал, не привычный яркий вестибюль, а небольшой подвал. Серая бетонная комната, голые, без плафонов, трубки ламп. Ежики быстро оглянулся. Поезду не хватило места, он ушел головой в туннель, и только два последних вагона оказались у платформы.
"А как же выходят из остальных? А где же..." Мысли отсек резкий шелест и стук задвинувшихся дверей - без объявления! Поезд взял с места сразу, так быстро, что воздух взвихрился, рванул капитанку, щекочуще закрутился у ног и задергал так и не застегнутые ремешки сандалий.
Ежики сел на корточки, машинально сцепил пряжки и, не вставая, осмотрелся опять. Вот что еще удивляло (и странно пугало даже): не было противоположного перрона, не было полотна для встречных поездов. В пяти шагах от Ежики плиточный пол смыкался со стеной. На ней - ни указателей, ни привычных стеклянных букв названий. Лишь белой краской - аккуратно, однако явно ручной кистью, даже без трафарета, - на бетоне крупно выведено:

ЯКОРНОЕ ПОЛЕ
Яркость букв и сама необычность названия спорили с унылостью бетона. А кроме того, гнетущую придавленность и тесноту разбивало желтое окно. Большое, с переплетом в виде буквы "Т", как в старых домах, оно неярко, но празднично светилось в левой торцовой стене.
Ежики, привыкая к странности случившегося, тихо подошел. За окном была ниша с грубой облицовкой из песчаника. Там, за стеклами, под светом скрытых наверху ламп стояла метровая модель парусного корабля.
Судя по всему, это был старинный галион - с высокой узорчатой кормой, с фигуркой морской девы под крутым бушпритом, на котором подымалась тонкая вспомогательная мачта. А основных мачт было четыре - все в переплетении сеток и снастей, увешанных тяжелыми горошинами блоков.
Ежики когда-то любил рассматривать такие модели в музеях. И при этом он думал не столько о приключениях и дальних плаваниях, сколько о мастерах. О тех живших в прошлые века людях, которые строили эти маленькие корабли. Как они в комнатах, заваленных толстыми кожаными книгами, с медным звездным глобусом в углу, при свете масляного фонаря плели хитроумный такелаж, резали из коричневого дуба узоры, клеили слюдяные окна кормовых надстроек. В песочных часах шуршала сухая струйка, за стенами, у близкого мола, вздыхало море, и стекла подрагивали в частых переплетах.
Люди эти были, конечно, старые капитаны - мудрые, много повидавшие на своем веку. Жаль, что их уже нет.
И эта модель, без сомнения, была очень старая. Тоже, наверно, из какого-то музея. Дерево от древности стало все одного, почти черного цвета. И снасти такие же. Материя туго скатанных, привязанных к реям парусов сделалась кофейно-бежевой. Лишь точеные столбики подставки светились новой лаковой древесиной. Нижними концами они уходили в толстый слой песка и мелких ракушек. Под этим слоем угадывалось тело небольшого якоря, а перед моделью, у самого стекла, торчала из песка треугольная красно-ржавая лапа.
Ежики смотрел на это, рассеянно отмечая, что на снастях кое-где серая пыль, что пушечные люки закрыты, в слюдяных фонарях на корме белеют крошечные, но, кажется, настоящие - наполовину сгоревшие - свечки, а в закрепленном на палубе баркасе лежит бочонок величиной с наперсток.
А среди мелких ракушек валяется сухая крабья клешня.
От якорной лапы Ежики опять скользнул взглядом по мачтам и вантам, вздохнул, слегка потянулся. Положил сцепленные пальцами ладони на темя - была у него такая привычка.
...Когда-нибудь Матвей Юлиус Радомир станет взрослым и, возможно, прочитает старинное сочинение под названием "Книга кораблей". И там ему попадутся слова капитан-командора Космофлота Элиота Красса д'Эспинозы - командира знаменитой "Терры": "В тяжкие времена безотчетного страха и неясности судьбы я нашел простое и доступное всякому лекарство от душевной смуты: в Доме Капитанов я неспешно разглядывал судовые модели. Созерцание крошечных каравелл и фрегатов, где сочеталась неторопливая мудрость, кропотливость мастеров с воспоминаниями о плаваниях вокруг неоткрытого мира, успокаивает человека, возвращая ему равновесие духа, ясное сознание и надежду..."
Сейчас ничего этого Ежики не знал. Но успокоенность уже пришла к нему. Он с ровным, неторопливым любопытством разглядывал галион, покачивая разведенными в стороны локтями и трогая коленом холодную цепь ограждения.
Провисшая цепь была натянута у окна между низкими чугунными столбиками. Приглядевшись, Ежики понял, что это старые корабельные пушки. Они были врыты в пол вниз дульными срезами. Цепь, несомненно, тоже была с корабля: якорная, массивная, с поперечинками в каждом звене. Ежики еще раз толкнул тяжелые кольца коленом, сел на цепь боком к окну, покачался.
Осмотрелся опять.
Теперь тесный бетонный подвал не был унылым и гнетущим. Окно с моделью сделало его каким-то домашним. Уютно щелкали часы над темной аркой туннеля. Они показывали, что прошло уже семь с половиной минут, а следующего поезда все не было. Странно... Эта странность, однако, не тревожила Ежики. Даже тихо радовала. Так же, как и то, что не было на станции ни одного человека. Громадный город, казалось, остался далеко-далеко - с его колоссальными коробками домов, вокзалами, миллионами людей, с лицеем, с Кантором, с несчастьями. Сидеть бы здесь, качаться бы вот так долго-долго...

Но все-таки надо было узнать: что за Якорное поле там наверху?
Ежики встал. И только сейчас понял: со станции нет выхода.
Ой нет, выход, кажется, был. Только тоже очень странный. В противоположной торцовой стене, слева от туннеля, чернел узкий пустой прямоугольник.
Оглянувшись еще на окно с галионом, Ежики протопал через подвал и шагнул в темноту.
Темнота была лишь несколько шагов. Потом за плавным поворотом коридора засветилась под потолком лампочка. За ней еще, еще. Закругляясь, коридор пошел вверх, началась крутая лестница. Никаких тебе эскалаторов. Стертые ступени, стены из бугристого камня. Скорее всего, это был остаток древнего крепостного подземелья, к которому прилепилась станция.
Ежики поднимался не спеша. Раскинув руки, трогал неровности теплых стен. Лестница тоже не торопилась, делая округлые повороты. Но в конце концов забрезжил впереди уличный свет. И тогда - в смешанном свете лампочки и дня - Ежики увидел на лестнице шар.
Он лежал в выемке ступени, темный, блестящий, размером с небольшое яблоко. Ежики поднял его. Шар оказался тяжелый, из литого вишневого стекла. Ежики глянул сквозь него на лампочку - в стекле забрезжил рубиновый огонек.
Перекладывая находку из ладони в ладонь, Ежики поднялся к выходу...
Если бы он однажды утром вышел из своего дома и вместо привычного садика с кафельным бассейном и фонтаном увидел незнакомый двор, то, наверно, испытал бы такое же чувство.
Сейчас он был уверен, что окажется где-то неподалеку от площади Карнавалов, увидит башню старой ратуши с курантами и гигантский стеклянный карандаш отеля "Трамонтана". Но увидел он обширный бугристый пустырь. С пологими холмами и купами деревьев по краям. За деревьями не было и намека на город. Только в двух сотнях шагов раскинулось угловатой подковой приземистое здание красного кирпича. Длинное, с тремя рядами узких черных окон. Посреди его стояла широкая квадратная башня с зубцами и покосившимся флагштоком.
Ежики растерянно глянул назад. Оказалось, он вышел из каменного домика, похожего на старинную трансформаторную будку, какие иногда попадаются еще на окраинных улицах. Но города не было и здесь. Позади будки тянулся прямой и неширокий канал, облицованный серым гранитом. Справа и слева, далеко, он уходил в нависшие деревья. Ежики вышел на берег. Здесь на низких каменных постаментах лежали два адмиралтейских якоря. Ржавые, трехметровые. Они были положены наклонно, упирались в плиты деревянными поперечинами-штоками. Дубовые штоки были изъедены морским червем, их железные оковки кое-где лопнули.
Ежики задумчиво потрогал якорную лапу. Он почти не удивлялся. Так не удивляются странностям во сне. Он глянул вниз. У берега к вделанному в гранит кольцу была привязана лодка. В ней тоже лежал якорь, но маленький и новый. Лодка была неподвижна, потому что не двигалась и темная гладкая вода. "Холодная", - понял Ежики и даже передернул плечами.
Впрочем, зябкости в воздухе не ощущалось. Но не было и духоты, как в городе. Все здесь оказалось не так. Воздух стоял ясным, в нем растворялась прохлада с еле заметным запахом северных тополей. В небе исчезла желтизна. Часть его укрывали серовато-белые, с пасмурным налетом облака, и солнце пряталось за ними. Но половина неба оставалась чистой и светилась бледной голубизной, в которой был уже намек на вечер.
Ежики опять взглянул на кирпичное, похожее на крепость здание. И пошел к нему по траве. Среди тишины и безлюдья.
Невысокая трава казалась седой от множества отцветших и опушенных семенами одуванчиков. Они были крупные, с кулак Ежики. Он старался не задевать пушистые эти шары, но их было очень много, и семена-парашютики то и дело стаями взлетали до коленей. Тогда он перестал смотреть под ноги и снова глянул кругом.
И увидел то, что раньше не бросилось в глаза. Всюду были якоря.
Заросшие, ушедшие в землю почти целиком, наполовину или совсем немного, они лежали и торчали там и тут. Маленькие, как в лодке, и крупные, и громадные, как на камнях у канала. Большей частью ржавые, но были и такие, что темнели чистым железом. Чаще всего попадались якоря старых, знакомых по картинкам форм, но встречались и современные - с поворотными и выдвижными лапами, хитрыми скобами, изогнутыми и составными штоками... В общем, куда ни глянешь - якоря. Видимо, сюда их свозили отовсюду - и те, что снимали со старых кораблей, и те, что находили на дне моря, на местах давних битв и крушений. Как в музей под открытым небом. Свозили, свозили и забывали...

Несколько больших якорей стояли на пригорках, как памятники. Один из них - четырехпалый, со странно выгнутым туловищем-веретеном - показался Ежики особенно интересным. Он пошел к этому якорю, а навстречу, из-за бугра, вышли трое ребят.
Девочка и двое мальчишек.
Старшему было лет четырнадцать, девочка - наверно, ровесница Ежики, а младший - совсем пацаненок, лет восьми. Подходили медленно, и Ежики успел разглядеть каждого.
Малыш - босиком, в голубой полинялой майке и серых, похожих на юбочку штанах: они забавно болтались вокруг бедер. Большеголовый он был и чумазый или такой чернявый, что просто казался неумытым. Девочка - в бледно-желтом клетчатом платьице, а поверх него замшевая курточка без рукавов и со шнурками вместо пуговиц. Старший - в зеленой рубашке и в пятнистых, как у десантников из кино, брюках-комбинезоне. Он и девочка - светлоголовые, с тонкими, даже острыми лицами и спокойными глазами. Они шли шеренгой (малыш посредине) и смотрели на Ежики. По-хорошему смотрели, он сразу понял, что от них не будет ни обиды, ни насмешки.
- Здравствуй, - сказал старший, когда все остановились.
И Ежики поймал себя, что ответил лицейским коротким наклоном головы (вот ведь, въелось все-таки!). И торопливо сказал:
- Здрасте... - Замигал от неловкости.
Старший мальчик спросил с ноткой тревожной заботы:
- Скажи, ты кого-то ищешь?
- Я... нет. Не знаю. Я ехал, и тут эта станция. Раньше не было. Я пошел... посмотреть.
Девочка слегка улыбнулась и сказала участливо:
- Ты, наверно, пришел поиграть?
- Не знаю. Поиграть... как?
- Ну, у тебя же вот... - Она острым подбородком указала на шар в руке у Ежики.
- А... Я нашел его там, на лестнице. Иду, а он лежит.
- Тогда это, значит, мой! - подпрыгнул чумазый пацаненок. - Он вчера укатился, а мы не нашли!..
- Филипп! - строго сказала девочка.
Мальчишка со странным взрослым именем Филипп дернулся, отвернулся. Глянул из-за плеча, как сердитый вороненок из-за приподнятого крылышка.
Было немного жаль находку, но как препираться с маленьким? Да к тому же это и в самом деле его шар, наверно...
- Возьми, раз твой.
Филипп обрадованно протянул руку, а старший сказал мягко, но решительно:
- Так ведь нельзя. Кто нашел - того и шар. А хочешь, чтобы снова твой был, надо выиграть.
- Ну, тогда давайте играть, - потребовал Филипп громко и со слезинкой.
- А правда, - примирительно проговорила девочка. - Пошли играть в шары.
- А... как это? - Ежики никогда не слышал про такую игру.
- Да просто это. Любой сразу поймет, - сказал старший мальчик. - Пошли, площадка тут рядом...
Пока шагали, Ежики спросил наконец:

- А что здесь такое? Ну, вокруг, вот это...
Старший мальчик (он шел впереди) ответил сразу, но со спрятанной неохотой:
- Так, заповедник. Старый...
- Музей?
- Ну... вроде...
- А еще застава, - сунулся сбоку Филипп. - Видишь кронверк? - Он махнул в сторону красного дома. - Там раньше пушки стояли, а теперь...
- Фи-ли-ипп, - сказала девочка. А старший быстро спросил у Ежики:
- Но скажи: ты правда никого не ищешь?
- Да нет же... Кого мне искать?
В душе уже появилось чувство, что он и правда хочет найти кого-то или что-то. Но как скажешь о неясном?
- А может, ты тоже пограничник? - опять ввинтился в разговор малыш.
- Фи-ли-ипп...
Он снова превратился в сердитого вороненка:
- Ну чего?.. Спросить нельзя.
Ежики сказал, чтобы замять неловкость:
- Это, что ли, игра такая - пограничники?
- Вроде... - отозвался старший и быстро глянул на Филиппа. - Вот, пришли...
Среди мелких горок открылась хотя и заросшая, тоже в одуванчиках, но ровная поляна.
Игра в шары оказалась похожей сразу на крокет, бильярд, гольф и кегельбан. Но правила и правда были нехитрые. Нужно было пустить по земле свой шар, попасть им по другому и тот, другой, загнать в лунку или воротца из проволоки. Лунка - три очка, воротца - пять, а через воротца в лунку - сразу пятнадцать. Кто сто очков набрал, тот и победитель.
Тяжелые, из небьющегося сплошного стекла, шары без задержки летели сквозь траву, отряхивали одуванчики. И рикошетно стукались друг о друга - чак, чак... Все одного размера, блестящие, но такого красивого, как у Ежики, вишневого, больше не было. Были белые, прозрачные, или бутылочно-зеленые, да еще два лимонных...
Ежики увлекся игрой. Он купался в веселой беззаботности: как птаха, удравшая из клетки. Все вокруг было так не похоже на недавнюю жизнь, на лицей, на громады и многолюдье мегаполиса. И дышалось так... ну, будто долго-долго сидел он в духоте липкой желтой палатки, и вдруг кто-то с размаху распорол тканевый полог. И оказалось, что снаружи - чистота и свежесть... Ежики сбросил капитанку. Он смеялся, отдувал от лица семена-парашютики и пускал сквозь траву скользкий шар. Научился он быстро...
Где-то позади азарта и радости в памяти у него сидело: "Надо все-таки выяснить до конца, откуда станция и что за Якорное поле..." Но шары притягивали к себе, и порой казалось даже, что это не совсем игра, а еще и задача. Словно у Кая в сказке про Снежную королеву, когда он должен был сложить из льдин заветное слово. Если Ежики выиграет, может случиться что-то хорошее. Или раскроется какая-то загадка. "Какая?" - облачком набегала секундная тревога. И улетала...
Никто пока не выигрывал. У всех почти поровну очков, даже Филипп отстал не намного.
- Филипп, у тебя совесть-то есть? Опять шар пяткой подталкиваешь!
- Я?! Подталкиваю?! Рэм, ну чего она!.. Мне камушек под пятку попал, нога и дернулась! А шар и не двинулся...

- Не ходил бы босиком, не попадались бы камешки, - снисходительно сказал старший мальчик.
В ребячьих компаниях, когда собираются для игры, не принято знакомиться специально. Имена узнают между делом, в считалках, в перекличках... Итак, Филипп и Рэм. Девочку же окликали коротко: "Лис!" А полное имя Ежики узнал, когда поспорил. Она сказала:
- Постой... Твой шар сдвинул воротца.
- Где же сдвинул! - Ссориться не хотелось, но "ежики" в характере ощетинили колючки. К тому же сдвинутые воротца - это минус десять очков. - Их просто стеблем качнуло. А стебель ведь не шар!
- Но все равно же сдвинулись, - спокойно сказала она.
- Но я-то при чем?
- Но они же даже чуть не опрокинулись...
- Елизавета, - насупленно сказал Рэм.
"Лис" лучше, чем "Елизавета", - подумал Ежики и быстро глянул ей в лицо. И встретился с ее глазами: светлыми, серовато-синими и чуть обиженными. И неожиданно затеплели уши.
- Правда... сдвинулись, - пробормотал он. И тихо выдохнул: - Извини.
Елизавета-Лис прикусила губу, дернула себя за светлый, почти белый локон у щеки.
- Да нет... наверно, в самом деле травой качнуло...
- Чтоб не спорить, пусть перебьет, - решил Рэм.
- Ага, как же! - обиженно взвыл Филипп. - Как для моего шара подставка, так сразу "пусть перебьет"!
Шар Ежики лежал в метре от лунки на ровной накатанной полосе - прямо сам просился в ямку. Бить должен был Филипп и, конечно, не хотел упускать момент.
- Ладно уж, бей, - сказала Лис, неловко отвернувшись от Ежики. - Пусть он бьет, мальчики...
- Пусть... - прошептал Ежики.
Филипп деловито подтянул штаны и пустил свой белый шар. Он ударился о вишневый, тот подкатился к лунке. Но нехотя. И сантиметрах в десяти замер.
Стало понятно, что Филипп вот-вот заревет.
- Он очень метко бьет, - утешительно заметил Рэм. - Только силы немного не хватает. Тяжелые все-таки шары-то...
А вишневый шар полежал, качнулся вдруг, почуяв неприметный уклон, и скатился в лунку.
- Ура-а!! - Филипп выхватил его, перекинул из ладони в ладонь. - Теперь он мой насовсем! Я его три раза подряд загнал! Вчера два раза и сейчас! Если третий раз подряд, значит, насовсем...
- Филипп, ты что! Вчера же другая игра была! - как-то беспомощно возмутился Рэм. - Вчера же мы без... ну, не вчетвером же играли! Если бы ты вчера трижды загнал...
- А я виноват, что он потерялся?! - Филипп опять стал рассерженным птенцом ворона.
- Да пусть берет... Бери насовсем, - сказал Ежики. И снова быстро глянул на Лис.
Филипп засопел победно, затолкал шар в карман штанов-юбочки. Карман отдулся, штаны сразу поехали вниз. Он подхватил их, подозрительно глянул: не смеются ли? Никто не смеялся. Тогда он засмеялся сам, вытащил опять шар. Поморщился:

- Царапается... - Затолкал в карман полруки и достал что-то спрятанное в кулаке. Протянул кулачок Ежики, разжал: - На... Это тебе за шар...
На ладони лежал черный якорек. Такой маленький, что можно было бы спрятать в грецкий орех. Славный такой.
Ежики оглянулся на Лис и Рэма: "Можно взять?" Лис кивнула, якорек упал к Ежики на ладонь, и все склонились над ним.
- Кроха какая, - ласково усмехнулась Лис. - Где взял, Филипп?
- Утром, под лопухами...
- Ишь какой пророс, - заметил Рэм.
"Пророс?.. Что они, растут здесь разве?.. А ведь и правда - Якорное поле..."
Якорь-росток был в точности как настоящий - адмиралтейской формы, с деревянным, набранным из крошечных реек штоком, с ювелирно тонкими скобками-бугелями на них, с кусочком якорной цепи... Зацарапался у Ежики какой-то намек на догадку...
- Спасибо, Филипп...
- Ага... А тебя как звать-то? - Филипп, он без лишних церемоний. Взял да и спросил.
Как ответить? "Ежики"? Но это не для случайных знакомых. Пускай они хорошие, но ведь не мама, не Ярик... Сказать "Матвей"? Но он не терпит, когда так зовут его, это отдает лицеем... И он растерянно сказал свое второе имя, которое раньше лишь писалось в документах:
- Юлиус... Юлеш...
- Или Юлек? - спросила Лис.
- Ага...
Пускай он будет для них Юлеком. Не все ли равно? И все-таки он чувствовал неловкость, как от обмана. И поэтому слишком пристально смотрел на якорек.
Такой крошечный... Конечно, это шутка, что он вырос здесь. Наверно, от какой-то модели. От маленькой... Если прикинуть к тому галиону, то годится он там лишь для палубного баркаса...
Галион в желтом окне вспомнился отчетливо. Как-то сразу. И так же сразу, резким толчком вернулась тревога: "Где я? Что же все это?"
Он дернул на бедре клапан бокового кармана, сунул туда якорек, суетливо, почти испуганно оглянулся.
- Ребята. А... какой это заповедник? Откуда он тут взялся?
- Всегда здесь был, - сказала Лис. - Он старый... Видишь, кронверк. - Она махнула белым хвостиком волос. - Это остатки крепости. Сейчас там ничего нет...
- А почему не видно города?
- Холмы же, - быстро сказал Рэм. - И деревья. Если забраться на башню, все видно. И город...
- А станция... Откуда она взялась?
- Ну, откуда берутся станции... - чуть улыбнулась Лис.
- Но ее же никогда не было! Она где? На Кольце? Или это радиус? Может, тупик какой-то?
Филипп, который был занят шаром, вдруг поднял голову и сказал солидно:
- Скорее уж не тупик, а тамбур...
Рэм посмотрел на него.

- Наверно, она на Кольце, Юлеш... Ты ведь ехал по Кольцу? Ну вот...
Обращение "Юлеш" царапнуло Ежики, но это была мелочь.
- Почему же я раньше здесь не проезжал? Я знаю все Кольцо.
- А раньше станции и не было, - как-то нарочито легко отозвалась Лис. - То есть была, но... не станция. А теперь приспособили. Поезда-то пошли три дня назад... Да, Рэм?
- Да, - нахмуренно согласился он. - Первый поезд пустили позавчера. А до того никто и не пытался.
- Да, но как же... - И Ежики замолчал. Все вопросы стали не важными. Кроме одного. Того, что беспокойно и неосознанно зрел в нем и теперь взорвался - короткими слезами и вскриком. И нестерпимой, как боль, надеждой!
Он бросился с поляны - к будке, где вход на станцию! Кажется, ребята что-то кричали вслед. Он мчался, рвались под ногами стебли, сквозь подкладку кармана больно царапал кожу якорек. Липли к мокрым щекам седые семена... Вход, лестница... Вниз, вниз! На стремительном повороте он чиркнул плечом о камень, вырвал клок из короткого рукава майки... Вот и подвал, желтое окно с черным кораблем! Не до него сейчас! У перрона блестит стеклами хвостовой вагон.
Пусто в вагоне...
Ежики боком повалился на замшевый диван. Дернул из-за пояса подол майки, отер лицо... Отдышаться бы...
- Осторожно, двери закрываются...
"Мама!"
- ...Следующая станция - Площадь Карнавалов.
Значит, все-таки Кольцо!
За площадью Карнавалов - станция Большой Маяк. На ней главный диспетчерский пункт Кольца. Там, конечно, знают всђ! Должны знать...
3. ПАУТИНА. КАНТОР
- ...А теперь давайте про все еще раз, по порядку. Хорошо? - Заботливый голос, внимательные глаза под седыми бровями, спокойное морщинистое лицо...
Сперва-то на мальчишку прикрикнули: ворвался, мешает работать, что за дети пошли! Потом примолкли, позвали вот этого. Судя по широким шевронам Дорожной сети - главного диспетчера. Он сразу попросил выйти из дежурной комнаты всех, кроме мальчика. Усадил его. Обратился на "вы", хотя нескладно притулившийся на краешке кресла посетитель - в перемазанной, порванной майке, с грязными полосками на лице, с каким-то мусором в волосах - явно не тянул на роль серьезного собеседника.
- ...Все, как говорится, разложим по полочкам... Вы - лицеист шестого класса Матвей Радомир...
- Да... ("Господи, какая разница! При чем тут это?")
- Вы говорите, что ваша мама погибла год назад, когда возвращалась на аэротакси-автомате из Бельта. Взорвался двигатель-антиграв...
Да, так ему сказали. Эти двое, которые пришли тогда... Летчик и тетка из опекунской конторы. Когда взрывается антиграв, остается облачко атомной пыли. И никакого следа от человека. Разве что эмалевый медальон на серой стене в Парке памяти. Зачем он, медальон... Взрыв этот - редчайший случай. И вот же, ударила злая судьба. И не кого-нибудь, а маму. И его, Ежики...
Он закричал тогда этим двоим, что они врут и пусть убираются. Летчик стоял молча, закусив белые губы, а опекунская чиновница деловито совала Ежики под нос какую-то пахучую дрянь и говорила, что он должен куда-то пойти. Вместе с ней, с этой теткой... Он оттолкнул ее плечом, заперся в своей комнате, залился слезами. Случившемуся он поверил сразу, хотя и кричал, что это неправда... Не раз он видел в жутких снах, что с мамой случилось непоправимое. И просыпался с мокрым лицом, перепуганный и благодарный за вернувшееся счастье. А теперь не проснешься, не стряхнешь эту страшную черноту... А может, опять сон?! Нет... Нет, хоть голову расколи о глухую дверь.

Из-за двери кричали, уговаривали, чтобы вышел.
Они что? Мало им, что нет мамы, они хотят, чтобы он оставил дом! Его дом! Где все его и мамино!
Он прижался к полукруглому цоколю кондиционера. Пластик был холодный... Как труба в том бункере... Как песок в красной пустыне, когда лежишь навзничь и смотришь в лиловое небо, где звезды и маленькое колючее солнце... Не надо об этом, так нечестно защищаться от горя. Это будет измена маме!.. Но как иначе выдержать, как отстоять дом?.. Всадники-итты подъезжают, смотрят с высоты боевых седел на упавшего мальчишку. Они не ведают ни боли, ни горечи, ни страха. Они - как марсианский лед...
Нет, горе не стало тогда слабее, но сжалось в тугой черный ком. Слезы остановились. Мысли стали четкими, и в руках появилась сила. Через окно он выскочил в сад, ухватил из травы шланг, подключил к вентилю большого давления. Протянул резиновую змею к себе в комнату, с медным наконечником наперевес вышел в холл.
"Уходите..."
"Мальчик! Мы понимаем, что..."
"Уходите. Это наш с мамой дом".
"Но..."
Тугая струя вымела из крытого стеклом холла чужих людей. Тогда он сорвал на щитке пломбу и включил силовое поле...
- Да, мне сказали... - прошептал он. - Что она...
- Я понимаю, вам тяжело, хотя и время прошло... Вы говорите, что ваша мама работала у нас в системе консультантом и что это ее голос записан для объявлений на Кольце... Да, замечательный голос... И сейчас ты услышал его на какой-то новой станции?
- Да! - Ежики дернулся вперед.
- Но послушай, мальчик... - Диспетчер мягко перешел на "ты". - Я понимаю, тебе хочется такого вот... чуда, одним словом. И ты решил, что ее записали недавно, да? Господи Боже ты мой... По-твоему, значит, тебя обманули и мама где-то прячется? Но зачем это? Подумай...
Он думал! Пока бежал и ехал, столько было горячечных мыслей, что болью и звоном отдавались в голове... Может, она попала в аварию и стала калекой, и хирурги бессильны, и она не захотела жить с сыном, чтобы не пугать его уродством... Или встретила какого-то человека, полюбила его, и они решили пожениться, а человек этот не хочет, чтобы у нее был сын... Дико думать такое про маму, но все же это было бы в миллион раз лучше, чем ее совсем нет на свете... Ну, пусть она не хочет его видеть, лишь бы она была!..
- Малыш, - неуверенно сказал диспетчер. - Ну как тебе объяснить? Ты ведь уже не маленький...
Ежики не заметил этой нелепицы - "малыш не маленький". Он сказал тихо и отчаянно:
- Голос-то ведь есть. Откуда он взялся?
- Голос... Да акустический компьютер смоделирует по образцу любую речь. Чтобы не отличалась от других объявлений.
- Нет... - Ежики упрямо махнул волосами (и полетели семена-парашютики). - Так не смоделирует, это живой голос. Ну зачем компьютер станет делать вдох между словами? Сперва "Якорное", потом... такое короткое дыхание и тогда уж - "поле"...
- А... что это за слова?
- Ну, название станции! Я же объясняю...
- Постой, мальчик... - Диспетчер нагнулся к нему так быстро, что Ежики, словно защищаясь, вскинул коленки, вдавился в кресло. - Послушай, малыш... такой станции нет.

- Как это нет?!
- "Якорное поле"?
- Да!
- Нет. Ты что-то... путаешь, наверно...
- Но я был там только что! Она перед Площадью Карнавалов! Маленькая такая станция, с окном и кораблем! А наверху поле и якоря!..
Ежики хотел уклониться, но диспетчер все же дотянулся, большой холодной ладонью потрогал ему лоб.
- Вы что, думаете, я больной?
Диспетчер вздохнул:
- Думаю - зачем ты морочишь мне голову?
- Вы сами морочите мне голову! - Ежики крикнул это с дерзостью отчаяния. Вскочил. Диспетчер смотрел внимательно и печально. Ежики обмяк, прошептал: - Можно же убедиться, тут ехать три минуты. Сразу за Площадью Карнавалов... Ой нет, надо сперва назад, до Солнечных часов, а потом обратно...
- Почему? - спросил диспетчер строго и чуть насмешливо.
- Ну... там же, на Якорном поле, только один путь, линия Б... Там маленькая станция, даже поезд весь не влазит... - Под взглядом диспетчера Ежики совсем сник. Но тут же сердито вскинулся: - Вы сами должны знать, вы главный!..
- Угу... - неопределенно отозвался тот. - Посиди минутку, я кое-что выясню... - И вышел.
"Зачем он скрывает? Военная тайна? Но в нынешнее время уже не бывает военных тайн... Никакой компьютер так не сделает мамин голос..."
Но надежда становилась все меньше, а тоска была большая. И пусто было, тяжело и тихо. Лишь еле слышно гудели за могучими стенами поезда.
Диспетчер вошел. Ежики опять сказал ему сквозь подобравшиеся слезы:
- Можно же поехать и проверить...
- Да зачем же ездить-то? Смотри... - Во всю стену диспетчерского пункта засветилась схема путей. Желтая паутина - Внутреннее, Среднее и Большое Кольцо, ломаные линии частых радиусов. И в этой паутине, как разноцветные мухи, бьются огоньки станций. С красными буквами названий. - Иди сюда.
Ежики через силу подошел.
- Смотри: вот Площадь Карнавалов, вот Солнечные часы... Где здесь Якорное поле?
Не было Поля.
- А может, в другом месте? - сказал диспетчер. - Пожалуйста. Набери название сам.
Светящиеся клавиши пульта плохо были видны сквозь мокро-липкие ресницы. Ежики проморгался, без всякой надежды набрал по буквам: Я-К-О-Р-Н-О-Е П-О-Л-Е. Пискнуло в динамике, зажглось на экране: "Извините, такой станции нет..."
- Но она же совсем новая... - прошептал Ежики.
- Надеюсь, ты не думаешь, что новую станцию могут не подключить к сигнальной сети?
Именно так он и думал! Но ничего не сказал. Светящаяся схема путей нависала над ним и словно придвигалась. Будто хотела опутать клейкой паутиной... Она была лживая, эта схема! Ежики так и хотел крикнуть. Но горло распухло от подступивших слез. Он закашлялся. Поплыло в глазах. Ежики шагнул назад, опять сел. Уперся лбом в ладони, локтями в колени. Жалким клочком мотнулся у плеча полуоторванный рукав.

Ведь именно там, на станции, он порвал майку! На лестнице! Значит, лестница - есть! Станция - есть! Он поедет сейчас туда опять, увидит, докажет себе и другим!
Он хотел это яростно бросить диспетчеру, вскинул на него мокрые глаза. Но диспетчер смотрел мимо Ежики, на дверь. Сказал торопливо:
- Да-да, прошу вас...
Ежики сел пружинисто и прямо. В дверях стоял Кантор.
Оказалось, что на улице уже лиловый вечер. Такой же липкий и душный, как день. Но под прозрачный колпак автомобиля тут же накачало свежего воздуха. Даже с запахом сосны. Кантор сказал в микрофонный раструб автоводителя:
- Сектор "Зэт", четвертая линия, на тройном желтом два отрезка налево...
Он всегда точен и спокоен, Кантор...
Поехали... За прозрачным пластиком исказилась, уплыла назад светящаяся башня "Трамонтаны", по мягким изгибам стекла побежали отблески рекламы. Ежики вдавился в пухлые подушки заднего сиденья.
Кантор сидел впереди. Видны были крупные покатые плечи, лысина, маленькие круглые уши и край очков. На тонкой никелевой оправе загорались искорки.
Зачем он носит очки с оптическими стеклами - такую дикую старомодность? Хочет показать, что весь в заботах и нет у него времени на возню с контактными линзами или на операцию с гибким хрусталиком?.. И лысина. Не больше недели надо, чтобы в парикмахерской вырастили человеку шевелюру любой пышности, а он... Или считает, что такая внешность самая подходящая для педагога-профессора и ректора?
Кантор, без сомнения, чувствовал взгляд лицеиста Радомира. Но не оборачивался и молчал. В молчании была деликатная укоризна и в то же время как бы понимание и уважение странностей своего ученика. "Что делать, господа, в лицее каждый ученик - тысяча загадок и проблем..."
"Однако долго вы не промолчите, господин ректор, я вас знаю..."
- Право же, Матиуш, такого я не ожидал... - Кантор слегка обернулся.
- А что случилось-то? - сказал Ежики из уютных подушек. - Разве я не имею права гулять по городу, когда нет занятий?
- Имеете, конечно... Однако ваши приключения, ваш вид...
- А что - вид? Просто забыл капитанку на поле... А потешать прохожих вицмундиром я все равно не буду! Пацаны вслед орут...
- Ну и речь у вас... Понимаю, это способ самоутверждения. Хорошо, хорошо, не носите "вицмундир", это ваше дело. Мы живем в свободном обществе... Но ваше поведение в диспетчерской, ваши фантазии...
Ежики отвернулся и каменно замолчал.
- Понимаю, вы не хотите снисходить до спора... И прекрасно вижу, что вы искренне верите в это ваше... э... Якорное поле. Но оно же не более чем результат ваших... так сказать, прогулок. Я от души вам сочувствую, Матиуш... Но все хорошо в меру...
- Что в меру? Сочувствие? - не сдержал ехидства Ежики.
- Я имею в виду ваши путешествия. Нервы, переутомление - и вот результат...
- Значит, по-вашему, мне все это привиделось...
- Не совсем точный термин, но... Мати, мальчик мой, при ваших способностях, если их не держать под контролем, и не такое может случиться. Я не удивлюсь, если вы однажды силою мысли из ничего создадите реальные предметы... Это шутка, разумеется, но... и не совсем шутка. Вы же знаете, индекс вашего воображения выше всех известных нормативов... И вам следует беречь себя, Матиуш, ради всех нас, ради общества, которое...
Речь Кантора стала клейкой, обволакивающей. Как паутина. Ежики тряхнул головой...

Кантор... По-испански это слово означает "певец". Но у Ежики в сознании оно складывается из двух других: "ментор" - занудный учитель и "катэр", что по-немецки означает "кот" (сытый и невозмутимый). Самодовольно-ласковый, уверенный в себе. Эта уверенность и ласковость просто как наваждение какое-то, не устоять. Ежики уступает, становится послушным (надо, в конце концов, порой к кому-то и прислониться, отдохнуть душой). Но потом опять - хмурая осторожность и скрытая обида.
Если бы не Кантор, черта с два кто-то выцарапал бы Ежики из его дома!
...Дом тогда взяли в настоящую осаду. Набежали, конечно, и просто любопытные: мальчишка, говорят, заперся наглухо, не пускает взрослых, видать, натворил что-то. Но прежде всего, были тут дядьки и тетки из Опекунской комиссии, директорша школы, чины Охраны правопорядка и всякие другие чины. Уговаривали через мегафоны - то поодиночке, то наперебой. Ежики не слушал. Скорчился в своей комнате на диване, притиснул к себе мамину фотографию, и его скручивало от рыданий. Один раз даже показалось, что сейчас умрет, и он обрадовался. Но наступила только черная усталость, уже без слез. И тогда он опять услыхал приглушенные силовой защитой мегафоны.
Вышел в стеклянный холл. Люди в трех шагах от низкой садовой изгороди с распахнутой калиткой тыкались руками и грудью в невидимую силовую стенку. Заметили его, опять зашумели, замахали. Кажется, даже угрожающе.
Ежики не боялся. Чем они могли его напугать? Самое страшное, что могло случиться в жизни, уже случилось: мамы нет... Он долго смотрел на них, потом сказал:
- Уходите...
Защитное поле работало лишь в одну сторону, наружу. И звуковые волны, и любой брошенный предмет оно выталкивало из себя с утроенной силой. Мальчишечий голос резанул столпившихся. И все затихли на минуту. Потом круглая дама выплыла вперед и почти запела в мегафон, пряча в сладком голосе раздраженные нотки:
- Милый мальчик! Мы все тебя понимаем и как раз поэтому считаем, что тебе не следует оставаться одному. Это очень тяжело для тебя. Совет опекунов решил, что...
Ежики (милый воспитанный Ежики!) вспомнил язык "садовых троликов" из бункера и отчетливо сказал даме, чтобы шла... вместе с советом опекунов. Даму в полуобмороке оттащили в задние ряды. Ежики засмеялся, закашлялся слезами, опять засмеялся. Беспощадно. Он ненавидел всех, кто там собрался. Они пришли, чтобы вырвать его из родного дома. Из жизни, которая связывала его с мамой. Конечно, он все равно скоро умрет, но умрет здесь. А их не пустит на порог. Ни за что!
Уже потом он понял, что эта война, эта ненависть помогла ему пережить горе. Но сейчас он просто смотрел на толпу со спокойной яростью смертника.
- Матвей! Ежики... - Это директорша школы.
Ей он не хотел плохого. Он сказал сумрачно:
- Идите домой, пожалуйста...
Вышел вперед грузный майор Охраны правопорядка в парадной фуражке и витых погонах.
- Матвей Юлиус Радомир! Поговорим по-мужски! Вы изучали в школе основы законов и должны знать, что бывает за сопротивление властям. Вы нарушаете...
Пятиклассник Радомир изучал основы законов.
- Я ничего не нарушаю! Вы сами нарушаете! Дом неприкосновенен!
- Никто не посягает на дом! Он останется как есть! Но гражданин, не достигший совершеннолетия, не может жить и воспитываться один!
- У меня есть родственники!
В самом деле! Ведь есть же тетя Аса! Старшая сестра отца. И ее муж! Не очень-то знакомая родня, виделись всего несколько раз, но к Ежики она всегда хорошо относилась, по голове гладила. Пожилая, добрая такая тетенька, почти старушка. Разве она откажется пожить здесь, пока племянник не подрастет?

- Чтобы оформить опекунство родственников, необходимо время, а пока...
Ежики бросился к экрану видеосвязи. Тетя Аса жила в Лесном поясе, связаться можно за полминуты! Но индикатор не светился.
- Мерзавцы! Зачем вы отключили связь?!
- Мы отключим все!.. Даже линию доставки!.. Останешься без еды! - восклицала из-за голов дама-опекунша.
Ежики опять зло засмеялся. Он хотя и маленький, а понимает, какой крик поднимут газеты всего мира: "Власти Полуострова уморили мальчишку в его собственном доме!" Есть, в конце концов, Комитет защиты детства!
- ...Есть, в конце концов, специнтернаты, куда направляют детей, злостно не подчиняющихся законам страны! - Это опять майор.
- А куда направляют взрослых, которые врываются в чужие дома?!
- Мы не врываемся, мы просим выйти тебя!
- Я никуда не поеду! Это мой дом!
Это его дом. И мамин. Мама стала жить здесь давным-давно, когда вышла за отца. Это старый дом Радомиров, его строил дед Ежики, папин отец, архитектор Дан Цезарь Радомир, когда не было на Полуострове никакого мегаполиса... А мама все тут отладила, настроила своими руками: каждый светильник, каждую полочку, каждую штору на окне. Даже сигналы кухонного автомата наиграла и записала сама... Здесь все - мама. А его, Ежики, хотят вырвать отсюда, увезти куда-то, оборвать все ниточки, все корни... Он будет защищаться до смерти. Потому что здесь он защищает и дом, и себя, и маму...
Известие о маминой гибели принесли утром, а сейчас был уже вечер, густой, синий (а казалось, что прошло уже много дней и вечеров, потому что в один день такое горе вместиться просто не могло!). Люди, окружившие дом, казались черными. Ежики включил в доме свет. Плафоны засветились ярко, почти празднично, мигнули и пожелтели. Словно вырубилась электролиния и включились аварийные энергонакопители. Ударил по стеклам прожектор подъехавшей машины. Толпа качнулась вперед, будто общим напором решила преодолеть поле. Остановилась.
- Уходите! - звеняще сказал Ежики.
Они суетливо махали руками, переговаривались и, кажется, чему-то очень удивлялись.
- Мальчик, мы последний раз тебе...
Он расставил ноги, вскинул медный наконечник шланга. Усиленная полем струя хлестнула по темным ненавистным людям без лиц. А, побежали!.. Но тут же напор ослаб, струйка тонко полилась на паркет. Выключили воду в саду... Ну и черт с вами! Все равно не возьмете! Поле непробиваемо, хоть стреляйте!
Он встал посреди холла, скрестил руки - упрямый, как камень. Неудержимый излучатель злой силы и решимости... Он видел, как два сержанта на мотоциклах с разгона попытались пробить силовой барьер и проскочить в широкую калитку. Упругая защита вышвырнула их, как мячики, в разбежавшуюся толпу. Ежики засмеялся, не разжимая губ: идиоты... И почти сразу увидел небывалое.
Оборачиваясь к людям, что-то говоря им, подошел большой лысый мужчина в очках. Люди послушали его, отошли. Он вынул белый платок и, вскинув его (парламентер!), зашагал к калитке, потом к стеклянному входу. Он двигался с натугой, как бы расталкивая плечом плотность защитного поля, но без остановки. Ежики обмер. Потом кинулся к двери, чтобы включить запоры. Но человек уже вошел. Он печально и ласково смотрел сквозь блестящие очки.
- Матвей... Матиуш, мальчик... Я не с ними, - он кивнул за стекла, - я сам. К тебе... Давай поговорим... - Он тихо подходил.
Ежики попятился, наткнулся на твердый диван у камина, упал на него, судорожно сел.
- Я ректор Особого суперлицея Командорской общины. Профессор Кантор. Я делаю тебе дружеское, честное предложение...

Он приближался к Ежики, нагибался - большой, серый, как слон. Вроде бы добродушный. Тянулся пухлой пятерней. Чтобы погладить по голове? Или схватить?
Ежики извернулся, отчаянно ударил Кантора пяткой в колено. Ступня рикошетом ушла вбок. Чугунный узор боковой стенки камина горячо резанул по ноге. Ежики скатился на пол, сел, сцепив зубы, пружинисто приготовился к прыжку...
Профессор стоял, опять вскинув над головой платок: сдаюсь, мол. Белая манжета съехала вниз, над ней блеснула квадратная пластинка. Ежики рванулся в сторону. Но вязкая чернота властно легла на мальчишку...
Потом Кантор не раз клялся, что не было у него парализатора. Просто Матиуш потерял сознание, не выдержал организм. Немудрено! Сколько всего разом свалилось на мальчишку. И страшная весть, и тот бой, который он вел целый день... Нет, он, Кантор, не осуждает Матиуша за сопротивление. Тот был по-своему прав. И мужествен... И все-таки истинное мужество ("ты уж поверь, мой мальчик") не в слепом сопротивлении, а в четком анализе обстоятельств и в умении где-то спорить с ними, а где-то в силу необходимости подчиниться ("чтобы потом эти же обстоятельства подчинить себе...").
Ежики почти верил Кантору. А иногда совсем верил. Тот был терпелив и добр. Ни разу не повысил голоса ни на кого из лицеистов. И для каждого находил время.
Пока Ежики лежал в лицейской клинике у молчаливого доктора Клана, Кантор появлялся там ежедневно. Разговаривал недолго и без навязчивости, но своего добивался... Он говорил, что, конечно, мальчик может жить, где хочет, но обязательно со взрослыми. А оформление опекунства - дело хлопотное. И что не лучше ли Матиушу временно пожить здесь и стать воспитанником одного из лучших в стране учебных заведений? Тысячи ребят мечтают об этом... А с домом - ничего не сделается, служба Охраны правопорядка, пока суд да дело, возьмет его под свой контроль. А Матвей сможет с кем-нибудь из старших бывать там, когда соскучится, брать нужные вещи, игрушки, одежду (так потом и было)...
Ежики был слаб, как после долгой болезни. Часто плакал - не только от мыслей о маме, но и от ласкового слова. Кантор уговорил его.
...Все это случилось в июне. Две недели Ежики провел в клинике, потом жил в лицейском интернате под заботливым надзором Кантора и молодого воспитателя Янца. Янц был высок, худ, излишне суетлив, предан Кантору и малость глуповат. Но в общем-то ничего, не очень докучал. Они водили Ежики с несколькими другими ребятами по музеям, возили на Львиные острова. Порой было даже интересно. И все-таки Ежики смотрел на жизнь отрешенно, как сквозь дымчатую пленку.
В конце августа начались вводные занятия. Многое оказалось не как в школе: сравнительная история древних мифов, начала общего языкознания, классическая литература, основы нейрокомпьютерной техники. Лицеист-новичок Радомир учился без охоты, но и без лени. Случалось даже, что на какое-то время и увлекался. Вернее - отвлекался. От мыслей о маме, о доме. Казалось иногда, что прошло много-много времени и он давно уже не прежний Ежики. Но порой его словно обдавало зябким ветром, горе опять подступало вплотную. И тоска... Правда, уже не такая резкая. И он прятал ее от других...
Конечно, Ежики разговаривал по видеосвязи с Яриком. Не раз даже. Но разговоры были стесненные, скомканные. Ярик мучился, будто виноват был, что у него все в порядке, когда Ежики - сирота. Он сказал один раз, что его мама справлялась, можно ли им взять Ежики к себе. Но в Опекунской комиссии ответили, что все не так просто: нужна масса решений, обследований, постановлений. Ежики только вздохнул. Хороню, конечно, было бы жить вместе с Яриком, но уезжать в такую даль от дома, совсем отрываться... Да и так ли всерьез предлагала это мать Ярика? Она недавно вышла замуж, хватало забот и без чужого мальчишки.
Осенью приезжала тетя Аса. Сказала, что они с мужем готовы переехать в мегаполис, чтобы жить с мальчиком, но Опекунская комиссия отложила решение до зимы. Пусть, мол, мальчик успокоится, придет в себя и сам примет здравое решение. А пока нет смысла вырывать ребенка из такого замечательного учебного заведения - Особого суперлицея.
Зимой, однако, тоже ничего не решилось. И Кантор наконец объяснил ему откровенно: дамы в Опекунской комиссии злы на Матвея Радомира за тот бой, который он дал им тогда, в своем доме... Нет, он-то, Кантор, все понимает, но что поделаешь с оскорбленными чиновницами? Они говорили даже, что мальчишку следует поставить на спецучет в службе Охраны правопорядка. А тогда чуть что - и в штрафную школу. Есть ли смысл рисковать? А в лицее Матиуш как за каменной стеной. Лицей, слава Богу, не подчинен этой идиотской системе Просвещения и Общественного Воспитания, у него свое ведомство.

Ежики сказал, что плевать ему на угрозы глупых теток и он согласен рисковать. И Кантор обещал честно похлопотать о его возвращении домой. Но хлопоты затягивались. И прошел уже год. Иногда казалось, что это был один, растянутый в чудовищной бесконечности день с заведенным распорядком: завтрак, занятия, обед, какие-то ненужные развлечения и пустые игры, ужин, вечернее сидение у экрана - и спать... Во сне приходила мама. Такая живая, настоящая, что не было и мысли, будто это сон... Тем горше было просыпаться.
Но он жил. Как все. Порой улыбался, гонял мяч с другими ребятами в лицейском парке. Играл Задумчивого Кролика в спектакле на рождественской елке. Но ни с кем не подружился.
Лицеисты были самые разные - от малышей-приготовишек до взрослых дядек - выпускников высшего курса. А всего - не больше полутора сотен. Каждый класс или курс - десять человек. И ровесников Ежики тоже не больше десятка. Причем все какие-то... ну, каждый в своей скорлупе. Со своими заботами и мыслями. Как и сам Ежики. Наверно, это и объяснимо: почти все лицеисты были сиротами...
Летом Ежики летал к Ярику. Было там неплохо. Отчим Ярика оказался добрый дядька, возил ребят на катере вдоль океанского побережья и на Птичьи скалы с великанскими гротами... Но все же что-то не ладилось в семье у Ярика, и полной радости не было. Потом Ярик перекупался, схватил резкую простуду, пришлось даже в клинику отправить. И Ежики уехал, не дождавшись конца каникул. Навестил в Лесном поясе тетю Асу. Она сказала, что теперь Опекунская комиссия упирается из-за того, что у нее, у тети Асы, "преклонный возраст".
- Намекают: вы, мол, помрете, а мальчик опять останется один. - Она сухо засмеялась. - Ладно, племянничек. Стукнет четырнадцать лет, сможешь сам решать...
Но до четырнадцати лет столько еще ждать!
У тети Асы было скучно. Ежики вернулся на Полуостров. Дом стоял запертый, с пломбой на дверях. Но можно было уговорить Кантора или Янца взять в Управлении Охраны правопорядка ключ, побыть в доме хоть часик. Дважды Ежики так и делал. А потом не стал: слишком грустно было уходить из дома.
Мама теперь снилась реже. И оставалась одна горькая отрада - Кольцо. Мамин голос...
У каждого лицеиста была своя комната. У Ежики - угловая, на втором этаже, окнами в парк.
...Кантор включил свет.
- Вы прилягте, Матиуш. Я позову доктора.
- Зачем? Ничего со мной не случилось.
- Ну, все-таки...
Ежики лег на узкую тахту. Она была твердая (мальчикам не следует нежиться в мягких постелях). Кантор присел на краешек. "Сейчас начнется: будет нагонять дремоту". Мягкие ладони легли на лоб.
- Ох как ты устал, мальчик...
"Знаем мы эти трюки". Ежики запросто мог бы не подчиниться усыпляющему воркованию, но не все ли равно?
Дрема накатывалась. Ладони прошлись по щекам, по плечам, по рукам, по телу, задержались на бедрах. Скользнули по ногам, смывая с них саднящую усталость. Осторожно сняли сандалии (Ежики сквозь вязкое забытье уловил укоризненный вздох: ох, мальчик, в обуви на тахту...).
Потом Кантор, кажется, вышел. Лежать было хорошо, но остатки колючего беспокойства - последние такие иголочки - мешали полному покою. И Ежики резким толчком нервов разорвал сон.
Он лежал теперь, по-прежнему неподвижный, с прикрытыми глазами, но с ясной головой. Сквозь сомкнутые ресницы видел на потолке рельефный узор с темными глазками в завитках орнамента. Каждый лицеист знал, что в одном из глазков - широкоугольный объектив ректорского экрана. Дабы ведомо было ректору, чем заняты подопечные чада наедине. И ректор знал, что лицеисты это знают и заклеивают глазки. И был поэтому еще один объектив - укрытый за решетками зимнего обогревателя. Знали и про такой, закрывали, если надо. Но были, говорят, и еще - совсем хитрые и, скорее всего, с инфракрасным приемником, чтобы темнота не укрывала воспитанников от наставнического ока. Ну и наплевать! Ежики скрывать нечего. Разве что Яшку. Но поди разбери на экране, что там делает мальчишка с маленьким школьным компьютером типа "Собеседник"...

Однако сейчас Ежики хитрил, притворялся дремлющим. Увидел из-под опущенных век вошедшего опять Кантора и доктора Клана - высокого, со щетинкой седых волос и лицом старого гусарского полковника из кино про наполеоновские войны. Без халата, в старомодном парусиновом пиджаке.
- Эк ведь умаялся бедняга... - Доктор мягко взял Ежики за локоть.
Ежики неразборчиво бормотнул, как положено человеку в липкой дремоте полугипноза. Выше локтя ткнулся холодный пятачок безболезненного шприца (наверно, с бактерицидкой на всякий случай). Датчики докторской машинки - тоже холодные и влажные - присосались у пульсирующих жилок: на шее, у ключицы, на запястье, под коленкой... Ежики дернулся от щекотки (это можно и во сне).
- Ничего, ничего, вояка... сейчас... По-моему, профессор, все в порядке. - Доктор говорил громко. Не только ректору, но так, чтобы и мальчик слышал сквозь дрему. - По-моему, все в пределах нормы. А то, что вы сказали... Эта станция, поезд... Такое бывает в начале переходного возраста. Особенно у этих ребят. Своего рода сон наяву. И твердая уверенность в реальности этого сна...
"Неужели и в самом деле сон? Доктор не Кантор, он вроде бы никогда не хитрит..."
- Значит, никакого лечения? - так же громко спросил Кантор.
- Никакого... Стоит понаблюдать немного. А вообще это объяснимо и даже естественно у мальчика с таким индексом воображения.
...Ох уж этот индекс воображения! Как его измерили, откуда взяли, что он у Матвея Радомира выше всех в лицее? Люди с воображением стихи пишут, картины рисуют, в артисты стремятся. Или музыку сочиняют. А он в музыке ну совсем ни бум-бум, хоть и сын композитора и дирижера... Он даже Задумчивого Кролика-то сыграл благополучно лишь потому, что там одно требовалось: быть задумчивым. Но Кантор говорит, что раннее проявление таланта не обязательно. Все в свое время. Главное пока - постигать программу лицея. Ведь недаром же Матиуш попал сюда. В Особый суперлицей берут лишь тех, у кого какие-то сверхспособности. В самых разных проявлениях...
Однажды Ежики спросил: как это Кантор сумел разглядеть его "индекс воображения" там, во время осады, сквозь силовое поле и стекла. Кантор сказал, что в тот вечер, проходя мимо, он просто увидел в стеклянном холле мальчишку, которому грозила толпа не очень умных людей. И бросился на защиту. Конечно, задача Командорской общины, которой принадлежит лицей, - прежде всего забота о детях с особой одаренностью, ибо за ними будущее. Но если плохо любому ребенку, какой командор пройдет мимо?.. Однако уже там, в доме, он, Кантор, увидел, что мальчик действительно с большими способностями...
"Наверно, когда я вас трахнул ногой", - не раз порывался сказать Ежики. Но молчал, конечно. Хотелось ему и спросить: "Как вы прошли сквозь поле?" Но он понимал, что Кантор отвертится: когда, мол, ребенок в беде, у меня появляются сверхсилы, должность такая. Или еще что-нибудь в этом роде...
Доктор Клан ушел. Ежики расслабленно пошевелился, открыл глаза. Кантор стоял спиной к нему у растворенного окна. Почуяв движение и взгляд, вздрогнул, неловко дернул рукой. Обернулся. За ним, в окне, был черный парк, клейкая, без прохлады, ночь... Сдвинуть бы стекла и включить кондиционер...
Ежики медленно сел.
Кантор сказал добродушно:
- Доктор уверен, что все в порядке. Вам надо просто отдохнуть. Стелите постель и ложитесь... Или хотите ужинать?
- Лягу...
- Вам помочь?
- Что я, умирающий?
- Ну, не ершись, мальчик... Я прошу, не выключай ночник, чтобы дежурный мог понаблюдать, как ты спишь. Доктор велел... Глазок не заткнут?

- А что, инфракрасный не работает? - мстительно спросил Ежики. Откровенность за откровенность.
- Ох, Матиуш... Ну откуда эти выдумки?
- Индекс воображения...
Ежики чувствовал себя вполне бодро. Не было усталости. Лишь на бедре царапалась маленькая, но надоедливая боль. Ежики украдкой поддернул коротенькую штанину. На коже припухли царапины - словно след кошачьей лапы.
Но ведь это... Ладно, про порванную майку ничего не докажешь, но здесь-то - след от якорька!
Ежики торопливо зашарил в кармане. Якорька не было. Не было якорька-малыша, выросшего под лопухом на холмистом заброшенном поле.
Но ведь раньше-то он был! Вот царапины от колючей лапки. И вишневый стеклянный шар - был. И Филипп, и Рэм, и Лис!.. Идите вы к черту с вашим индексом воображения!
Кантор смотрел пристально и шевелил пальцами сложенных на груди рук. Пальцы - пухлые, большие, но - ловкие. Прошлись по майке, по карманам...
Они встретились глазами. Кантор встал странно, левым плечом вперед. Словно против сильного ветра. Или против силового поля, когда он шел от калитки к дому.
А все-таки, все-таки как он сумел пройти сквозь силовой барьер, который не может преодолеть никто?.. Кто вы, господин Кантор? И зачем вы мне врете?.. Или не только мне?
Мальчик Ежики опустил глаза. Не от робости. От боязни, что Кантор догадается, о чем думает Матиуш, Надо быть хитрым. Матвей Юлиус Радомир ступил на тропу войны. Неизвестно с кем, с каким злом. Но это - зло. Это - война. И сдержанность нужна сейчас, как маскировочный комбинезон десантнику.
Ежики зевнул:
- Все-таки голова гудит. Лягу...
- Конечно, конечно...
- Значит, доктор считает, что все мне приснилось?
- Ну, Матиуш, посуди сам...
- Ладно...
- У меня к тебе просьба, мальчик. Не уходи несколько дней из лицея. Сам понимаешь...
- А форменный костюм? Он же в камере хранения.
- Пустяки, я скажу, утром принесут новый... Хотя, по-моему, он тебе и не нужен. Мне кажется, у тебя на лицейскую форму просто аллергия какая-то.
Ежики повел плечом: что, мол, поделаешь...
- Не понимаю, мальчик, почему ты до сих пор не полюбил наш лицей. К тебе здесь всей душой... Не понимаю...
- А я не понимаю, почему меня не пускают домой! Давно мог бы жить там с тетей Асой...
- Ты же знаешь: я искренне хлопочу...
"Ага, хлопочешь ты..."
- Кстати, Матиуш, завтра вам лучше не ходить на занятия. Почитайте, посмотрите кино, отдохните. Доктор зайдет.
- Ну да, целый день в комнате сидеть! Пойду в школу.
4. ХРАНИТЕЛИ. ЯШКА

Утром Ежики увидел в шкафу новый форменный костюм - со всеми позументами и лампасами. Но сделал вид, что не заметил его. Назло лицейским нравам выбрал пеструю рубашку - с черными и белыми чертенятами на малиновой материи. Конечно, не следовало слишком дразнить Кантора и воспитателей, но и притворяться чересчур послушным не стоило - это ведь тоже подозрительно.
К тому же сегодня был "гуманитарный" день, лекции по истории и литературе читались не во внутренних классах, а в здании старой Классической гимназии, на них сходились ребята из разных школ и училищ, где не было никакой формы. И Ежики знал, что, отличаясь от лицеистов, он зато не будет выделяться из основной разноцветной толпы.
Гимназия стояла в трех кварталах от лицейского парка, на маленькой площади Наук с памятником Копернику. Серый камень, узкие окна, колонны, широкая лестница ведет к входу. Обычно перед занятиями на лестнице пестрым-пестро: и сидят, и скачут, и по-всякому играют... Но сейчас было еще рано. Ежики ушел из лицея задолго до начала лекций, на ходу ухватил в столовой стакан сока и кекс. Не хотелось никого встречать, ни с кем говорить. Вчерашнее помнилось четко, однако уже без тоскливой тревоги. Была у Ежики надежда. И ожидание. Что-то должно было случиться. Непонятно, что именно, однако - все к лучшему. Он теперь не надеялся на какое-то особенное чудо: утро приносит мыслям ясность и прогоняет сказки. И все-таки... Якорное поле есть. И те ребята есть. И значит, что-то еще будет... Грустно было, но дрожала в этой грусти капелька радости...
По краям гимназической лестницы на невысоких гранитных пьедесталах в давние времена были поставлены бронзовые скульптуры. Справа - задумчивая тетенька в широком и длинном, со складками, платье, в венке на волосах. Она сидела и чертила веткой у своих ног букву "А". Скульптура называлась "Знание". У складчатого подола приткнулись два голых пухлощеких пацаненка с приоткрытыми ртами: постигали азы премудрости. На тетеньку и ее учеников никто не обращал внимания.
Зато вторую скульптуру любили. Это была "Наука". Вздыбился бронзовый конь, а на него пытается вскочить гибкий мальчишка с длинным шарфом за плечами. Хочет оседлать и покорить Науку. Вцепился в гриву, закинул ногу, а другая нога свесилась. Она совсем не высоко. И голая пятка мальчика блестит свежей бронзой. Сильно стерта. Потому что многие школьники, когда бегут на уроки, подскакивают и щекочут пятку. Считается, что, если пощекочешь мальчишку, он поможет тебе не нахватать плохих отметок...
Ежики никогда не подпрыгивал и не тянулся к бронзовой пятке. Потому что не хотел верить приметам, в которые верили другие лицеисты. Но мальчик на коне ему нравился. Иногда казалось даже, что он чуть-чуть похож на Ярика. И Ежики взглядывал на маленького наездника с симпатией. Взглянул и сейчас...
А внизу, у гранитного постамента, Ежики увидел другого мальчика - настоящего. В белой блузе с красным откидным воротником. Небольшого - лет восьми-девяти. Он сидел на ступенях, раскинув ноги в разлапистых сандалиях с длинной, выше щиколоток, оплеткой. Сандалии были помидорного цвета. "Гусенок лапчатый", - с неожиданной ласковостью усмехнулся Ежики. И вспомнил опять Филиппа. Хотя нисколько, вот ни капельки не были похожи Филипп и Гусенок. Этот - светло-русый, веселый. Что-то насвистывал и жонглировал темными мохнатыми шариками.
На миг они встретились глазами. Ежики смущенно мигнул, прошел вверх. Хотелось оглянуться и почему-то неловко было. И вдруг он услышал сзади:
- Ежики...
Замер. Обернулся рывком:
- Что?!
Мальчик стоял ниже на пять ступенек. Улыбался. Держал на ладонях два крупных колючих каштана.
- Правда, как ежики? Все ладони мне истыкали.
Ежики молчал, по нему волной прошли досада и облегчение. А у мальчишки в глазах за веселостью мелькнуло беспокойство.
Тогда, чтобы не обидеть, не испугать Гусенка, Ежики шагнул ниже, тронул шипы каштанов.

- Ага... Где нарвал такие?
- Да на бульваре! - Он махнул назад волосами. - Сами нападали, полным-полно...
И замолчали оба. Вдруг потупились.
Чтобы не молчать долго, Ежики спросил:
- А чего ты тут... сидишь один-то?
- А так... сижу... - Гусенок переступил помидорными лапами. Посмотрел на бронзового наездника. - Прыгал, прыгал, чтоб до пятки его достать. Не достал... - И глянул вопросительно.
- Ну, давай, - усмехнулся Ежики.
Мальчишка задрал подол широкой, как платьице, блузы, в карман мятых шортиков безжалостно запихал каштаны, растопырил локти, чуть присел.
- Я сам прыгну, ты только подтолкни.
Ежики метнул его, пружинистого, легкого, над головой. Взлетел красный воротник, волосы. Мальчик мазнул пальцем по блестящей бронзе. Приземлился на корточки, вскочил.
- Теперь хорошо... Спасибо тебе. - И вдруг сморщился, засопел. Снова вздернул блузу. - Царапается там...
- Конечно, дикобразы такие, - сказал Ежики. - Вытащи ты их...
Но Гусенок вытащил не каштаны. Из другого кармашка вынул, положил на ладонь черный якорек.
...Тот самый?
По крайней мере, в точности такой же.
Рука у Ежики сама дернулась к якорьку. И так же дернулась - назад - ладонь мальчика. Сжались пальцы. Ежики смущенно и сердито опустил руку. Гусенок виновато улыбнулся, разжал кулак.
Ежики сказал насупленно:
- Не бойся.
- Я и не боюсь... Смотри, если хочешь.
Ежики тронул пальцем колючую лапку.
- Ты где его взял?
- Вчера нашел в парке, - охотно признался Гусенок.
Сердце у Ежики - бух, бух, бух...
- В каком парке?
- В нашем, лицейском...
"Спокойно, Ежики, спокойно... Кантор тогда стоял у окна, рукой махнул. Выбросил?.. Подожди, надо по порядку. И не надо пугать маленького..."
- Разве ты в лицее учишься? Я тебя не видел.
- Я недавно... А тебя я видел, в столовой...
- А почему ты без формы?
- Ты вот тоже без формы, - с хитринкой заметил мальчик.
- Я ее терпеть не могу.
- А я... не знаю. Может, я тоже... Но пока мне ее просто не дали.

- А якорек... Ты нашел недалеко от угла, где спальное крыло?
- Да... Я играл там. Знаешь, где старый пень от дуба?
- Постой... Темно ведь было! Так поздно играл?
Гусенок слегка смешался:
- Ага... Ты не говори никому. Я там с фонариком бродил. Посветил под ноги, а он лежит в траве.
- Из моего окна вылетел, - не сдержался, вздохнул Ежики.
У мальчика лицо стало огорченным и озабоченным. Набухла нижняя губа, сошлись маленькие светлые брови.
- Не веришь? Я им вчера тоже исцарапался. Вот, смотри... И в кармане от него дырки... - Ежики вывернул подкладку. - Видишь...
- Тогда бери, - печально сказал Гусенок. - Раз он твой...
Ежики протянул было пальцы. Не взял. Зачем? Главное, что якорек есть!
"Есть, есть, есть!" - радостными толчками отдалось в нем. А у кого якорек хранится - не важно. Важно, что Ежики про себя знает: он был вчера на Якорном поле! В самом деле был!
И хороший этот пацаненок в помидорных сандалиях пускай тоже радуется.
Ежики весело сказал известную считалку-поговорку:
Кто гребет - Того и лодка, Кто нашел - Того находка,
- и добавил:
- Оставь себе.
Гусенок серьезно возразил:
- Находка - это если не знаешь, кто потерял. А я ведь знаю.
- Ну... тогда я его тебе дарю.
Мальчик мигнул, заулыбался.
- Да? Тогда ладно... спасибо. Это будет у меня "йхоло"...
"Йхоло" или просто "холо" - это маленький талисман, амулет для хорошей жизни, для защиты от всего плохого...
- А я тебе тоже... - Гусенок с натугой вытащил из кармана каштаны, потом еще что-то совсем небольшое. Спрятал в кулаке. - Это не в обмен, а тоже... подарок. На...
В ладонь Ежики легла монетка. Он глянул и... не то чтобы вздрогнул, но нервным холодком царапнуло спину.
"Та самая?.. Та, кажется, была сильнее потерта. Но как похожа!"
В какую бы пору ни жил человек - в каменном веке, в средневековье или в эпоху космических полетов, он все равно верит в приметы. Ну, пускай не каждый, но многие верят. Даже капитаны межпланетных десантных лодок и крейсеров. А чего уж говорить о мальчишках... И Ежики порой горько размышлял: уж не наказала ли его судьба за трусость? За то, что отдал тогда монетку этим психам из Садового бункера.
"Но ведь она же не была йхоло! Я только думал сделать ее талисманом, но еще не успел!"
...Этот маленький странный клад они с Яриком нашли, когда лазили в подземный ход под остатками Квадратной башни у Земляного вала. Перебирались там через низкую полуразваленную стенку, Ярик зацепил камень, тот скатился, стукнул Ежики по ноге. Ежики ойкнул, сел на корточки и в метнувшемся луче фонарика увидел монетки. Они кучкой лежали в похожем на блюдце углублении ракушечной плиты, под нависшим каменным блоком.

Кто их здесь положил? В древности или недавно? Чьи монеты, каких народов и времен?
Оказалось, что очень разных. Были - прошлого века, а были - черные, неровные, с полустертыми фигурками кентавров и львов, наверно, тысячелетней давности. Все небольшие, с ноготь взрослого мужчины.
Ежики и Ярик честно разделили находку в отряде Морских орлят. Себе оставили только по одной монетке. Правда, взяли самые красивые. Разыграли их между собой. Ярику досталась денежка с двухмачтовым корабликом. На кораблике - раздутые пузырями паруса и длинные флаги. Ежики выиграл другую - с курносым и лохматым профилем - явно мальчишечьим. Конечно, ему больше хотелось кораблик, но жребий есть жребий. Да и мальчишка на монетке был ничего, славный такой...
Вокруг мальчишечьего портрета (и вокруг кораблика тоже) тянулись латинские полустертые буковки непонятной надписи. А на другой стороне обеих денежек - никакой надписи, только число 10 и под ним отчеканен колосок с крошечными зернами и усиками...
Через день после экспедиции (получив дома нахлобучку и прощение) показал Ежики монетку маме.
- Ма-а, ты как думаешь, это кто?
- "Лехтен... стаарн", - с трудом прочитала мама. - Кажется, город такой, очень старый. А мальчик... Возможно, это связано с легендами о Хранителях...
- О ком? О святых? - Ежики глянул хитровато. - Которых ты поминаешь?
Мама нередко говорила: "Святые Хранители, это что за ребенок!.. Великие Хранители, я опаздываю на работу!.."
Мама растрепала Ежики волосы и сказала, что научилась этим словам у его отца. Виктор Юлиус Радомир много знал о Хранителях. Это были люди, которые в разные времена героически защищали свои народы, свои города, а то и просто попавшего в беду человека. И случалось, отдавали за это жизни... Потом таких людей объявляли святыми и даже строили в их честь храмы. К сожалению, мама не знала подробностей. Историей религий она не интересовалась и просто историей тоже. И видимо, это к лучшему. По крайней мере, она не приходила домой с землей в волосах и драной одежде...
Ежики засопел: было нечестно возвращаться к старой теме, когда уже все позади. Мама спохватилась, сделала все шуткой, потом взяла монетку на ладонь.
- Славный мальчик... Ты его береги.
Ежики не сберег монетку. До сих пор горько и стыдно вспоминать.
...Когда самодельный бумеранг не вернулся к его ногам и улетел в заросли дрока, Ежики бросился на поиски. Охая и чертыхаясь, продрался он сквозь джунгли и оказался на квадратной, мощенной ракушечными плитками площадке.
Здесь он увидел тех.
Компания из пяти мальчишек сидела кружком, и старший держал бумеранг.
Ежики вырвался из кустов со скоростью, с разгона, и не сразу смог остановиться. Подлетел прямо к сидящим. Все уставились на него. А старший заулыбался - с нехорошим таким, с ненастоящим добродушием:
- Здрасте. Это что за исцарапанное чудо? - У него было длинное, в мелких прыщиках лицо, щетинистая короткая стрижка и мокрые красные губы.
Ежики обомлел. Он был не простачок, знал, что всякие бывают компании. И взрослые, и ребячьи. Не раз объясняли учителя и дикторы детских передач, что "в них объединяются те, кто не хочет нормально жить в обществе прогресса и благоденствия". Одни просто хулиганят от безделья, другие что-то "глотают" или "курят травку", а есть и такие, кто ограбить может. Мало того, ходили среди ребят слухи и о злодеях, которые поймают мальчишку или девчонку и мучают ради своего удовольствия... В прежние времена таких шаек было полным-полно, а сейчас, конечно, Охрана порядка прижала их крепко. И все-таки...

До сих пор Ежики везло, в злые лапы ни разу в жизни он не попадал. Но теперь, увидев компанию, сразу вспомнил все разговоры и слухи.
Было уже не до бумеранга, назад бы без оглядки. Но ослабели ноги, да и все равно поймают в чаще.
А те смотрели с ухмылками. Разные были ребята - и такие, как Ежики, и старше. И лица разные, но чем-то похожие. Выражением. И словно одинаково припудренные серой пыльцой. Старшему было лет пятнадцать - волоски уже над мокрой растянувшейся губой.
Лучась улыбками и прыщиками, предводитель встал:
- Охотишься, значит... А ну-ка, подойди, мой хороший...
Ежики сделал два слабеньких шага. Все равно не убежать.
- Не... я не охочусь. Я просто так бросал. - Голос каким-то противно тоненьким сделался.
Предводитель сказал:
- Охотишься, охотишься... Все охотятся в этой жизни друг за другом. И получается - сперва ты охотник, потом ты же добыча. Судьба - индейка, жизнь - копейка... Копейки есть?
- Не...
- Если есть, отдай сам. А то проверим и... Жижа, что бывает тем, кто говорит неправду?
Тощенький большеухий Жижа сидел по-турецки. Он поднял печальное треугольное личико, сказал пискляво:
- Больно бывает... ой как больно, прямо даже нестерпимо.
Ежики испугался не боли. Испугался бессилия, зловещей неизвестности, чужих грязных пальцев, которые вцепятся в него.
- Ребята, я... у меня только вот... - Он суетливо зашарил в кармане. - Но на нее ведь ничего не купишь, она старая...
- Ну-ка, ну-ка... - Монетка перешла к предводителю. - Глядите, детки.
Мальчишки вскочили, застукались лбами над добычей.
- Фи, - сказал писклявый Жижа. - С голого петушка - ни пера, ни гребешка. Тын, давайте его лучше почешем.
- Дурень, - отозвался предводитель Тын. - Это ан-тик-ва-ри-ат...
"Что же я наделал!" - ахнул наконец Ежики. Чуть не заплакал:
- Ребята, отдайте... Ну пожалуйста! Это же йхоло!
По всем законам отбирать йхоло было нельзя. Но этим оказалось наплевать на честные правила ребячьего мира. Толстый сопящий мальчишка оглянулся на Ежики.
- Нам-то что? Хоть йхоло, хоть... дуля с колом, - сказал он. Даже похлеще сказал.
Но Тын оказался хитрее.
- Йхоло? А поклясться двумя кольцами можешь?
Ничего особенного не было в такой клятве. Надо сцепить правый и левый мизинцы, потом дернуть, разорвать и сказать, глядя прямо в глаза тому, с кем говоришь:
Если лопнут два кольца, Буду гадом без лица.
Просто, зато железно. Редко кто мог под такой клятвой схитрить. Это уж если совсем никакой совести и стыда перед собой нет.

Ежики пробормотал:
- Кто по пустякам такие клятвы дает...
- Йхоло разве пустяк? А?
Поймал его Тын! И смотрел, ухмыляясь.
Монетка не была еще йхоло. Чтобы вещь стала таким талисманом, надо ее поносить с собой, привыкнуть. А потом подержать в кулаке над пламенем настоящей свечки - до тех пор, пока терпит рука. Вот тогда - йхоло... А Ежики еще не успел. Он и забормотал про это - умоляюще, с плаксивой ноткой. И безнадежно...
- А обманывать нехорошо, - ласково перебил Тын. - Жижа, что бывает тем, кто обманывает?
- Ой, что бывает!.. - с готовностью запищал Жижа. - Ой, даже совсем ужасно...
Двое ухватили Ежики за локти, один - за плечи и уперся коленом ему в поясницу. А мерзкий Жижа присел, стиснул ему клейкими ладонями щиколотки. Ежики понял, что пришел в жизни миг отчаянной битвы. Насмерть! Он рванулся с такой яростной силой, что все четверо отлетели кто в кусты, кто на камни. Отскочил и Тын. Округлив рот мокрой буквой "О".
Враги полежали, отдохнули и, пригибаясь, начали подбираться. Отчаяние гудело в Ежики...
- Сто-оп, - вдруг сказал Тын. - Мальчик-то не прост...
Ежики метнулся, схватил с камней бумеранг.
- Храбрых мы уважаем, - задумчиво сказал Тын.
Ежики выдохнул:
- Отдавайте монету...
- Ну уж, так сразу... Ты ее сам отдал. Теперь за монету выкуп.
- Какой?
- А такой... Да не маши загогулиной то. Если надо будет, все равно скрутим и причешем. Лучше слушай. Три дня будешь приносить нам дань. Подарки. Потом отдадим твою деньгу... Идет?
Куда деваться-то? Ярость и сила уже оставили Ежики. Он понуро кивнул.
- Колечками пусть поклянется, - предложил один из мальчишек. Тын возразил:
- А на шиша. Если хочет монету, придет без клятвы.
...Три дня подряд платил Ежики дань "садовым троликам" - так называла себя компания Тына ("тролик" - это помесь подземного тролля и дикого австралийского кролика, так объяснил Тын). В сводчатом подземелье, под фундаментом срытой усадьбы, у троликов было убежище - они называли его бункером. Ежики, маясь от стыда, носил в бункер то банку натуральных засахаренных вишен, то коробку с большими орехами, где в некоторых не ядрышки, а мелкие игрушки-сюрпризы, то магнитный диск с фильмом-серией про Маугли. Носил, конечно, тайком от мамы, и потому было тошно вдвойне. И никому ничего не говорил.
Можно было признаться во всем Ярику, можно было поднять на ноги Морских орлят. Уж отряду-то шайка троликов была вполне по силам. Но пришлось бы рассказать ребятам, как позорно, без боя отдал монетку. При мысли об этом лицо и уши обдавало горячим паром.
Тролики встречали Ежики добродушно. Говорили спасибо. Усаживали с собой. Угощали сваренным на старой микроволновой печке густым, как смола, чаем. Рассказывали истории, от которых было тошно, будто босыми ногами вляпался в какую-то мерзость. Один раз дали даже глотнуть дыма из старинного черного мундштука с набалдашником - трубка мира, мол. Он закашлялся, поплыло в глазах.

- Хватит! - приказал Тын. - Мальчик нежный, мужские забавы не для него...
Ежики все терпел. Ради монетки. Потому что вернуть ее было для него теперь самым важным делом на свете. Казалось, что тогда искупит он свою трусость, а мальчика - того, чей портрет на денежке, - вызволит из постыдного плена.
И на третий день, уже притерпевшись к компании и осмелев, Ежики потребовал:
- Все! Давайте монету!
Тролики захихикали.
- У вас хоть какая-то совесть есть? - опять чуть не заплакал Ежики.
- Есть, есть, - успокоил Тын. - Только все надо по правилам. Сперва ты должен пройти испытание и вступить в наше общество.
- Не буду я вступать! Мы не договаривались!
- Как хочешь. А испытание все равно пройти обязан. Тебе же на пользу. Научишься аутотренингу иттов.
- Чего?
- Не "чего", а "кого". Иттов... Было такое племя на древнем Марсе. Суровые воины. Им ни жара, ни холод, ни боль не страшны, они как камень. Могли неделями на раскаленных вулканических камнях лежать или, наоборот, на льду, врага поджидать. И не дрогнут, не шелохнутся, будто по правде каменные. Скажут себе: "Я ничего не чувствую, я итт, я неподвижен". И как мертвые...
Тын все врал. Никаких иттов на Марсе никогда не было. Там, правда, найдены остатки длинных стен и строений, но ученые не знают, кто и когда их построил... Странно даже, что Тын говорил так серьезно, будто и сам верил.
- Не хочу я, - сказал Ежики, - никаких иттов...
- Не хочешь - гуляй.
- Сами обещали, а теперь...
- А мы с трусами честных дел не имеем. Труса надуть - себя порадовать!
- Я не трус, я просто не хочу! Вы опять обманете!
Тын сцепил мизинцы:
- Кто сломает два кольца, будет гадом без лица!.. Выдержишь испытание иттов - отдадим деньгу!
В общем, велели ему снять майку. Положили спиной на широкую, как ствол дуба, железную трубу - она проходила по краю подвала. Какая-то подземная фабрика сливала по ней в дальние отстойники свои отходы. Труба иногда была тепловатой, а иногда горячей. Сейчас - нормально, терпеть можно сколько хочешь.
- Ну, и что дальше?
- Подожди...
Привязали его за ноги, за живот, за плечи толстой веревкой. Рядом, на каменный выступ стены, поставили песочные часы.
- Вот! Если выдержишь, пока весь песок не пересыплется, получишь монету и звание итта-оруженосца. Заорешь раньше - сам виноват.
Колбочки часов были с мелкий апельсин. Ежики прикинул, что песка в часах - минут на десять. Ладно, плевать. Металл вовсе не обжигает, приятно даже...
Тын куда-то ушел. Четверо сели в дальнем углу играть в шери-раш на орехи, которые принес вчера Ежики. Играли без шума, ругались шепотом. Стало слышно даже, как шуршит струйка в часах...
А может, в самом деле были на свете марсианские воины-итты? Наверно, на конях, в бронзовых панцирях и шлемах. Лица коричнево-красные, как марсианский песок... Конские копыта мягко ступают по песку. На нем - длинные тени: маленькое солнце в лиловом небе висит низко над дюнами...

Стало припекать. Горячие мухи побежали по лопаткам, по икрам. Ладно, ничего... Лучше не смотреть на часы, смотреть вверх и представлять холодное марсианское небо. А мимо проезжают всадники, поглядывают на лежащего мальчишку... А кусачие мухи - вовсе не горячие. Это, наоборот, уколы холода от песка, заледеневшего на вечной мерзлоте... А всадники едут, едут мимо мальчишки, который, наверно, и не настоящий вовсе, а вырезан из гранита древними мастерами...
- А-а!! Вы что, психи!! - Это ворвался в бункер Тын. Полоснул ножом по веревкам. Рванул Ежики с трубы. Орал и замахивался на троликов, которые с испуга роняли выигранные орехи. - Сволочи! Оставить нельзя одних!.. Он же совсем изжарился!
Ежики недоуменно глянул на часы. Песок пересыпался. Видимо, давно. Болел надавленный железом затылок. Но больше ничего не болело. Мальчишки щупали, оглаживали его спину и ноги.
- Никаких же следов нету, Тын...
Ежики дернулся, чтобы не лапали, коснулся ногой трубы. Ахнул, отскочил. Тронул ладонью. Труба была как раскаленная электропечь.
Он обвел глазами растерянных троликов. Резко сказал:
- Монету!
- Отдай, - велел Тын Жиже. Тот замигал. - Ну! - грозно произнес Тын. - Я обещал, что без обмана.
- Нету же ее... - Жижа осип с перепугу. - Я... ее...
- Что-о? - Тын взял писклявика за свитер на груди. - Убью, киса...
Жижа тихонько заревел:
- Я думал, он все равно не выдержит... Я ее вчера на излучатель поменял для фотонного самострела... а-а...
- Вот и доверяй таким, - скорбно сказал Тын. - Что я теперь объясню Консулу?.. У, рожа... Гудзик и Лапочка, веревку! И... пшигу.
Услышав про неизвестную Ежики и, видимо, страшную "пшигу", Жижа заорал благим матом:
- Я все отдам! Не надо!! А-а! Я ему Яшку отдам!
И стало тихо.
- Чего-чего? - не поверил Тын.
- Я... Яшку...
- Откуда он у тебя?
- Выиграл у Канючки... На той неделе...
- И молчал, м-морда...
Ежики не верил ушам. Яшка - это было главное богатство среди ребячьих ценностей. По крайней мере, в границах Полуострова. Дороже всяких игрушек и многосерийных дисков. О нем ходили легенды. По слухам, он попадал то к одному, то к другому счастливчику: то как выигрыш в споре, то в обмен на какие-то сокровища... Ни сам Ежики, ни его друзья никогда Яшку не видели. И не надеялись увидеть... И вдруг - У этого писклявого тролика...
- Покажи! - велел Тын. - Да... Черт возьми, это он, хоть кольцами, хоть чем поклянусь... Везет же всяким недоумкам.
- Не надо отдавать, - сказал толстый Куча.
- Дурак! Консул обещал: если обманем, головы снимет. Ну что, берешь Яшку? Монету все равно не вернуть. Бери... И больше у нас носа не кажи. На...
Холодный, синевато-прозрачный, размером с огрызок толстого карандаша кристалл впечатался в ладонь Ежики.

Про Яшку рассказывали всякое. Говорили даже, что он - пришелец с какой-то звездной системы, где кристаллическая жизнь. Мол, скорее всего, летели эти жители в экспедицию к другим звездам, корабль взорвался, а Яшку занесло на Землю. От взрыва Яшка "сдвинулся в уме" и многое забыл. А может, он был просто пацаненок среди взрослых кристаллов-космонавтов и поэтому толком ничего объяснить не может. Как малыш, потерявшийся в центральном супермаркете...
Более рассудительные люди высказывали догадку, что Яшка - осколок кристаллической памяти со станции-спутника "Око". Эту станцию с искусственным мозгом Всемирный институт прогнозов запустил на дальнюю орбиту семь лет назад, чтобы вести наблюдения за всей жизнью планеты и давать предсказания во всех областях человеческой жизни. В общем, был это эксперимент большущего масштаба, и ученые возлагали на всевидящее "Око" массу надежд. Но станция, выйдя на орбиту, рванула белым пламенем и разлетелась на мелкие осколки...
Взрослые, однако, утверждали, что память "Ока" была не кристаллическая, а из биомассы искусственных нейронов. Ну да взрослые всегда спорят с ребятами, а потом выясняется, что все напутали...
Несмотря на кашу в голове (если представить, что у Яшки была голова), знал он ужасно много. Примерно как целая Академия наук. Обладатель Яшки мог не заботиться о школьных письменных заданиях: маленький кристалл выдавал на принтер сочинения по любому вопросу, причем ловко подделывал стиль ученика. Он мог рассказывать сказки и всякие истории о людях из неведомых стран, делал расчеты для электронных моделей, показывал удивительные фильмы, о которых никто раньше и слыхом не слыхивал. Или просто болтал и пел песенки. Но все это - если Яшка был в ударе. В хорошем настроении. А случалось и так, что он показывал на экране большую стереоскопическую фигу и выдавал стихотворную дразнилку, да такую ехидную, что хотелось расшибить дисплей и самого Яшку (но его поди расшиби, он как алмаз).
Бывало (и нередко), что Яшка просто нес околесицу - как справочный робот, у которого перепутались волноводы...
...Это все, конечно, Ежики знал, как и всякий мальчишка Полуострова. Сжал он холодный кристалл во взмокшей от волнения ладони и кинулся из бункера домой. Схватил там свой школьный "Собеседник", свинтил заднюю крышку (что, разумеется, не разрешалось), выдернул блок расшифровки программ, разогнул контакты и вставил между ними Яшку.
Экран мигнул. На нем появился большой знак вопроса - в виде червяка с кукольной головкой: глазки, уши и капризный рот.
- Ну, чего надо? - отозвался Яшка голосом невыспавшегося дошкольника.
- Я... не знаю... Здравствуй, - выдохнул Ежики.
- Чего-чего? - тоненько удивился Яшка.
- Здравствуй, - опять сказал Ежики и почему-то застеснялся.
- Это ты со мной здороваешься? - подозрительно спросил Яшка.
- Ну... да. А что?
- Тогда хорошо, - совсем по-мальчишечьи вздохнул Яшка. Знак вопроса исчез, побежали цветные волны. - Я думал, дразниться будешь.
- Я? Зачем?
- Не знаю... Все дразнятся. По крайней мере, сперва, когда знакомятся.
- Не, я не буду...
Они оба замолчали. На целую минуту. Потом Яшка спросил:
- Тебе что? Сочинение?
- Нет... У нас ведь каникулы.
- Тогда кино?
- Нет. Я просто так. Поговорить...

- Правда? Тогда говори.
- Яшка... Ты кто?
Цветные полосы метнулись, на экране расплылась черная амеба. Яшкин голосок обиженно задребезжал:
- А говорил, не будешь дразниться!
- Да я же... Чего я такого сказал-то?
- Я тыщ-щ-щу раз объяснял: не помню я, кто я такой! Чтоб не приставали! А ты опять!
- Но я же не знал! Я с тобой первый раз!.. Яшка... ну, извини.
Махнуло розовым светом, затем почему-то появились на экране желтые одуванчики, по одному шла божья коровка.
- Ладно... Я же правда не знаю, кто я... У меня на этом месте скол...
- Что?
- Ну, ты же видел! С одного конца я острый, а с другого обломанный. Это я откололся от корня... Там, за этим обломом, осталось такое... ну, не помню... Тебя как зовут?
- M-м... Матвей Юлиус Радомир.
- Покороче-то можно?
- M-м... можно... Ежики.
- Ежики... Ты почему молчишь?
- Не знаю...
- Нет, по-че-му?
- А что говорить?.. Мне тебя жалко. Что ты откололся, - признался Ежики.
Божья коровка улетела, одуванчики стремительно отцвели, опушились, потом на них дунуло, семена унеслись. Только один парашютик повис посреди экрана. Увеличился. Превратился в силуэт человечка. Смешно почесал ножку о ножку. Яшка сказал со снисходительным вздохом:
- Ты ничего парнишка. Я у такого давно не был...
- Можно я тебя с Яриком познакомлю? - неловко спросил Ежики.
- А он хороший? Как ты?
- Да в сто раз лучше! - искренне сказал Ежики.
Но с Яриком он Яшку не познакомил. Не мог решиться. Надо было тогда рассказать Ярику про все. И как струсил, отдал монетку. И как таскал "садовым троликам" постыдную дань... Конечно, потом он выдержал испытание иттов, и тролики его даже зауважали. Но ведь монетку он все равно не вернул...
"Это же пустяк, - уговаривал себя Ежики. - Она ведь не была еще йхоло. Зато - Яшка!.. Он же гораздо лучше этой денежки. И я выручил его от тех, кто его дразнил... А Ярику можно просто сказать, что выменял Яшку на монетку. Это почти правда..."
"Почти..."
Ежики знал, что соврать Ярику он не сможет, а сказать правду... надо собраться с духом. Он бы, конечно, сказал... Но скоро случилось то, что поломало жизнь. И стало не до Яшки. Лишь через три месяца Ежики побывал дома, забрал кое-какие вещи. Тогда и Яшку нашел в кармане старой капитанки.
Ночью, сделав шалаш из одеяла, Ежики устроился в нем с дисплеем.
- Яшка...

Экран ответил темной глубиной.
- Яш... - испуганно повторил Ежики.
- Чего? - Голосок был обиженный.
- Ты сердишься?
- Почему ты меня так долго не включал?
- Яшка... у меня... - Капля побежала по выпуклости экрана.
- Да знаю я, что тебе плохо, - насупленно отозвался Яшка.
- Все знаешь?
- Не все. Я ведь был отключен. Просто чувствую... Ну, чего там у тебя, говори...
Ежики, тихонько плача под одеялом, рассказал.
- Ты, значит, тоже откололся от корня... - тихим мальчишечьим шепотом произнес Яшка. Мелькнул на экране блеск стеклянного излома, затем - на полсекунды - возникло лицо растрепанного пацаненка с тоскливыми глазами и мокрыми щеками. Ежики судорожно вздохнул и погладил выпуклость экрана... Яшка сказал: - А все-таки тебе легче...
- Почему?! - горестно возмутился Ежики.
- Ты хотя бы помнишь свою маму... А я...
- А у тебя... разве тоже была?
- Но ведь я живой! Кто-то меня родил на свет.
Тогда Ежики спросил о том, что давно его мучило:
- Яш... Есть на свете Судьба?
Взвихрились на экране спирали, пересеклись белые и черные линии, словно Яшка хотел выстроить схему Судьбы. Потом распались. Появился плоский ребячий рисунок: домик и человечек.
- Не знаю... - сумрачно сказал Яшка. - По-моему, никто во Вселенной не знает.
- А ты знаешь про всю Вселенную?
- Если это не за сколом... Зачем тебе Судьба?
- Яш... А может, это мне... то, что случилось... это мне за то, что отдал монетку? Мама сказала, что на ней Хранитель. А я его... будто предал. И он меня не сохранил...
Человечек на рисунке заложил руки за спину, ушел в дом. На крыльце сердито оглянулся. Яшка отозвался взрослым тоном:
- Что за чушь говоришь. Судьба не может быть такая подлая, а Хранители не мстят. Особенно детям...
- Расскажи про Хранителей.
Рисунок стал цветным - синий вечер. В домике зажглось желтым светом окошко. Яшка сказал неуверенно:
- Про них много легенд. Но я путаюсь... Это как раз на грани скола... Опиши мне монетку. Она какая?
Ежики, вздыхая, рассказал про буквы, про колосок, про мальчика. На экране заметались пятна.
- Вот помнится что-то... а не знаю, - печально признался Яшка. И другим уже голосом твердо пообещал: - Раз эта монетка такая дорогая тебе, то вернется.
- Теперь-то зачем? - горько сказал Ежики. - Чем она мне поможет?

Яшка, погасив экран, прошептал:
- Ну, не тебе, так мне... - И вдруг спохватился. Проговорил, почти как мама: - Спи, Ежики, спи...
Она вернулась, монетка! Может, не та самая, но такая же! В этом было продолжение вчерашних чудес и тревог...
- Хранитель... - тихо сказал Ежики и поглядел на Гусенка. - Откуда?
Тот смотрел доверчиво, без всякой загадочности:
- У меня знакомый есть в Белогорске, у него коллекция... Таких у него много, он говорит, их в древнем городе Лехтенстаарне чеканили...
"Какой-то старый североевропейский язык. Лехтенстаарн - Свет звезды, - отметил про себе Ежики, знакомый теперь с азами сравнительного языкознания. - Из коллекции? Значит, не та... Но все равно..."
- А этот мальчик на ней - он кто?
- Ты же сам сказал - Хранитель!
- Но я не знаю точно...
- Точно и я не знаю, - вздохнул Гусенок. - Его, кажется, звали Итан. Он, говорят, спас город, когда напали враги. Заиграл тревогу, хотя его могли убить.
- Не убили?
- Нет... Его братишка спас: оттолкнул, и копье пролетело мимо... А может, не братишка, а сестренка...
Ежики спрятал монетку в кулаке. Все, что случилось, уже не помещалось в сознании. Надо было выплеснуть, рассказать, выяснить, обсудить! Спросить совета!
У кого? Только у Яшки. У того, кто все (или почти все) на свете знает, и с кем Ежики в долгих разговорах много раз отводил душу.
Но Яшка остался в кармане форменных брюк, в камере хранения. Всегда-всегда Ежики носил его с собой, но если убегал на Кольцо - оставлял. Яшка был живой, значит - попутчик. А на Кольце, где Голос, Ежики хотел быть совсем один.
Солнце встало уже высоко. С лестницы видно было, как за платанами бульвара Трех Адмиралов ртутным блеском сияет море. Становилось жарко. Снизу по лестнице бежали стайки учеников. Хорошо, что пока ни одного лицеиста. Не увидят, как Ежики "линяет" от гимназии... Впрочем, Кантор сам разрешил не ходить сегодня на лекции.
Мальчик с якорьком нерешительно переступил рядом помидорными сандалиями. Словно напоминал о себе.
- Спасибо тебе, - шепотом сказал Ежики. И побежал вниз.
5. РЕТТЕРХАЛЬМ. КРИСТАЛЛ
Ежики любил вокзалы. А этот, Южный, - с громадными подземными залами, запутанными переходами, с неожиданно открывающимися закутками кафе, видеокомнат, "зеленых уголков" с фонтанами - любил особенно. Здесь у Ежики возникало ожидание. Странная надежда, что может в его жизни случиться что-то новое. Чувство это смешивалось с другим - с ощущением Дороги.
Загадочная Дорога жила везде - в цветных светящихся указателях, в широких экранах оповещения и мерцающих табло, в шорохе эскалаторов и официальных голосах динамиков. В особом вокзальном запахе и мелькании тысяч людей.
Отсюда уходили за Перешеек дальние поезда, разбегались по всему Полуострову автобусы. Они увозили пассажиров и к взлетным полосам Воздушных линий, и к стартовым полям далекого Новочельского космопорта.
Ежики отсюда никуда не уезжал. Только на Кольцо. Но Кольцо - тоже Дорога. Думаете, замкнутая, без выхода? Но вот же - вывела на Якорное поле! Ожидание не обмануло...

Рассказать про все Яшке, спросить, что он про это думает... Бедный Яшка! Ежики теперь мучила совесть: оставил Яшку в глухой железной камере почти на сутки!
Прыгая по эскалаторам, виляя в толпе, как электронный заяц в старой игре "Ну, погоди!", ныряя под плывущие на спинах туристов рюкзаки, он примчался в зал хранения багажа. Вот и дверца с любимым числом 333, вторая снизу... Чуть присев, Ежики прижал правую ладонь к черной пластине дешифратора. Сейчас, в полсекунды, электронные датчики снимут рисунок кожи, проверят и пересчитают тепловые точки... Ну же!
Бронированная дверца не шевелилась. А над ней, на матовом стекле, зажглось:
"Извините, Вы пользуетесь этой камерой уже десятый раз. Следует заплатить 15 к."
Новое дело! Вот тебе и любимые цифры! Брал бы каждый раз новую ячейку - никаких забот. А теперь... Конечно, пятнашка - сумма грошовая, да в кармане-то ничего, кроме нескольких мелких дырок. Будь у Ежики, как у взрослого, магнитная чековая плашка, прижал бы к дешифратору, и все дела. Плашка такая есть, с мамиными сбережениями, но она у Кантора. Чтобы получить мелочь на всякие пустяки, надо каждый раз идти, выпрашивать. Противно. А сейчас тем более: "Матиуш, я же просил вас не уходить из лицея..." Да и бежать туда-обратно - полчаса уйдет!
Ежики остервенело почесал затылок сжатым кулаком. А в кулаке-то - монетка...
Размером точно с пятнашку...
Попробовать?
"Не надо, Ежики. Один раз уже отдал..."
"Но тогда я с перепугу! А сейчас, чтобы Яшку выручить!"
"Полчаса-то еще он потерпит..."
Но сам Ежики терпеть столько не мог. И слова кристаллика о том, что монетка, если вернется, поможет ему, Яшке, вспомнились отчетливо. Чего же тут думать!
А все же не по себе. Будто опять он делает что-то не то... Но ничего страшного с ним случиться все равно не может. Оно уже случилось год и три месяца назад...
Жаль монетку? Но из-за этой жалости он мучает Яшку... Один раз уже он получил его за денежку в десять колосков, надо и теперь... А то Яшка, чего доброго, обидится и разговаривать не станет...
Чтобы не мучить больше себя колебаниями, Ежики задержал дыхание, суетливо толкнул монетку в щель. Она звякнула где-то среди электронных потрохов. Надпись погасла.
Дверца не шелохнулась.
Ежики перепуганно, беспомощно дернул ее за рычаг. Потом уронил руки. Вот... Добился, дурак, чего хотел, да? Сразу все повернулось в голове по-другому: второй раз отдал монетку с Хранителем, вместо того чтобы сделать йхоло, сам накликал беду! Ничего страшного не может случиться? А если... если он больше не попадет на Якорное поле?
Показалось, что малыш Гусенок стоит сзади и с печальной укоризной смотрит в затылок. Ежики обернулся рывком. Проходили мимо люди, никто не глядел на мальчишку... А дверца камеры с никелированным рычагом на уровне живота была стальная, ей все равно... Ежики всхлипнул еще раз дернул рычаг. И чтобы отомстить уже не дверце, а себе, трахнул по нижнему краю коленом!
Съежился, присел, переглатывая боль. Зажмурился... А когда разлепил ресницы, на матовом стекле горело крупно и ярко:
ВОЗВРАТ!
Звякнуло, выдвинулся рядом с дверцей латунный желобок. В него съехала монетка.

Милая ты моя! Он стиснул ее в кулаке, а кулак прижал к рубашке. Мячик сердца нервно прыгал и колотился под костяшками.
Ежики глянул на дверцу: "А с тобой мы еще поговорим!" И тогда случилось второе чудо: он увидел, что дверца отошла - между ней и стенкой растет щель...
Бить ногой по стали - дело неразумное. Всю дорогу до лицея Ежики хромал. Но не шел - бежал. И жалел даже полминуты, чтобы накрыть ушиб ладонью, унять боль. И про иттов не вспоминал. Дышал часто и нервно. Ох как не терпелось поговорить с Яшкой! Он сжимал его во вспотевшем кулаке, вместе с монеткой (сжимал так, что потом оказалось: грани кристалла поцарапали число 10 и колосок).
В комнате схватил он "Собеседник" - и в парк. Никого вокруг не было, но Ежики, как подраненная птаха, уковылял в самую лопуховую чащу: подальше от дежурных воспитателей, от объективов.
- Яшка... Привет, Яш... Ты не обижайся, ладно?
Медленно, важно и с тихим торжеством Яшка сказал своим мальчишечьим голосом:
- Спасибо тебе, Ежики.
Может, насмехается Яшка? Ежики растерялся, испугался даже:
- За что?
- Ты нес меня вместе с монеткой. Она мне помогла... - В углу экрана спокойно и радостно засветилось желтое окошко с переплетом в виде буквы "Т". Нет, Яшка не шутил.
- А... как помогла?
- Я - вспомнил! Знаю - кто я!
Желтое окно крошечно уменьшилось, вокруг зажглось еще множество таких же окошек. Вокруг них образовались в вечерней синеве дома с крутыми крышами и башни. Старинный город. Все было так неожиданно, что Ежики на минуту забыл о своих тревогах.
- Кто ты, Яшка?
Он сказал с ноткой ребячьего самодовольства:
- Меня вырастила и взлелеяла Валентина фон Зеехафен, самая ученая на свете женщина, бакалавр всяческих наук... Слушай...
Эта история - о городе Реттерхальме и его жителях. ("Реттерхальм" - "Рыцарский шлем", - отметил про себя Ежики.) Случилась она давным-давно, однако уже и в те времена город был старинным. И жила там на улице Рыжего кота известная всему Реттерхальму очень мудрая женщина. Знакомые и друзья звали ее, несмотря на почтенный возраст и ученость, просто мадам Валентина. Была она добрая душа, хотя и со странностями. Одна из странностей - та, что среди друзей мадам Валентины водилось множество мальчишек...
Однажды мальчишки принесли и показали мадам Валентине монетку из города Лехтенстаарна... Да-да, в точности такую же: с профилем мальчика, числом "десять" и колоском. Эту монетку разглядел издалека (а вернее, ощутил с помощью нервов-лучей) маленький кристалл, который подрастал у мадам Валентины на подоконнике среди кактусов.
И сейчас он, Яшка, сразу узнал монетку! А узнав ее - вспомнил остальное!
Да-да, он вырос в обычном цветочном горшке. Но вовсе не из обычного зерна, а из редчайшей звездной жемчужины, какие иногда прилетают на Землю из космоса в период густых августовских звездопадов... И растила его мадам Валентина не просто так. Она создавала крошечную модель всеобщего Мироздания. Потому что была уверена: Вселенная имеет форму кристалла...
Обо всем этом кристаллический детеныш узнал впервые из разговора мадам Валентины с мальчишками - как раз в тот день, когда они принесли монетку. Потому так все и запомнилось...
Потом Яшка узнавал и другие подробности: и о мадам Валентине, и о Реттерхальме, и о всей Планете. И о Вселенной. Мадам Валентина учила его, читала ему умные книги, знакомила с науками.

И кажется, любила...
- Потому что она... раз она меня вырастила из капельки... она ведь все равно как мама, да, Ежики?
Ежики торопливо кивнул. Он почти не дышал и не двигался, только машинально тискал пальцами припухшее колено.
Яшка сказал:
- А еще меня любил один мальчик. По имени Лотик, по прозвищу Головастик. Самый младший из всех ребят. Хороший... Он сбежал от своих трех теток и жил у мадам Валентины. И поливал меня самой чистой водой, чтобы я рос быстрее... А потом из желтой бумаги сделал и наклеил на меня вот такое окошко... - На экране, заслонив город, опять выросло светящееся окно. - Мадам Валентина сперва рассердилась, а он говорит: "Это же Вселенная, значит, дом для всех, кто в ней живет..." Она тогда засмеялась...
- А потом? - тихо спросил Ежики. Он видел перед собой другое окно - там, на станции...
- Потом... - В Яшкином голосе послышался вздох. - Начались дожди. Они шли и шли, и совсем даже не стало солнца, на несколько лет. Что-то сделалось с природой. Дома стали сползать со склонов холма, люди начали уезжать... Наш дом тоже однажды пополз и развалился. Подоконник перекосило, на меня упала стена, я откололся от корня... А скоро я увяз под развалинами в жидкой глине. Надолго...
- А мадам Валентина не искала тебя?
- Наверно, искала, да не нашла...
- И долго ты там лежал? - стесненно спросил Ежики.
- Ой долго... Но в общем-то я умею отключаться... Меня разбудили радиоволны. Защекотали так... Это когда вы, люди, придумали радио.
- Значит, ты как детектор сделался?
- Н-не знаю... Тут другое... У меня каждая грань - антенна для всех частот... И я начал впитывать информацию...
- Поэтому ты и знаешь столько всего...
- Ага... - Желтое окошко на экране замигало. - Но много путаницы. К тому же у меня скол, нарушенная структура... Я понимаю, во мне нет системы...
- А кто тебя нашел? - Ежики хотелось отвлечь Яшку от грустных мыслей.
- Мальчишки. Они приехали из школы, из города Черемховска, чтобы делать раскопки на месте Реттерхальма. Хотели найти всякую старину... Только ничего, кроме меня, не нашли...
- Почему?
- Тут у меня путается... Не могу толком объяснить. Но, видимо, потому, что мадам Валентина перенесла город через Грань... Да, конечно! И ушла сама. Поэтому она меня и не отыскала. Так просто она бы меня не бросила... Она же... вырастила.
Желтое окошко разбилось на крупные капли, они скользнули за край дисплея.
- Как это "за Грань"? - спросил Ежики. Под рубашкой скользнул холодок - зябкое касание тревожной и неясной догадки. Намека на догадку...
- Ну, как... Ты разве не учил в школе? Если Вселенная - кристалл, у нее множество граней. Только они - не плоские, как у меня, а каждая - целый мир...
Крупный зеленоватый кристалл возник в глубине стереоэкрана. Потом его плоские грани-зеркальца вспухли пузырями, в них появились деревья, домики. И в каждом пузыре зажглось крошечное солнце.
- Вот, - самодовольно сказал Яшка. - Примитивно, зато наглядно. Конечно, это очень простая модель, на самом деле все во множество раз сложнее...

- И мадам Валентина перенесла город в другой... пузырь?
- Сам ты пузырь... Да, перенесла!
- Тут же сто тысяч машин и экскаваторов надо, - сказал Ежики, притворяясь глупее, чем он есть.
- Ты совсем бестолковый! - взвинтился Яшка и мигнул на розовом экране черными зигзагами. - При чем тут машины! Она создала эффект Мђбиус-вектора, она говорила, что умеет...
- Да ты не злись!.. Что такое Мђбиус-вектор?
- Скручивание и соединение пространств... - Яшкин голосок вдруг потускнел. - Я ведь тоже не все знаю... Я не целый кристалл, не взрослый, а только росток... Да к тому же отколовшийся.
"Яшка - росток. И якорек - росток..." - толкнулось у Ежики. И он сказал примирительно, осторожно:
- Не сердись, Яш... Послушай теперь меня. Как ты думаешь... Можно уехать на другую грань на поезде?
- На каком? - буркнул Яшка (экран не светился).
- На местном... По Кольцу.
- По Кольцу все можно, - отозвался Яшка насупленно. - Если Мђбиус-вектор... Вселенная вся завязана в кольцо...
- Да я не про Вселенную, а про наш город, про местную линию... Ты послушай...
Яшка выслушал историю про Якорное поле, не перебивая, не включая экран. И молчал, когда Ежики закончил.
- Яш... Может быть такое?
- Ты же сам говоришь - было.
- А как объяснить?
Яшка не ответил.
- Яш...
- Я думаю, не мешай...
- Ладно, я подожду.
Яшка молчал долго. Ежики сидел, откинувшись, упираясь ладонями в травянистую землю. Кругом просвечивали зеленью большущие, как слоновые уши, лопухи.
Ежики думал: отчего Яшка сегодня такой? Рассеянный какой-то и раздражительный. Озадачен своим открытием? Или обиделся? Почуял, что в истории про Якорное поле Ежики не сказал всей правды? Ежики умолчал о Голосе. О своем разговоре с диспетчером. Не мог он про это... Даже сам с собой говорить про это боялся. Отчаянная надежда, вспыхнувшая вчера, сегодня была уже крошечной, как еле живой огонек. Но ведь была... Однажды они с Яриком полезли искать старинное оружие в катакомбах под Бастионным сквером и для интереса взяли не фонарики, а свечки, которые зажигают на именинах и новогодних праздниках. Свечки потрескивали, огоньки дрожали. "Не смотри на них, - прошептал Ярик, - они боятся взгляда..." Вот так и надежда Ежики боялась внимательного взгляда, слишком пристальной мысли. Могла мигнуть и погаснуть...
Что-то защекотало тыльную сторону ладони. Ежики скосил глаза. По руке шла крупная черно-зеленая гусеница. Мохнатая, с глазами-точками.
- Куда, глупая... - сказал Ежики.
Гусеница преодолела запястье и стала подниматься к локтю. Ежики повел плечами, но терпел. Мохнатая гостья путалась ножками в незаметных волосках на коже и упрямо шла вверх. Ежики взглядом провел ниже локтя черту: "Дальше не смей". Гусеница остановилась. Подняла переднюю часть туловища с головкой.

- Будешь соваться куда не надо, никогда не станешь бабочкой, - шепотом предупредил Ежики. Гусеница подумала и пошла назад. "Быстрее, - мысленно приказал Ежики. - Ну-ка брысь!" Незваная гостья свернулась калачиком и упала в траву.
- Здорово ты ее! - звонко сказал Яшка. Ежики вздрогнул. "Собеседник" лежал рядом, на лопухе. На экране плясал человечек с головой-картошкой.
Ежики положил компьютер на колени (поморщился - больно еще). Человечек упрыгал, опять появился вечерний городок. Среди домов проскочил крошечный трамвай с огоньками.
- Ну что, Яш? Подумал?
- Здорово ты ее! Сделал черту и - щелк!.. Ты, наверно, койво?
- Кто?
- А, ты не знаешь... Так у нас в Реттерхальме назывались люди, которые умеют всякое необыкновенное. Как мадам Валентина... Или вот он...
Ежики увидел на экране мальчишку. Длинноволосого, босого, в мятой парусиновой рубахе с синим воротником, в узких штанах до колен. Мальчик стоял на каменном уступе, смотрел куда-то. И так четко все было - ну прямо кино!
- Кто это?
- Тот, кто принес монетку... А потом его выгнали из города. Сказали, будто из-за него сошел с рельсов трамвай, когда ребята играли у путей. Но это неправда... А потом он спас город. Остановил в полете бомбу, когда враги выстрелили с корабля.
- Как остановил?
- Посмотрел на нее, и она не долетела.
- Сказки, - вздохнул Ежики.
- Не сказки. Ему поставили памятник.
Мальчик на экране сделался неподвижным, потемнел. И стало видно, что он из бронзы...
- А ты тоже... Гусеницу остановил, - напомнил Яшка.
- Это же пустяк! Сравнил: гусеница и бомба!
- Все равно. В тебе особый талант.
- Ну, тогда здесь, в лицее, каждый - койво. У любого особый талант. Да и не в лицее тоже. Каждый умеет что-нибудь... такое. Ярик, например, может бумажными голубями управлять: запустит, и они летают, летают, всякие петли делают...
- У тебя не только это...
- У меня, говорят, индекс воображения выше нормы... Вот, говорят, и представил себе Якорное поле... Яшка, ты скажи! Ты уже подумал? Разве может быть, чтоб такое просто привиделось? Ведь и якорек есть... и вообще...
- Мне бы твои заботы. - С человеческим вздохом Яшка выключил экран.
- Ты же обещал подумать!
- Я думал не об этом... Про Поле ты можешь решить сам. Поедешь и поглядишь: есть оно или нет.
Ежики опять зябко шевельнул плечами. Проще всего - поехать. Об этом он думает все время. Но... вдруг там ничего нет?
- А если я скажу, что нет, - проницательно заметил Яшка, - ты ведь все равно поедешь искать.
Ежики вздохнул. А Яшка попросил шепотом:

- Ты лучше скажи: мне-то что делать?
- А... что? - не понял и растерялся Ежики.
- Ну, зачем я на свете?.. Вырастили меня... Модель Вселенной... А что дальше? Так и буду болтаться по карманам?
- Я... не знаю. Не думал, - признался Ежики.
- И я не думал, пока себя не помнил... И сейчас ничего не придумывается. Каша в голове... - Это было ничуть не смешно, хотя, казалось бы, какая у Яшки голова.
Ежики виновато молчал.
- Мне нужна система, - хмуро сказал Яшка. - Чтобы все привести в порядок. - На экране возникли белые концентрические кольца. - Чтобы ясность была... Мне нужна какая-то философская концепция... Ты можешь соединить меня с Всеобщим Информаторием?
- Я... нет, наверно, Яш... Через "Собеседник" нельзя, с Информаторием только через главный компьютер соединяются. И надо каждый раз Кантора спрашивать... И как туда тебя затолкаешь?
- Не надо меня толкать! Мне бы только к кабелю Информатория. Прильнуть к нему... Хотя бы на часик!
В лицее жили не очень-то общительные ребята. А Ежики был вообще из тех, кого называют "рак-отшельник". Но не всегда же и он, и другие сидели в своих "раковинах". Случалось играть вместе, шастать по парку и по лицейским старинным подвалам. И Ежики знал, где по бетонному подвальному коридору (кстати, незапертому) тянется разноцветная лента пластиковых проводов и труб - жилы различных служб и связей. А то, что у кабеля Всеобщего Информатория оранжевый цвет, знает каждый первоклассник.
Через дверь он все-таки не пошел. Отодвинул решетку подвального окошка в гранитном цоколе, среди высокого белоцвета, пролез, прыгнул в сухую каменную прохладу (колюче отозвалось в колене). Апельсиновый пластик изоляции светился среди других проводов. Ежики двинулся вдоль линии, запинаясь в сумраке за неровности плит. "Собеседник" болтался на ремешке через плечо. В конце подвала, у самой стены, был бетонный квадратный столб, провода уходили за него.
- Вот, Яшка, здесь тебя спрячу... Никто не увидит.
- Ага... Я чую провод... Ежики, ты на меня не обижайся.
- Я и не думаю...
- Нет, ты обиделся. Но не надо...
- Ладно, - тихо вздохнул Ежики. - Все равно, кроме тебя, у меня здесь друзей нет.
Яшка вдруг спросил:
- Из Опекунской комиссии не было новостей?
- Ректор говорит, пока не было.
- А почему ты сам не выяснишь? Обратился бы во Всемирный Комитет по охране детства.
- Ты скажешь... Будут они слушать пацана!
- А на фига они нужны, если не будут?.. Ну, ладно... Устраивай меня. А завтра заберешь.
Ежики вытащил кристалл из компьютера, прикинул, как его приспособить к пластику.
Кабель был толщиной в два пальца, изоляция скользкая. Прижать соседним проводом? Но он тоже круглый и гладкий... Вот балда, не взял чем привязать. Не идти же обратно...

Морщась, Ежики нагнулся, рванул от сандалии мягкий ремешок искусственной кожи. С магнитной пряжкой и клепками. Обмотал вместе Яшку и кабель, притянул. Прижал пряжку к металлической клепке. Вот так, держись...
В парке он, хлюпая сандалией, добрался до скамейки у мраморной скульптуры "Мальчик с воздушным змеем" (змей символизировал мечту). Мальчик был ничего, славный, но змей тяжелый, тоже мраморный. Никогда он не сможет взлететь. И Ежики не первый раз уже посочувствовал кудрявому пацаненку... Впрочем, он каменный и никогда не был настоящим... А тот мальчишка в матроске - сперва живой, а потом из бронзы... Зачем? Людям, которых уже нет, хоть по тыще памятников поставь, не оживишь... Почему так - сперва есть, а потом нет? И зачем тогда всђ? Вот и Яшка, хотя и не человек, задумался - зачем он на свете? А сам Ежики - зачем?
Сверху упал тяжелый каштан, колюче прокатился по ноге.
Каштан... Гусенок в помидорных лапотках... ("Что-то все у меня птичьи сравнения: вчера Вороненок, сегодня Гусенок...") Монетка. "Вот она, моя хорошая, в кармашке у пояса. Открыла камеру и сама вернулась... Теперь ты точно будешь моим йхоло. Поможешь мне?"
"В чем?"
"Сам не знаю, в голове каша, как у Яшки... Хоть какой-то кончик найти бы у этого клубка".
Ежики соединил в "Собеседнике" разогнутые контакты дешифратора. Выдвинул на всю длину антенну. На цифровой клавиатуре набрал три ноля и пятерку - вызов общего пункта учебных консультаций. Звякнул сигнал ответа, на экране возникло внимательно-приветливое лицо дежурного учителя.
- Добрый день... Лицеист Матвей Радомир... У меня вопрос по общей теории Космоса.
- Добрый день, рад вам помочь, Радомир... А почему вас нет у меня на экране?
- Я не по общей связи, а через "Собеседник". Я... в парке занимаюсь.
- На лоне природы? Ну что ж... слушаю вас.
- Можно узнать о теории кристаллического строения Вселенной?
- M-м... - Доброе интеллигентное лицо слегка затуманилось. - Зачем вам? Это же далеко за рамками учебных программ.
- Ну и что...
- Видите ли... Это даже не теория. Это одна из устаревших гипотез строения мира. Довольно наивная, давно признанная несостоятельной, исключенная из сферы научных проблем. Ну, скажем, как вечный двигатель... Заниматься ею сейчас - все равно, что возвращаться к вопросу: не стоит ли Земля на черепахе и трех слонах...
- Но если в историческом плане...
- В историческом... Но это за пределами нашего консультационного материала. Свяжитесь с отделом научных гипотез в Информатории. Только, разумеется, не через "Собеседник"...
- Благодарю, господин профессор.
Тот дернул бородкой, отключился.
Ежики отнес в комнату бесполезный компьютер. Потом спустился в столовую. Есть еще не хотелось, но потом, когда захочется, здесь будет полно лицеистов. А ему сейчас не до встреч, не до приветствий и бесед...
Пожевав без охоты (даже не заметил что), глотнув какого-то газированного питья, опять пошел в парк. Мраморный мальчик все так же пытался запустить змея. Бедняга... Ежики двинулся дальше, загребая сандалиями песок аллеи...
- Матиуш! Здравствуйте...
Очки Кантора искрились на солнце. Ежики склонил в лицейском поклоне голову.

- Как вы себя чувствуете, Матиуш?
- Вполне... Благодарю вас.
- На занятия, как вижу, не пошли?
"Как вижу"! Наверняка следил с утра... Спокойно, Ежики..."
- Я сперва пошел в гимназию, но раздумал... Сидел в парке, решал задачки с "Собеседником".
- Похвально... А скажи-ка мне, мальчик, почему тебя вдруг заинтересовала теория кристаллической Вселенной?
Надо было оставаться хитрым. Сдержанным. Ежики, однако, не сдержался:
- Настучали уже?
- Ну право же, Матвей, что за термин... Учитель Бельский сообщил о необычном интересе лицеиста Радомира. Это обязанность любого консультанта.
- А что в моем интересе необычного? - Ежики глянул в сторону, усмехнулся. - У меня же индекс воображения, фантазии всякие. Вчера Якорное поле, сегодня Кристалл...
- Но... м-м... Кристалл - не совсем фантазия. Такая гипотеза на самом деле бытовала. Вот мне и стало интересно: где вы про нее узнали?
- Я... - Ежики смешался. Опустил глаза. Сразу-то ничего не придумаешь...
- Ну, секрет так секрет, - добродушно сказал Кантор. - Дело ваше... - И тоже опустил глаза. - О... а что у вас с ногой?
- Оторвался ремешок.
- Я про колено...
- Стукнулся где-то. Прошло уже... - И опять не выдержал: - У меня привычка лупить ногой по неподходящим предметам
Кантор проглотил и это.
- Сходите к доктору Клану.
- Ну вот, из-за болячки ходить в медпункт.
- Я все-таки прошу вас...
Ежики поглядел в очки. И сказал, что думал (наплевать!):
- Вас интересует не нога моя, а голова. Чтобы доктор Клан проверил, не свихнулся ли я совсем.
- Радомир... Я знаю вашу антипатию ко мне, хотя и не понимаю причин. Однако есть же нормы приличий и лицейской этики...
- А я не соответствую, да? Но я сюда и не просился... Почему я не могу жить дома?
- Вот в чем дело! Понимаю. Но я не виноват... Хорошо, я сегодня же сделаю очередной запрос Комиссии.
"Сделаешь ты..."
- А к доктору все-таки зайдите, Матиуш, не ершитесь. Я вас умоляю.
Не пошел он к доктору Клану. Тот своей врачебной властью (с которой не поспоришь!) уложит, чего доброго, его в тихую палату. У тебя, мол, мальчик, нервное перенапряжение... Пока такого не случилось, подальше от лицея! И вообще, почему он, Матвей Юлиус Радомир, боязливо медлит? Давно уже мог бы оказаться там!
Это "там" все равно есть! Лишь бы неведомые силы не закрыли к нему путь...
Все как в прошлый раз. Хвостовой вагон - сперва почти пустой, потом пустой совершенно. Шуршит вентиляция, воздух шевелит рубашку и волосы. Успокаивает?

- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Малый ипподром...
"Скорее же, мама!"...
- Следующая станция - Магазин "Радуга"...
- ...Дом капитанов...
- ...Отель "Кочевники"...
- ...Эстакада...
- ...Солнечные часы...
"Не обмани меня! Ну, пожалуйста!!"
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Якорное... поле.
6. КРОНВЕРК. ЧЕРНЫЙ ТЕЛЕФОН
И здесь было все как вчера. Знакомо-знакомо, словно Ежики приехал сюда не второй раз в жизни, а тысячный.
Поезд ушел. Ежики медленно и с облегчением оглянулся еще раз. Страх и напряжение оставили его. Он чувствовал себя как человек, наконец-то укрывшийся от неясных тревог и угроз за стенами прочного дружеского дома.
Светило окно.
Хлопая сандалией с оторванным ремешком, прихрамывая, подошел Ежики к окну. Приласкал глазами старую модель. Ой, здесь была новинка. У точеного столбика подставки лежал на песке стеклянный шар! Зеленый... Из тех, какими играли вчера? Едва ли. Этот был оплетен сеткой из волокнистого троса. Было в нем что-то знакомое, где-то уже виденное. И Ежики вспомнил: в кино про рыбаков! Такие стеклянные шары в сетках служили в старину поплавками для сетей... Но ведь они были пустые, легкие, а этот - литой! Вон, даже пузырек виден в толще стекла... А, понятно! Такие подвешивались к нижнему краю сети. Грузила...
Эта маленькая догадка почему-то обрадовала и еще больше успокоила Ежики. Он постоял, тихо улыбаясь, покачал коленом якорную цепь (касание холодного металла прогнало остатки надоевшей боли). И неторопливо пошел к выходу на лестницу. Там оглянулся, еще раз посмотрел на корабль за Т-образным переплетом...
На лестнице на сей раз не оказалось никаких находок. Ежики без задержки выбрался на свет.
...Неужели он так долго ехал сюда по Кольцу? Из лицея ушел он сразу после полудня, а здесь, похоже, близок был вечер. Как вчера, светило из-за облаков невысокое чистое солнце. И опять - вместо липкой жары - прохлада с запахом воды и травяного сока. Те же седые от одуванчиков пригорки, те же якоря. Пусто. Тихо. Знакомо...
Ежики пошел к площадке, где вчера играл с ребятами. Сандалия болталась. Ежики разулся, оставил сандалии на приметной глыбе ракушечника с врытым в землю метровым якорем-кошкой. Трава под ступнями оказалась мягкой и теплой. А парашютики семян так же, как и накануне, повисали в неподвижном воздухе.
На площадке с лунками никого не было. Ежики огорчился, но только чуть-чуть. В конце концов, никто не знал, что он придет, никто не обязан был ждать.
Может, и лучше, что никого пока нет. Будет время поразмышлять, о чем он спросит ребят и как объяснит свое вчерашнее бегство...
А как объяснить? Разве расскажешь почти незнакомым людям, что на душе? И какая там живет маленькая, но неистребимая тайная надежда...
Но беспокойства у Ежики не было. Неторопливо, почти бездумно сел он у края лужайки, прислонился спиной к упругому кусту сухого репейника... Солнце сквозь стебли мягко светило в затылок. А на северо-востоке висела в бледной синеве большая, но слабо различимая луна. Полная на две трети. "Лицо" ее было похоже на портрет человека с распухшей щекой. Это называется, кажется, флюс. Раньше так распухали щеки у тех, кто не лечил зубы. Ежики смотрел старую кинокомедию про дядьку, от которого ушла невеста, потому что он показался ей трусом: не хотел идти к дантисту, и ему перекосило физиономию... А Ежики пошел бы, если в зуб - не безболезненным лучом, а стальным сверлом? Бр-р - плечи передернуло холодком...

А ведь и в самом деле зябко. Особенно после городской духоты. Рубашка невесомая, на голое тело... Сколько же так ждать? Ежики вытянул шею, глянул вокруг... Вздрогнул. Показалось - за кустами чертополоха человек.
Нет, это на торчащей из травы балке висела его капитанка!
Ежики вскочил, подбежал. Кто-то повесил капитанку на изъеденный червями дубовый шток скрытого в траве якоря. Ежики схватил ее за капюшон. Всегда такая легонькая, капитанка сейчас потянула руку вниз. Что-то увесистое лежало в кармане!
Ежики с натугой вытащил из самого большого, бокового кармана стеклянный шар.
На этот раз шар был бесцветный. Разве что с чуть заметным намеком на зеленоватость. Чей-то подарок? Напоминание? Намек?
Перекладывая шар из ладони в ладонь, Ежики натянул капитанку. Снова стало уютно, тепло на Якорном поле. Ежики вытянул руку, глянул сквозь шар на белый свет. Мир перевернулся, выгнулся в этой большой капле, сделался маленьким. Но остался в шаре целиком: седое от одуванчиков поле с якорями, небо с ватными клочками облаков, красная полоска - кирпичный кронверк. И две искры: поярче - солнышко, побледнев - луна. Ежики смотрел, пока не устала рука. Потом глянул на шар вблизи.
Пальцы сквозь выпуклое стекло казались громадными. Рисунок на коже - как рельефный узор на подошвах кроссовок. Вот это увеличивает! Ежики поразглядывал ноготь, волоски на запястье, ткань капитанки (она превратилась в рогожу). Пуговицу, ставшую громадной, как блюдце... Сорвал травинку с крошечным, не больше песчинки, цветком. Цветок показался орхидеей...
Ежики подумал: что бы еще поразглядывать? И вспомнил - монетка!
И перепугался: не потерял ли?
Нет, она была на месте, в кармашке у пояса. Ежики положил ее на ладонь, под шар. Прижатая к стеклу часть виднелась четко, а края терялись в размытой глубине. Пошевеливая шаром, Ежики видел то большой глаз мальчишки, то вздернутый нос, то ухо - величиной, как у настоящего человека. То кольца волос на затылке... Потом вдруг показалось, что маленький Хранитель может обидеться на такое бесцеремонное разглядывание. И Ежики перевел фокус на буквы... "Фрее стаат Лехтенстаарн..." "Свободный город Звездосвет". Где он такой? Сейчас, наверно, и нет его на Земле... А как называлась денежка? Десять - чего? Копеек, грошей, франков, пенсов? Зерен, колосков?..
Зернышки колоска были под стеклом каждое с ноготь. Усики - толщиной с карандаш. А на цифрах - борозды - следы царапин от Яшки... Ежики приставил монетку к шару ребром. Он думал - край гладкий. Но с широкой, как обруч, желто-белой полосы смотрела сквозь стекло выдавленная в металле буква "N"...
- Ан веек нект штеен нект гранц фор фреенд...
Корни старых северных языков потолкались в памяти, подсказали перевод: "Не стой на пути, нет границ для свободных..." Или "для дружных"?.. Или вообще совсем не то?
Как бы ни переводились древние слова, к Ежики они отношения не имели. Может быть, это была поговорка жителей вольного города. Или девиз Хранителей... Но ведь можно понять и так: "Не останавливайся на Дороге, шагай через Границу свободно"!
Что такое Дорога, Ежики знал. Она привела его сюда и теперь снова тонким звоном запела в нем. А Граница?.. Ребята вчера сказали - здесь застава. Именно у границ бывают заставы...
Он бегом отнес шар к ракушечной глыбе, положил рядом с сандалиями. Монетку сунул в нагрудный карман капитанки - легче проверять, на месте ли. И кинулся к тускло-оранжевому кронверку, что дугой раскинулся за пригорками, на краю Поля...
Прежде всего, если никого не встретит, надо подняться на башню. Рэм говорил: с башни виден город. И можно будет наконец сообразить: в каком же квартале мегаполиса это Якорное поле?
Вблизи кирпичные стены с окнами вовсе не казались приземистыми. А башня стала совсем высоченной. В ней был арочный проход с воротами из решетчатого железа. На них висел кованый средневековый замок. Но в левой створке ворот оказалась калитка - тоже из железной решетки с завитками. Ежики осторожно пошатал ее. Петли завизжали, калитка отошла.

Под кирпичными сводами было сумрачно и неуютно, даже мурашки побежали. Шумно отдавалось дыхание. В конце прохода видна была серая, из валунов, стена, из нее торчали ржавые петли (наверное, для факелов). Идти туда не хотелось, да и незачем. Нужно было на башню. Ежики потоптался, зябко поджимая ноги. И увидел справа и слева, в кирпичной толще, узкие двери. Обе они были приоткрыты (железные створки даже в землю вросли).
В таких случаях для Ежики не было вопроса, в какую сторону идти. В любой игре или когда бродил по незнакомому саду или среди запутанных улиц, если приходилось выбирать дорогу, он сворачивал налево. Мама говорила, что это у него с рожденья запрограммировано: всегда поперек, всегда против часовой стрелки. И сейчас он, конечно, шагнул в левую дверь.
Потянулась наверх лестница - почти в полной темноте, среди тесных кирпичных стен. Ежики насчитал сорок две ступени и четыре поворота, когда забрезжил свет. За аркой открылся широкий коридор с окнами на две стороны. Он плавно изгибался.
Коридор явно уводил от башни, но иного пути не было. Не спускаться же обратно. Ежики осторожно пошел по холодному чугуну плит. Их рельефный рисунок впечатывался в босые ступни. Под высоким сводчатым потолком шепталось эхо. Изогнутые балки перекрытий поднимались от пола между окнами и на потолке сходились стрельчатыми арками.
Слева светило в узкие окна совсем уже низкое солнце. И видны были все те же пригорки, деревья вдали и небо. Никакого города. Справа - тоже небольшие холмы, но слабо различимые. Небо стало там совсем вечерним, и луна теперь сделалась гораздо заметнее - розовая, выпуклая.
Странно все это было: слева почти день, справа почти ночь. И этот коридор - будто внутренность дракона с ребрами. И полное безлюдье...
Тревожное замирание стиснуло Ежики. Такое же случалось, когда он забирался в старые подземелья с надеждой отыскать редкости и клады. Но там он был не один и к тому же точно знал, где он.
А здесь? Зачем он сюда попал, куда идет?
Желание повернуть назад, помчаться прочь стало упругим, как силовое поле. Он остановился. Уйти?.. А там, сзади, что? Лицей, прежняя жизнь. Вернуться в нее, ничего не узнав? Но... маленькая надежда, о которой он боится даже думать... она тогда исчезнет совсем.
И кроме того, что написано на ребре монетки! "На Дороге не останавливайся! Через Границу шагай смело!" Ну, пусть не совсем так, но смысл такой!
Ежики ладонью прижал карман с монеткой. То ли ладонь была горячая, то ли сама монетка нагрета - толчок хорошей такой теплоты прошел по сердцу. И Ежики зашагал быстрее. Не бесконечен же путь! Куда-нибудь приведет!
Коридор привел в квадратный зал с потолком-куполом. Там, в высоте, тоже сходились ребра перекрытий. Окна были круглые, небольшие, под верхним карнизом. На тяжелой цепи спускалась черная (наверно, из древней бронзы) громадная люстра без лампочек и свечей. Она висела так низко, что, если подпрыгнуть, достанешь рукой.
Ежики подпрыгнул - сердито, без охоты. Из чащи бронзовых загогулин вылетел воробей! Умчался в разбитое окно.
Ежики присел на корточки. Отдышался. Потом сказал себе: "Не стыдно, а?" Но сердце еще долго колотилось невпопад...
Потом он успокоился. Прислушался... И в него проникло то полное безлюдье, которое наполняло все громадное здание. Мало того, и за окнами - далеко вокруг - не было ни одного человека. Ежики теперь это чувствовал и знал точно. Даже всяких духов и привидений (если допустить, что они водятся на свете) здесь не было.
Нельзя сказать, что это открытие абсолютного одиночества обрадовало Ежики. Но и бояться он почти перестал. Из квадратного зала он вышел в другой коридор, короткий, окнами к солнцу (оно уже висело у самой холмистой кромки, среди длинных облачных волокон)... Потом была на пути небольшая круглая комната с неразборчивой мозаикой на стене и овальным окном в потолке. После нее запутался Ежики в тесных темных переходах и на гулких винтовых лестницах (вверх, вверх!). И снова коридор. Теперь окна - в сторону ночи. Именно ночи, потому что небо там уже зеленое, а луна светит, как фонарь. И на полу (теперь, кажется, деревянном, теплом) - полосы от окон.

Снова стало страшно: как он выберется отсюда, как найдет дорогу в темноте?
"А зачем тебе дорога назад? Тебе нужна просто Дорога..." И монетка опять зазвенела в нем тихонько и обещающе: что-то будет впереди...
Впереди, когда коридор плавно повернул, засветилась острой желтой буквой "Г" приоткрытая дверь. Засветилась, отошла без звука.
В пустой и просторной комнате без окон горел у потолка матовый шар-плафон. А напротив двери висели часы. Старые, музейного вида, в резном деревянном шкафчике, со стрелками и римскими цифрами на белом круге. Они по-домашнему щелкали, качая медным маятником. Но показывали они чепуху: десять минут четвертого.
А который час на самом деле?
Ежики не носил часов. Там, где он жил, гулял, играл, табло и циферблаты были на каждом углу, на каждой стене. Зачем таскать на руке браслет? Но здесь, в кронверке, время перепуталось, как перепутались лестницы и коридоры... А может, уже глубокая ночь?
Ох и переполох в лицее!
Но эта мысль его не испугала. Скользнула и ушла. Хуже было другое. Мало того, что он, как в дремучем лесу, заблудился в пустой крепости. Он заблудился во времени... А может, он вообще уже не на Земле?
Зацепиться бы хоть за что-то привычное, знакомое, прочное... Он зашарил глазами по голой, с трещинами штукатурке, по полу... И увидел то, что не замечал до этой секунды.
У стены, прямо на расколотых паркетных плитках, стоял черный переговорный аппарат. Да, телефон. Такая штука с трубкой и дырчатым диском, чтобы крутить его и набирать номера. Похожие аппараты есть в Старом Городе, где всђ, как в прошлых веках: кино, кафе, автомобили старых марок. Даже лошади с экипажами. А из будки с телефоном каждый может позвонить домой или знакомым - как из прошлого века! Ежики, когда гулял с мамой в этом городе-музее, сам звонил Ярику!
Ежики сел на корточки у телефона. Зачем-то оглянулся. Взял трубку. По-комариному запищало в наушнике. Действует! Значит, можно хотя бы узнать время!
Диск поворачивался с трудом, срывался, аппарат елозил по паркету. Ежики стиснул трубку между коленями, левой рукой прижал телефонную коробку к полу, палец правой снова сунул в отверстие диска. Повернул с натугой: ноль... ноль... один... Прижал к уху трубку.
Комар в наушнике уже не пищал. Там была большая прозрачная тишина пространства. Вдруг в ней что-то щелкнуло.
- Ежики... - сказал близкий, очень знакомый голос ("Ешики"!). - Ешики, это ты?
Он задохнулся. Оглушительно застучали старые часы. Но сквозь этот стук донеслось опять:
- Ешики, это ты, малыш?
- Да... - выдохнул он со всхлипом.
- Ешики... В дверь налево, потом лестница на третий этаж. Там комната триста тридцать три. Беги, малыш, беги, пока светит луна...
Оглушающий звон опустился на него... Нет, это опять звенит в наушнике! Ежики бросил трубку. Метнулся... Дверь налево...
О, как мчался он по лестнице, по коридору, сквозь полосы бьющей в окна луны! Он рвал эти полосы ногами и грудью, рвал воздух, рвал расстояние!.. Но где же хоть одна дверь? Где?!
Наверно, здесь не третий этаж! Надо вверх!.. Какие-то ступени в темноте, круглый поворот стен, пол идет наклонно, все выше, опять поворот... Прогудел под ногами металл невидимого решетчатого трапа над пустотой. Потом - р-раз! - и пустота эта ухнула, раскрылась впереди, сжала грудь.

Нет, он упал не глубоко, с высоты не больше метра. И не на камни, на упругий пластик. Вскочил. Было пусто, темно, гулко. Лишь далеко где-то сочился лунный свет.
Куда бежать?
И тогда Ежики закричал в горе и отчаянье:
- Мама, где я?!
Щелкнуло в темноте. Мягкий мужской голос (явно из динамика) сказал:
- Что случилось?
- Где третий этаж?!
- Здесь третий этаж.
Пустота налилась розоватым светом. Круглый вестибюль и - двери, двери, двери... Над одной бьются, пульсируют стеклянные жилки цифры: 333.
Ежики задохнулся опять, со стремительного разбега ударился о дверь, откинул ее...
В белой комнате за черным столом сидели Кантор, незнакомый человек и доктор Клан.
Темно стало.
Ничего не стало...
7. АУТОТРЕНИНГ ИТТОВ
- ...И когда они поймут, что секрет в темпоральной направленности кольца...
- Понять - не значит справиться...
- Справятся и с этим, уж коли сделали заставу. И превратят тамбур в туннель. А точнее, в проходной двор...
- Тише, прошу вас...
- Тише или громче, какая разница... Вы говорили, там пустыня, редкие поселки на уровне позапрошлого века и всего несколько сотен людей, нет ни одного инженера. А они вон что отгрохали.
- Всегда можно ошибиться, если имеешь дело с Сопредельем...
- Это верно. А мальчик вот не ошибся. Ухватили в последний миг. И какой ценой! Генеральная блокада ради одного мальчишки...
- Тсс...
- Да бросьте вы!..
- Мне показалось, что он пошевелился.
- Это осела подушка... И потом, что он поймет, если даже услышит?
- Но вы уверены, что все-таки не услышит?
- До утра он будет спать как убитый. Это даже не сон, а кома. Вернее, состояние, близкое к ней... А в потолке к тому же гипноизлучатель...
"Фиг вам, а не излучатель, доктор Клан... Воины-итты не теряют сознания надолго. Они могут лежать, как окоченевшие на песке трупы, но слышат всђ, и голова у них ясная..."
- ...Сам готов свалиться как мертвый. Я истратил энергии, наверное, не меньше, чем все наши накопители...
- ...Которые теперь пусты.
- Теперь это не страшно. По крайней мере некоторое время. Мы поставили заслон.

- Надолго ли...
- На третьи сутки грань выйдет из меридиана. До следующего цикла у нас полгода.
- И вы уверены, что сумеем накопить энергию?
- Правительство поможет. У нас там свои люди.
- Есть свои, а есть и...
- Ну, ей-богу же, доктор, ваш скепсис хорош, но в разумных дозах.
- Это не скепсис, любезный Кантор. Уже не скепсис... Боюсь, что это общее фундаментальное неверие.
- Вы сошли с ума...
- Благодарю.
- Но в конце концов... капитан-резидент Клан! Вас тем не менее никто не освобождал от выполнения обязанностей.
- А я и не уклоняюсь, как видите, любезный консул...
"Кто? Святые Хранители, кто?!"
- ...Не уклоняюсь. Но смысл?.. И вам ни разу в вашу безусловно талантливую голову не приходила мысль, что Идея порочна изначально?
- Нет! Не приходила! Такая мысль несовместима с командорским обетом, который мы все давали и нарушение которого...
- Ну, давали, давали... Обет прекрасен, Идея благородна - Всеобщая Гармония Мира... А почему мы приняли на себя роль носителей абсолютной истины? Почему Гармония в нашем понимании должна быть Гармонией, приемлемой для всех?
- С точки зрения бронтозавра или каннибала с Пальмовых островов, она, безусловно, смотрится иначе...
- Не ящеры и не каннибалы восстают против глобальных экспериментов. Помните идеологов Мыслящей Галактики? Как начался их крах... Кстати, тоже на Полуострове, хотя и не похожем на наш. И... о Господи... раньше-то как-то и не думал: первым поднялся лицей. А уж потом по шло по меридиану...
- Если делать столь наивные сопоставления... Вы устали, доктор.
- Не надо так, мон женераль. Я врач, гуманитарий, штатский человек, но тоже офицер общины и...
- Все мы гуманитарии...
- ...и позволяю себе уставать не больше других. Но мое офицерство, надеюсь, не лишает меня права анализировать ситуацию?
- Анализируйте, ради всех святых. Но при чем здесь эти... с Мыслящей Галактикой? Они были даже не люди.
- Ну ладно! А Западная Федерация? Ближайшее Сопределье... Крах машинной системы никому ничего не доказал?
- Работа громадна, доктор. А слепых случайностей масса...
- Это не случайности. По крайней мере, есть одна закономерность: первыми поднимаются дети. Существа с незамутненной психикой и не растерявшие бескорыстных чувств. И как правило, ничего с ними нельзя сделать.
- Но мы ничего и не делаем с ними! Там с ними воевали, а мы - наоборот.
- А мы воюем с их родителями. Вышвыриваем их в сопредельные резервации и... чем это лучше убийства?
- Не говорите глупостей! Убийство несовместимо с постулатами командорства... Тем более что нельзя исключать гипотезу о реальности некротического поля, дающего вспышку в момент гибели. Чуткие нервы наших вундеркиндов могут уловить ее...

- Но мы все равно внушаем детям, что родителей нет...
- Это не одно и то же... И кто виноват, что такова природа?
- При чем здесь природа?
- Я имею в виду, что свойства таких детей активизируются именно при ощущении некомфортности, одиночества. Видимо, это защитная реакция детства... А в привычной жизни, при родительской ласке эти таланты обычно спят.
- Ну да, мутанты на почве сиротства... Господи, и я, врач, оказался соучастником. Да если бы...
- Но это в их же интересах! Выросшие, с окрепшими способностями творить необычайное, они станут вершителями судеб Мира!
- Или рычагами тех, кто хочет этим Миром вертеть?
- Что с вами, доктор? Вы кого имеете в виду?
- Да не вас. Вы все-таки лишь консул...
- Но подозревать высших командоров... И потом, почему вы решили, что наши мальчики, когда вырастут, позволят себе стать чьими-то рычагами? С их-то способностями!
- Несмотря на способности, мальчики ущербны... Да, не удивляйтесь. Мы растим экстрасенсов и гигантов телекинеза, надеемся открыть среди них суперталантов, умеющих шагать через грани и бороться с темпоральным потоком...
- Кажется, уже открыли одного. На свою голову...
- Да... Пичкаем мальчика науками и категориями морали, а сами украли у него главное: дом и маму...
"Мама!"
"Ежики... Тихо, Ежики, тихо, родной. Иначе это просто опасно..."
"Я - тихо... Только давит, наваливается сон. Видно, все-таки это излучатель..."
Итты от колючих лучей космоса закрывались медными плоскими щитами. Жесткое дыхание звездного неба бессильно перед заговоренным металлом... Нет щита? Есть монетка в нагрудном кармане капитанки. Она растет, превращается в тяжелый диск, давит на грудь... Ничего, зато - щит... Хранитель Итан, спаси мальчика Ежики, спаси от врагов, как спас тебя от копья твой братишка... Помоги все услышать и понять...
- ...Нарушаем самый естественный закон: привязанность к матери. И природа все равно отомстит нам за нарушение естества.
- Она давно уже мстит. Не нам, а человечеству... Естество, извечный закон! Что же тогда, любезный доктор, тысячи матерей бросают детей, спихивая их в приюты, благотворительным общинам и электронным нянькам? А отцов вообще не сыщешь... Кто ломает установки природы?
- Бросают, да... А дети с этим смириться не могут. Значит, закон все же есть.
- Закон развивается, как и все на свете. Будущим детям нужны не родители, а наставники. И мы призваны нести этот крест. Вы добровольно приняли заповеди Командора и...
- А что общего у этих заповедей с нашими методами? Первый Командор дал сжечь себя, чтобы спасти для детей их матерей-заложниц... Элиот Красс парусником таранил стальной броненосец, чтобы тот не разрушил мирные дома на побережье...
- Красс не был командором в полном смысле. И кроме того, он сам увел мальчишку из семьи, заменив ему отца и мать. Как мы...
- Отнюдь не "как мы". Он хотел вернуть мальчика домой, но Реттерхальма уже не было... А капитан Глас! Его изрешетили на шоссе за то, что он вернул десятилетнему мальчику родителей! Жив он остался чудом...

- Но он авантюрист, а никакой не капитан! Бывший клерк, свихнувшийся на дешевых киносериях! А его "Белые гуси" давно порвали с командорством.
- Сами они так не считают... Тут как смотреть: они порвали или мы?
- Они отрицают генеральный тезис!
- Тезис о том, что главная задача командоров - спасать особо одаренных детей? Глас просто вернул тезису изначальный смысл: надо спасать страдающих. Так и делал Первый Командор... А то, что у обиженных судьбой детей чаще бывают яркие вспышки нервных сил, это уже второй вопрос...
- Гм... Прежний Командорский круг объявил бы ваши взгляды ересью...
- На костер доктора Клана!
- Не те времена... Однако с чего вдруг... такой поворот в ваших взглядах?
- Не вдруг... хотя и на старости лет. Я вечный холостяк, милый Кантор, а в детстве с младенчества жил у чужих людей или в казарме... К тому же я хирург, а милосердие хирурга - штука суровая, не до сантиментов. Тем не менее, человеческое когда-нибудь все равно прорастает... Впрочем, не у каждого, наверно...
- Хотите сказать, что я этой опасности лишен?.. А между прочим, вы видели, что я чуть не схватил сердечный приступ из-за мальчишки.
- Из-за страха, что он уйдет...
- Это вы зря. Я искренне привязан к нему.
- Возможно... Возможно, вы к нему привязаны по-своему...
"Кантор-то? Смешно даже..."
И стало в самом деле смешно. Не веселый смех, а так, нервное дерганье губ. А тут еще словно мохнатая муха пошла по босой ступне... Откуда мухи в стерильной палате доктора Клана?.. Опять идет. Сил нет, до чего щекотно!
Ежики дернул губами, дрыгнул ногой. Не то промычал, не то простонал - будто пришел в себя сию секунду. И сразу сквозь ресницы увидел над собой два лица: худое, офицерское - доктора, круглое, очкастое - Кантора.
- Как вы себя чувствуете, Матиуш? - Это Кантор. И он же шепотом доктору: - А вы говорили - до утра...
Доктор - тоже одними губами:
- Уникальное дитя...
Кантор наклонился ниже:
- Матиуш... вы меня слышите?
"Давай, Ежики, держись. Хитри. Это твоя война..."
- Слышу... только плохо... Почему я здесь? Это клиника?
- Вы не совсем здоровы... Вы все помните, что с вами было?
Он все помнил. Правда, сквозь тусклую серую тяжесть - она обволакивала голову. И потому воспоминание было чужим, отстраненным. Словно кто-то другой, не Ежики, слышал в телефоне голос, а потом рвался на зов по темным лестницам и лунным коридорам... Наверно, излучатель все-таки сработал, хотя и не совсем.
Но все равно... держись, Ежики.
- А что... со мной было?
- Вас подобрали в поезде, в пустом вагоне. Вы... не то спали, не то...
"Ага, значит, будет втолковывать: ты поехал по Кольцу и там от своих воображаемых приключений потерял сознание... А капитанку я тоже нашел в поезде?"

- Так, значит, вы ничего не помните?
Ежики медленно (и будто со смущением) пожал плечами.
- Почему?.. Поезд помню... А еще где-то сандалии бросил, в траве. Одна хлюпала без ремешка...
- Это, наверно, в парке. Еще до поезда...
- Может быть...
"Нет, не может! Кто пустит босого пассажира на эскалатор большой станции? Там контролеров понатыкано у каждого входа - и электронных, и живых!"
- Ох, мальчик, мальчик...
- А что такого? Нельзя прокатиться по Кольцу?
- Но я же просил: не надо этого делать хотя бы несколько дней... Впрочем, не будем сейчас... - Он глянул с мягкой укоризной и опустил очки: мол, с больного, с пострадавшего, какой спрос.
Ежики тоже продолжил игру: упрямо поджал губы - ослабевший, но капризный мальчик. Вроде бы и чувствует, что виноват, а признаться не хочет.
- Вы можете подняться?
Ежики уперся в подушку локтем, сел.
- Вам надо принять ванну, переодеться в пижаму... Доктор, позовите сестру, чтобы помогла мальчику.
- Еще чего! - Он быстро встал. Покачнулся вполне натурально. - Я сам...
- Не надо ванну, это лишняя суета, - усмехнулся доктор. - Пусть валится так и спит сколько влезет. Лучшее лекарство...
- Да, но... взгляните на его ноги.
- Ну и что? Ни один мальчишка на свете не помер оттого, что лег спать с немытыми пятками.
Ежики, сердито сопя, переоделся в невесомую голубую пижамку. (Все, голубчик, теперь ты арестант. Одежду Кантор, конечно, заберет.) Незаметно он выхватил из кармана капитанки монетку, спрятал в кулаке. Потом забрался в стерильную прохладу больничной постели. Натянул простыню до глаз. Все тем же больным и капризным тоном сказал доктору:
- Здесь потолок излучает, я чувствую. Выключите. Я и так усну.
Доктор кивнул:
- Чуткий ребенок... Я выключу, не волнуйся.
Они встретились глазами - мальчишка и старый хирург. И Ежики увидел, что доктор его отлично понимает. Знает, что Ежики все помнит.
- Идемте, господин ректор.
Ежики глянул вслед, на седой затылок и прямые военные плечи доктора.
"А вот возьму и спрошу его завтра обо всем прямо! Он такой... наверно, не соврет..."
А пока надо было выгнать из головы серую давящую муть, разобраться, вспомнить все по порядку, ясно... "Ежики... Беги, малыш, беги, пока светит луна..."
Это смоделировать нельзя. Значит... Что значит?..
Но вязкая усталость навалилась тяжело и властно. Или сказалось все недавнее, или кто-то не выключил излучатель. Ежики дернулся, чтобы скатиться с кровати, из-под лучей. И не смог. Последнее, что почувствовал, - муху, которая опять шла по ступне.

Он проснулся около полудня. Вялый и спокойный. Но в глубине души - решительный. Сразу стал ждать доктора Клана. Но сперва пришла сестра Клара - веселая, с веснушками. Прикатила на столике какую-то тертую еду и сок. Щелкнула Ежики пальцем по носу.
- Выспался, бродяга? Встать можешь? Или помочь тебе... во всех делах?
Он сердито вскочил. За окном было пасмурно. Может, осень начинается? Да нет, это серый светофильтр...
- Сестра Клара, уберите там, с окна... Придумали тоже...
- Если больной скандалит, значит, дело идет на поправку...
Сидя на постели, он безучастно сжевал больничный завтрак. Темная и гулкая, как коридоры кронверка, тревога опять нарастала в нем... Пришел врач. Но не Клан, а молодой, с желтой аккуратной бородкой. С ним ассистент - чернявый и молчаливый.
- Ну, юноша, как дела?
- А где доктор Клан?
- Прихворнул.
"Все ясно".
- Нигде ничего не болит?
- Бока болят... Отлежал.
- Эт-то не смертельно...
"Они все добрые. Все ласковые... И вязнешь, как в сладком киселе..."
- Что снилось?
- Не помню... Я не понимаю: зачем меня здесь держат?! Я здоровый...
- Э, голубчик! Мы, врачи, все эгоисты. Мы тоже хотим работать. Ни одного больного в лицее за все лето, и вдруг - такой подарок. Дайте нам попрактиковаться на вас с недельку...
- С недельку?!
- Ну, пару дней... Коллега, сперва датчики, потом инъекция и массаж...
Мягкие пальцы, жужжание массажера... Полудремота... И опять уходит, сглаживается острая зыбь тревоги... Нельзя, чтобы уходила! Воины-итты, на помощь!.. Марсиане сдвигают над мальчиком щиты. Темная изнанка щитов - как сумрак той круглой комнаты, куда он сорвался с трапа. "Мама, где я?!"
- Что с вами? Беспокоит?
Итты не выдают ни мыслей, ни чувств. По крайней мере, истинных...
- Ничего. Ноге почему-то щекотно. Будто муха...
- Это бывает. Коллега, смените частоту...
Под вечер пришел Кантор.
- Как самочувствие, мальчик?
- Они задавили мне голову этим излучением...
- Да не выдумывайте, излучения нет. А голова... что поделаешь, это, Матиуш, видимо, от нервов и перегрузки... Доктор говорит, что вам полезно было бы полежать в клинике Института психотерапии у профессора Карловича.
- Какой доктор? Клан или... этот?
- Оба...
- Никуда я не поеду! Они там постараются... вместе с вами! Вы хотите, чтобы я все забыл!

- О чем вы?
Ох, Ежики! Ты же на тропе войны. Где хитрость, где сдержанность? Где итты, которые не ведают слез?
- Вы знаете о чем! О Якорном поле!.. Вы думаете, я ничего не помню? Как вы... там...
- Вы опять о своем. А я-то надеялся, что все позади... Ну, хорошо, хорошо, в любом случае плакать не следует...
- Не поеду я в клинику! Хоть силой волоките!
Кантор встал. Сказал сухо:
- Я и не настаиваю. Это будут решать ваши родственники... Вашей... э... тетушке разрешено опекунство, и через три дня вы можете отправиться домой.
Ежики откинулся на подушку, рукавом пижамы отер мокрое лицо. Вот это новость!.. Хотя... удивление и радость все равно где-то позади главного. Позади воспоминания о кронверке. О ловушке...
- ...Только не делайте вид, что это для вас новость, - с упреком говорил Кантор. - Направляя жалобу во Всемирный Комитет по охране детства, вы ведь ждали именно такого ответа, не так ли?
- Во Всемирный... Я не...
- Боже мой, но зачем вы сейчас-то обманываете? Если не вы, то кто? Я туда не обращался, считал, что бессмысленно, дело увязнет в инстанциях... Тетушка тоже... А тут сообщение: жалоба лицеиста Радомира на якобы вопиющее ущемление его интересов и прав... Когда во Всемирный Комитет жалуется мальчик, они работают молниеносно. Надо же показать всему свету чуткость и оперативность... - Кантор был явно раздосадован.
Ежики молчал, соображая.
- Вы ведете себя так, будто и в самом деле ни при чем, - уязвленно сказал Кантор. - А зачем отпираться? Подавать жалобы - право любого человека, к вам не может быть никаких претензий... Разве что одно: окольный путь, который вы избрали... Надо же додуматься! Так рассчитать схему связи и воспользоваться линией Всеобщего Информатория! Честное слово, я восхищен.
"Яшка... Родной мой Яшка, спасибо тебе!"
- Ну, слава Богу, вы улыбаетесь... Действительно, можно гордиться такой выдумкой. Я давно знал, что вы подключаете "Собеседник" куда не следует, контакты там совершенно разворочены...
- Вы и это выследили, - сказал Ежики с пренебрежительной ноткой.
- Странный упрек, Матиуш. О своих воспитанниках я обязан знать все.
"А знает он, как я его ненавижу? И боюсь... Нет, не боюсь, но..."
Опять вернулось ощущение непонятной опасной игры вокруг него, Матиуша Радомира. Как при вчерашнем подслушанном разговоре. Нет, не игры...
- Господин Кантор, извините, я устал...
- Ну... хорошо, мальчик. Извини и ты, я был резок. Мы потом еще побеседуем, ладно?
Кантор не ушел - выплыл. А Ежики стал думать о Яшке. О замечательном друге Яшке, который пустил в Кантора и в местную Опекунскую комиссию такую торпеду!
"А я про тебя совсем забыл. Прости... Ты мне и снова поможешь, верно? Вдвоем-то мы во всем разберемся..."
Так он думал весь вечер. До позднего, самого подходящего часа.
8. "Я - ЗВЕЗДА". ЖЕЛТОЕ ОКНО
В прихожей больничного блока дежурила опять сестра Клара. Читала книгу у зеленого абажура. От света лампы веснушки Клары казались частыми и темными. Чуткая была сестра, сразу подняла голову:

- Ты что не спишь, Мати? Болит что-то?
- Да не... - Он подошел к столику. - Сестра Клара, можно мне на минутку в парк?
- Мати, ты с ума сошел?
- Ну, мне очень надо... Пожалуйста...
- Доктор говорил, чтобы никуда... И господин Кантор.
- Но они же не знают, как мне надо.
- Ночью... Что за фантазии?
- Да не фантазии... - Он смущенно переступил на теплом пластике. - Понимаете... У меня там йхоло. Зарыто под старым дубом. А сегодня - срок взять его. Так полагается, а то оно силу потеряет...
Сестра Клара не так уж давно была школьницей. Знала, что если речь идет о йхоло, о связанных с ним обрядах и секретах, дело это серьезное.
- Ох, Мати... Господин Кантор очень строго говорил, что...
- Да он боится, что я опять рвану на Кольцо! А куда я вот так-то?! - Ежики дурашливо поддернул пижамные штаны, опять потоптался.
- Говорят, ты уже гулял босиком...
- Но не в этой же арестантской хламиде!
- Ох... я не знаю...
Ежики сцепил два мизинца:
- Вот! Двумя кольцами клянусь - через десять минут приду обратно.
Такими клятвами не шутят, это Клара тоже знала.
- Но... неужели нельзя подождать до утра? Темнотища же в парке...
- А вы дайте ваш фонарик.
- Ох, Мати, - снова сказала Клара. И дала фонарик, с которым дежурные сестры обходят ночные палаты.
Очень старое, построенное в духе классицизма здание лицея левым крылом с маленьким боковым фасадом выходило на тихую улицу Бакалавров. А с трех сторон окружал его парк. Ежики вышел через больничный служебный вход, с тыльной стороны. Окно, ведущее в подвал, было недалеко. Ежики пробрался через лопухи и белоцвет. Потянул решетку...
Влажная ночная зябкость забралась под легонькую пижаму. А может, и не зябкость. В каком бы веке ни жил мальчишка, а средневековый страх старых подвалов просыпается обязательно, если надо вот так, ночью... К тому же после вчерашнего...
Если там, у столба, выступит из темноты Кантор? Если опять ловушка? Он даже остановился на миг. Но пересилил себя.
Все оказалось в порядке. Никто не помешал, и милый Яшка был на месте. Ежики отцепил кристалл от кабеля, подышал на него, как на озябшего птенца. В ответ ласково щекотнуло в ладонях.
Теперь скорее назад...
- Спасибо, сестра Клара. Я быстро, да?
- Ох, я вся перенервничала... Марш в постель, путешественник.
Нет, постель подождет. Сперва - Яшка! А... куда подключать-то?
От великой досады Ежики кулаком с Яшкой треснул себя по лбу. Ведь "Собеседника"-то нет! И скорее всего, нет его и в комнате у Ежики. Кантор его проверял и наверняка отдал чинить контакты. Значит, умолять Клару, чтобы отпустила снова, за компьютером, нет никакого смысла.

А может, у нее есть с собой что-то подходящее? Сейчас, ночью, не даст...
Здесь, в палате, был, конечно, экран. Однако даже если и отколупаешь панель (а как в темноте-то?), поди разберись, где там нужные клеммы... Да и большущий он, как засветится - Клара сразу увидит сквозь стеклянную дверь.
Ежики замычал от беспомощности и сел на пол у кровати... И опять защекотало в кулаке. Словно пойманный кузнечик шевелился... Нет, не кузнечик! Будто тихий приемник-ракушка с внутренней антенной - есть такие: любители их вешают на ухо, как серьгу.
Ежики, не веря еще, прижал кристалл к уху. Бился, жужжал неразборчивый капризный голосок.
- Ой... Яшка, это ты?
Сквозь жужжанье донеслось:
- Не толкай меня в ухо, пожалуйста, я не затычка! Возьми в руку вместе с монетой, она - отражатель.
Ежики из-под матраца выхватил спрятанную там монетку. Стиснул ее вместе с Яшкой в ладони. И отдалось в коже, в нервах, пробежало по жилам, отозвалось в ушных перепонках (а может, просто в голове):
- Ты чего так долго не шел за мной?!
- Яшка, прости... Тут такое было...
- Я тебя звал, звал. Даже луч посылал пятку щекотать... А ты...
- Я все объясню, Яшка... Не сердись.
- "Не сердись..." - В Яшкином голосе появилась снисходительная нотка. Будто у мальчишки, который еще дуется на обидчика, но не всерьез, а для порядка. - Я весь Информаторий переписал в себя за час, а потом лежу, лежу в этой дыре. Думал, насовсем...
"Информаторий!"
- Ой, Яшка! Спасибо тебе! Это ведь ты просигналил во Всемирный Комитет? Как у тебя получилось?
- Делов-то... - буркнул Яшка. - Помогло?
- Еще бы!.. - обрадованно отозвался Ежики. И осекся. Сообразил наконец, что происходит невероятное. - Яш... А как это ты... сейчас-то! Без компьютера... Как у тебя получается?
Яшка ответил серьезно:
- Это у тебя получается... Любой человек чувствительней компьютера, а уж если койво...
- А я, значит, правда койво?
- Я всегда говорю правду... Ты что, все еще на полу? Ложись давай...
Ежики тут же подчинился ворчливом приказу. И уже в постели сказал:
- А ты... в тебе, наверно, целый миллион койво, в одном. Ты вон какие чудеса творишь... - Он слегка подмазывался к Яшке, потому что Яшка, хотя и знает все на свете разбирается в тысячах вещей, а сейчас еще к тому же вобрал в себя целый Информаторий, но по характеру все равно пацаненок - добрый, но капризный и упрямый... Интересно, как бы он выглядел, если был бы настоящим мальчишкой?
Казалось, Яшка усмехнулся. И стало ясно, что Ежикины мысли он прочитал.
- Глянь на экран...
Ежики посмотрел. Там - не на экране, а перед ним - просветлел воздух. И в воздухе этом обрисовался мальчик - большеголовый, кудлатый, лет девяти. В потрепанной, старинного вида матроске, в залатанных штанах с порванными застежками у колен, с перекрученной лямкой через плечо. Босой...

- Ой, Яшка!.. Это ты?!
- Тише... Можешь не говорить, а просто думать. Только отчетливо.
- Это ты, Яша? - отчетливо подумал и на всякий случай шевельнул губами Ежики.
- Не знаю... Такой был Лотик. Тот, который сделал мне окошко. По-моему, мы похожи... Теперь это я.
Мальчик шагнул от экрана, сел на край пластиковой кадки, из которой росла высоченная, под потолок, пальма. На левое колено положил правую ступню, стал осторожно трогать на косточке подсохшую болячку. Облизнул губы...
Как с таким говорить о серьезном? О самом главном?
Но Лотик-Яшка глянул исподлобья печально и требовательно. Черными глазами. Ежики понял: можно.
- Яшка... Я хочу попросить тебя о помощи.
У мальчика шевельнулись губы.
- Я тоже... - отдалось в Ежики.
- Подожди! У меня очень важное дело! Ну, прямо дело жизни!
- И у меня... - Теперь уже будто не кристалл давал звук, а сам Яшка-Лотик говорил из-под пальмы. - У меня важнее! Я первый!
Что с ним было делать? Заспоришь - обидится.
- Ну, рассказывай, - вздохнул Ежики.
Яшка сел прямо. Взялся за края кадки. Волосы отбросил рывком головы.
- Я - звезда.
Он стал даже чуточку взрослее и красивее. И это "я - звезда" сказал со скромной и настоящей гордостью.
А Ежики растерянно мигал.
Яшка проговорил снисходительно:
- Ты спрашиваешь: какая звезда? Объясняю: еще не вспыхнувшая... Теперь у меня в голове все разложено по полочкам, я знаю смысл.
- Какой... смысл? - почему-то испугался Ежики.
- Слушай. Из меня растили модель Мироздания. Так? Так... Но целой Вселенной я стать не могу, ведь я только модель...
Ежики вспомнил метровый галион в желтом окне.
- Ну да, - кивнул Яшка. - Как модель кораблика не может стать кораблем. Но все равно она немножко корабль... А я... Во мне ведь есть что-то космическое. И одним атомом Вселенной - одной звездой - я сделаться могу! Ведь во мне звездное вещество.
- Ну... а как ты ею сделаешься? Звездой-то... - робко сказал Ежики.
- Я должен вспыхнуть! А ты мне поможешь.
- Ну уж дудки! - Ежики решил, что спятивший Яшка хочет окунуться в какую-то горючку, а потом чтобы его зажигалкой! Причем он забыл в этот миг, что настоящий-то Яшка - кристалл, а не мальчик.
Яшка-Лотик на краю кадки вдруг опрокинулся, привалился к пальме (она, правда, не шелохнулась), задрал коленки и начал хохотать. Звонко так! Будто правдашний мальчишка:
- Да ты что придумал! Это же совсем не так! Ой, не могу!..
- Это что у тебя за веселье?! - За дверью послышались шаги.

Яшка прыгнул с кадки, стремительно уменьшился, кинулся к Ежики под простыню, юркнул в кулак. Повозился там и пропал - видимо, забрался внутрь кристалла.
Сестра Клара с фонариком возникла на пороге.
- Ты что, экран включал?
- А?
- Мне показалось, что у тебя экран работает. Или есть кто-то...
- Кто?
- Вот я и спрашиваю...
Яшка тихо хихикал в кулаке.
- Я спал, - вполне натурально соврал Ежики. - А вы мне про экран... Я не знаю, где его тут включают...
- Извини, Мати. Наверно, я сама задремала... Бывает же...
Она тихо притворила дверь.
Яшка-мальчик всплыл над кроватью и повис у потолка, будто подвешенный за лямку. Несмотря на нелепость позы, он сказал очень веско:
- Я все науки перетряхнул в Информатории. Все узнал и рассчитал. Звезды часто зажигаются от столкновения. Летят в пространстве два камешка или две песчинки, и если скорость световая и если они сталкиваются - трах! - масса возрастает ужасно бесконечно и вспыхивает.
Ежики и сам слышал про такое. Но...
- А как встретишь-то? И как наберешь скорость?
- Наберу, - сказал Яшка, покачивая босыми ступнями (к одной прилипло семечко клена). - Ты поможешь.
- Как?!
- Да тише ты... Слушай и молчи. Ты сам себя не знаешь. А я чувствую - ты сможешь, ты же койво... Ты мне дай только первый толчок. Запусти из чего-нибудь или подбрось. И толкай взглядом! Представь, будто магнитным лучом гонишь меня вперед, вперед, все выше!.. Это для начала, первые секунды. А дальше я полечу сам.
- А энергия?
- В Космосе знаешь сколько энергии! Главное, настроиться на нужную волну.
Ежики поверил. И в то, что Яшка взлетит, и в то, что настроится на нужную волну и наберет скорость. Но грустно стало. И страшно за Яшку.
- Там же пустота... А если ты миллиард лет будешь лететь и не встретишь никакой песчинки? И не вспыхнешь?
- Когда-нибудь все равно встречу. Хоть в бесконечности...
- А если... когда вспыхнешь... Ты не боишься?
Яшка сверху упал на постель. Ежики пискнул и зажмурился, ожидая удара. Но даже простыня не шелохнулась. Яшка - настоящий, с репьем в кудлатой голове, однако совершенно невесомый - сел на край кровати. Зябко взял себя за плечи.
- Страшно маленько... А все равно. Раз я могу стать звездой - я должен. Иначе зачем я на свете? Валяться в чужих карманах?
Ежики тихо сказал:
- Не в чужих, а в моем.
Яшка быстро оглянулся на него через плечо. Отвернулся опять. И ответил так же тихо:

- Я ведь все равно не могу быть твоим йхоло. Я живой...
- Разве я говорил, что йхоло? Я думал... что друг...
- А друзей в клетках не держат...
Что тут можно было возразить?
А Яшка, не оборачиваясь, проговорил:
- И дружба ведь не бывает вечная...
- Почему?
- Ну... ты вырастешь...
- А потом умру, - подсказал Ежики. Ему было не страшно, только горько.
- Я не про то... Но люди, они ведь часто забывают. Я куда-нибудь завалюсь опять... Или ты вдруг потеряешь свою силу, когда взрослым станешь. А кроме тебя, никто меня в полет не отправит.
Ежики сказал медленно и твердо:
- Ну, хорошо. Но сначала ты поможешь мне.
- Как?
- Слушай.
- Ты не говори. Ты просто думай. Только отчетливыми словами.
Но оказалось, что отчетливых слов нет. Не находятся. И фразы все перепутались, и мысли. И было гораздо проще и легче разреветься в подушку, чем начать рассказ о кронверке и о засаде. Потому что чувство загнанности, тревога, тоска по маме все время были рядом. Они лишь чуть-чуть забылись во время Яшкиного рассказа. А теперь...
И это второй раз сегодня! Сперва перед Кантором, а сейчас при Яшке. Вот тебе и воины-итты...
Яшка тронул его за плечо. (Надо же! Невесомый, а чувствуется.)
- Ежики... ты вот что... Сунь меня под подушку вместе с монеткой. И думай, про что хочешь. Я попробую сам разобраться...
Он пропал. Сидел рядом - и нет. Лишь опять шевельнулось в кулаке. Ежики послушно затолкал кристалл и монетку под подушку. Вдавился в нее щекой. И стал думать про все, что недавно было. Вспоминать. Снова загудели коридоры кронверка, снова телефон, голос (Ежики опять всхлипнул). И белая комната, и эти трое!
Зачем?
"Яшка, зачем?"
Потом потемнело все, запуталось. И Ежики увидел во сне маму.
В те дальние и счастливые времена, когда Ежики жил в своем доме, ему нередко случалось оставаться одному. Мама уезжала на день-два то в дачный поселок Пески к знакомым, то куда-то по служебным делам, то на экскурсию вдоль побережья. А бывало и так, что звонила вечером:
- Ежики, меня просили срочно съездить на станцию Черная Балка, у них капризничают диспетчерские схемы. Я вернусь утром. Долго не сиди у экрана - поужинай и ложись...
Ежики понимал, что мама свои поездки не всегда объясняет точно. Может, ничего и не случилось на Черной Балке со схемами... Но он не обижался, зная, что есть у мамы взрослая жизнь, про которую рассказывать ей не хочется... У него тоже была своя жизнь, и порой он тоже хитрил: "Ма-а, я с ребятами на площадку в Школьный сад!" Сперва - на площадку, а потом, глядишь, на развалины башен или в катакомбы... Он считал, что эти хитрости - без обидного обмана. Просто чтобы не волновать друг друга...

Оставлять Ежики одного мама не боялась. Что может случиться с мальчиком в доме, который напичкан предохранительными системами от подвала до чердака? Сыну грозила единственная опасность: мог загрустить в одиночестве.
"Позови ночевать Ярика. Только не переворачивайте дом вверх ногами..."
Однако Ярика отпускали не каждый раз. "Не скучай", - просила мама, уезжая. Но бывало, что Ежики скучал. Особенно по вечерам. Чтобы справиться с печалью, он брал тяжелый альбом со стереоснимками. Там была мама. Разная: и одна, и с отцом, и с ним, с Ежики, и с друзьями...
Теперь этот альбом остался в доме, Ежики не взял его в лицей. Потому что - зачем? Разглядывать карточки хорошо, когда известно, что мама завтра вернется. А так... лишь ком в горле и тоска. Другое дело - Голос. Он живой. Он такой, будто мама есть сейчас, рядом...
Был в альбоме снимок, на котором мама - девочка. Десяти лет. Хитровато-веселая, с пушистой светлой головой и растрепанными на концах косами, в мальчишечьей майке и полукомбинезоне с подвернутыми штанинами. Она сидит в развилке платана и держит на колене самодельный лук и стрелы с перьями из птеропластика. Забавно так: будто Ежикина одноклассница, и в то же время знаешь - мама.
В ту пору ему снилось иногда, что в саду с поваленной решеткой и заросшими беседками они вдвоем играют в индейцев и в пряталки. Пускают стрелы в сделанные из репейников и палок страшилища, укрываются друг от друга за постаментами замшелых статуй, продираются сквозь джунгли дрока и пахучих кустов, на которых синие квадратные цветы со странным названием "кабинетики"... Потом они гоняются друг за дружкой, борются на мягкой лужайке, и силы у них равные. (Они с мамой и наяву иногда дурачились, но взрослая мама в конце концов обязательно заталкивала Ежики в глубокое кресло: "Вот так мы поступаем с пиратами и немытыми хулиганами!" - "Это нечестно, ты щекотишься!.. И вообще я тебе сам поддался!" - "Ох уж, рыцарь какой! Лягался, как сумасшедший кенгуру...")
Да, силы были равные, но Ежики все-таки не решался всерьез швырять девочку на землю и применять всякие мальчишечьи приемы. И оказывался на лопатках. И смеялся... Она прижимала к земле его руки, вставала твердыми коленками на грудь и тоже смеялась. Наклонялась низко-низко. Пушистые косы щекотали Ежикины голые плечи, а светлая челка девочки падала ему на лицо. И мама-девочка смотрела сквозь нее. А Ежики, чтобы увидеть ее глаза, отдувал эту челку от своего лица...
Потом они опять носились по старому саду, и наконец Ежики нашел у развалившейся беседки длинную доску. Перебросил через поваленный ствол. Качели!
- Давай полетаем!
- Подожди, я запыхалась...
А он ничуть не запыхался! И немного хвастаясь, подпрыгивает, цепляется за горизонтальный дубовый сук, закидывает на него ноги, садится. Потом встает на нем, балансируя. Смотрит на девочку с высоты. У нее на ноге распустилась широкая штанина. Девочка подворачивает ее, стоя на конце доски. И поглядывает вверх.
Злая сила шепчет Ежики: "Она тебя победила, когда боролись, отплати ей! Прыгни на другой конец! Знаешь как полетит!"
Он пугается этой мысли, гонит ее! Никакой обиды нет у него на девочку! К тому же она, хотя и девчонка, и он зовет ее Вешкой (потому что полное мамино имя - Иветта), все равно это мама. И разве он может сделать ей хоть самую капельку плохого?!
Но кто-то коварный толкает Ежики, и он летит вниз - ногами точно на поднятый конец доски. И Вешка, нелепо взмахнув руками, взлетает. На миг она замирает в воздухе, прижимает руки к бокам, вытягивается и стрелой начинает уходить вверх. "Ты этого хотел, да?"
- Я не хотел! Не надо! Вернись!
Но она все меньше, меньше, и вот уже только пустое небо. И пустой сад. И весь белый свет - пуст. И пустота эта начинает наливаться безвыходным отчаянием.

- Ма-ма-а!!
И вдруг - шевеление в кустах. Не то вздох, не то стон... Ежики бросается сквозь чащу. Вешка, болезненно съежившись, лежит на примятых сучьях. Под носом и на подбородке кровь.
Радость захлестывает Ежики - оттого, что мама здесь. И страх за нее! И новое отчаяние: она думает, наверно, что он нарочно!
- Тебе больно? Я же не хотел! Мама, прости! Ну, прости, мама!..
От ее боли он зажмуривается, как от своей. И в наступившей тишине слышит голос:
- Ежики, ты что?
- Мама, я не хотел...
- Да знаю я, знаю... - Теперь мама большая, сидит на краю постели, гладит его плечо. Он хватает ее пальцы двумя руками.
- Ты уже приехала?
- Нет, я приеду утром. А пока я тебе снюсь...
Ну, все равно. Не выпуская ее руки, он опять закрывает глаза, успокоенный, почти счастливый...
Проснулся Ежики, когда за окном среди черных листьев еле наметилось серое утро. Ощущение, что он держит мамины пальцы, было таким настоящим, что несколько секунд Ежики не шевелился и не дышал. Но уже понимал, что это остаток сна. И уходил сон безжалостно и быстро...
А может, и Яшка приснился?
Нет, кристалл и монетка были под подушкой. Нервно и нетерпеливо Ежики сжал их в кулаке. И сразу Яшка зажужжал - торопливо и слегка обиженно:
- Ты же сам виноват. Прежде ты никогда не говорил про мамин Голос. И про Кольцо. Нужно было сразу...
- Я сейчас... Я скажу...
- Теперь не нужно. Знаю и так... - Яшкин голосок стал чище, тише и печальнее. - Только я не отвечу на твои вопросы.
- Почему?
- Не могу построить ответ... Я же ничего не знаю о Сопределье, о его законах. Об этом нигде ни слова. И в Информатории... В нем все - только про здешнее пространство...
- Яшка, я не понимаю!.. Ведь Якорное поле - оно же есть!
- Оно-то, видимо, есть, - невесело отозвался Яшка. - Я не знаю про другое...
- Про что?
- Есть ли там... твоя мама.
Ежики подавленно молчал. Потом сказал через силу:
- А голос... в телефоне...
- Могло показаться. Или приманка... Или вообще не было ничего... Или было.
- А тот разговор... Кантора и доктора... Что они выбрасывают людей куда-то...
- Если бы я сам слышал разговор... А тебе запомнилось перепутанно... А может, и приснилось.
- Да нет же!
Неужели и Яшка не поверит, не поймет?

Яшка ответил виновато:
- Я ведь не говорю, что не было... Я просто не знаю.
- А как узнать?!
- Это можешь только ты. Сам.
- Как?
- Иди опять. Пробивайся. Две попытки уже было, третий раз, может, повезет...
"Как в сказке", - с ознобом подумал Ежики.
- Как в сказке, - серьезно отозвался Яшка. - Поэтому смотри: третий раз не пробьешься - значит, все... Наверно, такой закон.
- Но второй раз была засада. А если и сейчас?
- А ты плюй на все правила! На все Мђбиус-векторы, темпоральные кольца и меридианы. Рвись напропалую! - совершенно непонятно и сердито посоветовал Яшка.
- Знать бы, на что плевать! Я об этих векторах и так ничего не знаю! Я просто ехал, шел, бежал, вот и все...
- Значит, надо снова, - неуверенно сказал Яшка. - Ехать, идти, бежать. Только еще быстрее... прямей. Это же третий раз...
- Яш... А ты будешь со мной? Поможешь?
Неловко крутнулось в ладони. Словно крошечный Яшка-мальчик смущенно помотал косматой головой.
- Я не могу... Ты сначала должен отправить меня.
Вот так... Вот тебе и друг.
- Но ведь это же последний раз! А потом - лети!
- Ну да! - капризно откликнулся Яшка. - А если с тобой что-то случится? Кто отправит меня?
- Боишься...
- Боюсь... Вдруг тебя поймают, засадят в клинику, меня отберут, выбросят... Тогда что? Опять валяться в мусоре сто лет?.. Ежики... я ведь и так сделал для тебя, что умел...
А и в самом деле! Что еще требовалось с Яшки?
- Тебе ведь не выбраться нынче днем на Поле, - опять зажужжал Яшка. - А для меня, для взлета, сегодня последний вечер. Завтра меридиан выйдет из совмещенных плоскостей, и это на полгода. Опять столько ждать... Я потому и рассчитал, я тороплюсь...
- А мне говорил: плюй на все эти законы и векторы...
- Так у тебя же своя дорога. А у меня своя, и законы свои...
Возможно, Яшка хитрил. Просто хотел улететь скорее. Но Ежики уже не спорил. "Своя дорога... - отдалось в нем. - Своя Дорога..."
- Ладно...
Днем все было как полагается: врач, процедуры, возня с диагностическими датчиками. Завтрак и обед, безвкусные, как жеваная бумага. Доктор позволил включить экран, и Ежики включил, чтобы не вызвать подозрений. Чтобы никто не понял, что внутри у него нетерпение, как взведенная пружина. Он говорил, что чувствует себя вполне здоровым, только скучно ему. Врач советовал поскучать пару дней.
После обеда приходил Кантор. Сообщил, что послезавтра приедет тетя Аса.
- Но, Матиуш... у меня к вам просьба. Даже если вы станете жить с родственниками, учиться можно все равно в лицее. При ваших способностях это наилучший вариант. Подумайте, а?

Чтобы он отвязался, Ежики обещал подумать. Но думал о другом. О послезавтрашнем дне. Когда вырвется наконец из лицея и снова - на Кольцо. На Поле! Третья попытка.
Нет, он не будет спешить, кидаться очертя голову в незнакомые коридоры. Он дождется или разыщет Рэма, Лис, Филиппа. Он расспросит их, "пограничников", досконально, подробно. Он терпеливо и обдуманно будет искать нужную Дорогу. Пока есть Дорога - есть надежда...
Но прежде всего надо было отправить Яшку.
Около одиннадцати вечера Ежики украдкой выглянул в прихожую. Дежурила сестра Лотта - пожилая и неприступная. Ладно...
С тех пор как живут на свете мальчишки, существует нехитрый прием: в постель - чучело, а сам - на улицу. Ежики, очень стараясь не шуметь, содрал со столика пластиковое покрытие, свернул трубу, увязал ее скрученной в жгут салфеткой. Добавил к трубе махровый халат. Очень удачно, что среди оставленного врачом лечебного имущества оказалась плоская электрогрелка с терморегулятором. Ежики поставил его на "тридцать шесть и шесть" и сунул грелку тоже под простыню. Теперь инфракрасный шпион, если он есть, зафиксирует спокойно спящего мальчика с нормальной температурой.
Ежики выключил свет. Притих на минутку. Затем на цыпочках подошел к окну. Медицинский блок находился в новой пристройке. Окна - сплошные, овальные, выгнутые. Открывались они редко и с трудом - не следовало нарушать медицинский микроклимат с его кондиционированным и стерильным воздухом. Но Ежики еще днем расшатал и ослабил упоры. Теперь надавил, и прозрачный щит нехотя отодвинулся на шарнирах.
Воздух ночного сада вошел в палату. В нем не было сейчас привычной влажной духоты. Прохладный он был, хороший. Все-таки скоро осень. Словно радуясь долгожданной свежести, особенно бойко стрекотали ночные кузнечики.
Палата была на втором этаже. Ладно, не привыкать. Главное - сгруппироваться правильно... Легкая пижамная курточка вздулась, как парашют...
Ежики с полминуты посидел в траве на четвереньках, потер отбитые пятки, послушал: нет ли там, наверху, тревоги? И, пригибаясь, пошел в парковую глубину.
Впрочем, прятаться было не от кого, да и темнота стояла полная. Мощные стволы, кусты и пространство между ними - все черное. И трава. И небо... Хотя нет - небо черное, но не совсем. Потому что еще чернее листья дубов и платанов над головой. А сквозь них бьют колючими лучами звезды. Те, к которым так хочется Яшке.
Ежики взял в кулак монетку и кристалл.
- Ну вот, Яшка, скоро...
Тот пожужжал щекочуще и неразборчиво. Потом спросил:
- Из окна, что ли, прыгал?
- Ага...
- А как обратно попадешь?
Ох, Ежики об этом и не подумал!
- А, пусть! Пойду мимо сестры.
- Крик будет...
- Пусть кричит. Все равно я здесь последние дни... Это ты постарался, Яш, спасибо.
- Ежики...
- Что?
- Ты не обижайся... что я улетаю...
Ежики теперь и не обижался. Было только грустно. И беспокойно за Яшку: как он там полетит в громадном пустом мраке... Но главный страх - вдруг ничего не выйдет?

- Лишь бы получилось...
- Ты уж постарайся, - виновато попросил Яшка.
- Ладно... Яш, а когда ты столкнешься и вспыхнешь... ты ведь сделаешься совсем другой. И наверно, все забудешь, что было на Земле.
- Я уж думал... Нет, не забуду. Ни за что...
Ежики вышел к мраморному мальчику со змеем (тот еле различимо выступал из темноты). Где-то неподалеку валялась метровая доска от разломанной скамейки. Ежики нашел ее на ощупь. Нашел в траве и несколько кирпичей - из них были сделаны раньше опоры скамейки.
Минут десять он возился, подкладывая кирпичи под середину доски и под один конец: высчитывал угол, чтобы после удара Яшка взлетел точно по вертикали. В зенит...
- Ну все, Яш... Попробуем?
- Пробовать нельзя, надо сразу. Если я упаду, ты не найдешь меня в траве.
Да, это правильно. Надо изо всех сил... С замиранием в груди Ежики сказал:
- Тогда готовься. Давай не будем прощаться долго.
- Не будем... Я тебя не забуду, пускай хоть как вспыхну...
- Счастливой Дороги, Яшка.
На секунду он прижал кристалл к щеке. И положил на конец доски. На самый краешек. Подождал, чтобы от сердца отступила обморочная пустота. Сжал в кулаке монетку, вскрикнул и грянул пяткой сверху вниз по доске! По другому, торчащему концу! И - то ли показалось, то ли в самом деле - мигнувшей чертой ушла вверх белая искра. Отражение звезд в кристалле! И Ежики догнал летящего Яшку глазами, подтолкнул его - взглядом, мыслью, желанием: скорее, скорее! Мчись!
Мало того, он сам помчался следом, выбросив перед собой магнитный луч. И гнал, гнал Яшку этим лучом в раскинувшийся черно-звездный мир. Воздух шумел, обтягивая на нем пижаму. А потом и воздуха не стало, просто звенящая пустота. Выплыл из-за горизонта громадный ноздреватый шар луны и быстро остался внизу. Сдвигали свои контуры, перемещались созвездия... И наконец искрящийся граненый камешек ушел далеко вперед, затерялся в звездной пыли... И Ежики упал обратно в траву.
Нет, в самом деле упал. Будто и правда вернулся из Космоса. Посидел, трогая ушибленную о доску пятку. Он при ударе отбил ее гораздо сильнее, чем при прыжке из окна.
Надо было вставать. Идти. Но страдальчески не хотелось в палату. В белые стены, где в каждом углу чудится подозрительный зрачок ненавистного Кантора... Хотя и ненависти сейчас не было. Только усталость и опустошение какое-то. Яшка улетел. Никого рядом...
Он все-таки встал. С равнодушным злорадством подумал о воплях сестры Лотты, когда она его увидит. Наплевать. Но к больничному крылу все-таки не пошел, а двинулся через траву наугад.
И без удивления, с тихой печалью увидел, как светит среди мохнатой тьмы крошечное желтое окно.
Словно притаился в траве игрушечный домик.
Это и был домик. Размером с коробку от "Собеседника". Крыша - из двух дощечек, стены из кусочков пластика. И окошко с переплетом в виде буквы "Т" было заслонено желтоватым пластиком - тонким, пропускающим свет. А задней стенки не было совсем. Ежики обошел домик, присел.
Внутри горела свечка. Настоящая, с потрескивающим ярким огоньком. А рядом в колючей скорлупе каштана, как в люльке, лежал якорек.
Тот самый...
"Гусенок..." - подумал Ежики. Ласково так подумал. И будто в ответ, шевельнулись за спиной кусты. Глаза Ежики давно уже привыкли к сумраку, а тут еще и свет из домика. И Ежики сразу разглядел мальчика. Это и правда был Гусенок. Только без своих сандалий-лапотков, босой, как и Ежики. В трусиках и майке. Смотрел он спокойно, не удивился и не испугался. Видимо, сразу узнал.

- Играешь? - негромко сказал Ежики и подвинулся.
- Ага... - Мальчик присел рядом. Вплотную. Теплый, остроплечий, доверчивый.
- Сбежал из спальни?
Он чуть улыбнулся:
- Сбежал... И ты?
- И я...
Гусенок поправил свечку, поровнее поставил "люльку" с якорьком. Объяснил шепотом:
- Он для меня как живой. А у всякого живого должен быть дом, верно?
Ежики медленно кивнул.
- И хорошо, если кто-нибудь еще есть в доме, - прошептал Гусенок у щеки Ежики. - Верно?
- А у тебя... - вырвалось у Ежики. Но он замолчал. Хотел спросить: "А кто у тебя есть? Мама есть?" Но какое он имел право трогать чужую печаль?
Гусенок не удивился.
- У меня сестренка. Она, правда, не кровная, у нее другие были мама и папа, но все равно мы родные... А ты? Тоже ищешь кого-то?
- Да... - выдохнул Ежики. И встал, шагнул назад.
Гусенок смотрел на него снизу, через плечо. И вдруг спросил:
- А ты знаешь, почему якорь на пуговицах у моряков?
Это был простой вопрос, хотя и неожиданный. Но Ежики не стал отвечать. Попросил шепотом:
- Скажи.
- Потому что якорь - знак надежды. Раньше, когда моряки уплывали в дальние моря, от якорей зависело их спасение. Во время бури, когда суша недалеко. Чтоб не разбило о скалы... Надежда, что вернутся домой.
"Якорное поле, - вспомнил Ежики. И подумал: - Поле надежды. Какие-то якоря состарились, вросли в землю, их корабли отплавали свое. Но есть ведь и ростки... А чего я жду?.. Яшка советовал - сквозь правила и законы пространства, по прямой! Зачем тогда ждать? Лучше всего - мчаться на Поле сейчас, когда об этом не знает никто! И никто не задержит!"
Одно только держало - Гусенок. Нельзя было уйти и никак не попрощаться. Ежики смотрел на его птичьи, сведенные будто от озноба плечи. Потом дернул с себя пижамную распашонку. Хоть и тонкая, легонькая, но все-таки... Укрыл Гусенка. Тот опять глянул через плечо. И вздохнул:
- Уже который раз...
- Что?
- Куртку дарят. Когда я в дороге... Накинут и уходят...
Не было здесь упрека. И однако Ежики затоптался на месте.
- Понимаешь, я должен идти... Мне обязательно надо...
- Да понимаю я, - снова со вздохом отозвался Гусенок. И добавил деловито: - Переоденься только. А то скажут: "Один едет, да еще голый, в пижамных штанах. Ты куда, мальчик?"
Он... что-то знал! Но не было времени на расспросы. Главное, что Гусенок не обиделся. Не будет лишней тяжести на душе. Хотя... не будет ли?
- Прощай, - прошептал Ежики.

- Счастливой дороги...
Как он сказал? "Счастливой Дороги"?
9. ГЕНЕРАТОР
Надо было проскользнуть в жилое крыло лицея. Пробраться на второй этаж, к себе в комнату...
Внизу, в вестибюле, светилась дверь дежурной комнаты. В ней беседовали молодой воспитатель Янц и кто-то еще, спиной сидел... Слава маленькому Хранителю Итану - не услышали осторожных шагов мальчишки. А на лестнице совсем хорошо - ковровая дорожка... В коридоре второго этажа мягкий ночной свет. И вот удача - опять никого! Да и кому ходить? Лицеисты - маленькие и большие - видят в своих комнатах полуночные сны. Тишина за шеренгой прикрытых одинаковых дверей...
Комната оказалась заперта. Ежики, отчаянно спеша, набрал на замке любимый код. 333. Замок не сработал. Наверно, Кантор запер его по-своему.
Так, да?.. В старинном лицейском доме и двери старинные - из прочного дерева с резьбой. Но замки хлипкие, просто для порядка. Мол, каждый лицеист - хозяин в своей комнате...
А если разбежаться и грянуть плечом?
О том, что получится опасный шум, Ежики от злости забыл. Разбежался и... влетел в комнату, едва коснувшись двери. Словно дверь сама поспешно распахнулась перед полным сердитой решимости мальчишкой. Автоматически включился дежурный светильник.
Ежики бросился к шкафу. Разворошил, раздергал на вешалке рубашки, куртки, спортивные фуфайки. Он чувствовал, что надо обязательно быть одетым так же, как в первый раз. Чтобы ребята, если встретятся, скорее узнали его. Чтобы само Поле узнало... К счастью, оказались на месте и шорты с продырявленной подкладкой кармана, и капитанка. Только майку искать было некогда, капитанку надел на голое тело. И прежних сандалий нет, остались на Поле. В ящике с обувью отыскал Ежики старые кроссовки. Тесноваты, да ладно... Сел на корточки, приклеивая липкие хлястики застежек. И тут натянутые нервы его уловили, что в дальнем конце коридора - мягкие шаги.
Ну конечно! В комнате когда не положенo зажегся свет, на пульте в дежурном помещении - сигнал! И сразу - в три объектива: что там не спится лицеисту? Опять ты дал маху, Ежики... Ничего! Он успеет...
Ежики отпрянул к окну. Локтем нажал на бронзовый рычажок. От такого нажатия оконная рама (с частыми переплетами, под старину) всегда легко разъезжалась в стороны.
Однако сейчас - не шелохнулась.
Ежики отчаянно давил и давил рычаг. А потом перестал. Потому что в двери появился Кантор.
Молчаливый, укоризненный.
Монетка была в нагрудном кармане капитанки. Ежики выхватил ее, прижал большим пальцем к ладони, а ладонью заслонил голову. Со стороны могло показаться, что мальчик приветствует ректора каким-то ритуальным салютом... Конечно, монетка маленькая, но все же металл частично отразит и рассеет луч, если Кантор опять посмеет...
Сорвавшимся голосом Ежики сказал:
- Не вздумайте... парализатором. Это нельзя с детьми. Я пожалуюсь в Охрану детства... вам попадет.
Кантор шагнул в комнату, сел понурившись. В кресло сел. А кресло это было единственным предметом, который любил здесь Ежики. Потому что оно было его. Привезли из дома... А Кантор сел в это кресло, и Ежики разозлился. И злость убавила страх.
Кантор сказал печально:
- Все-таки вы в самом деле серьезно больны.

- С чего вы взяли?
- Сужу по вашему поведению... По вашим нелепым подозрениям. И по тому, как часто вы лжете. Обещали не уходить и вот собрались опять... Нормальный мальчик не может лгать постоянно, это патология.
- А взрослый? Может? - со звонкой ненавистью спросил Ежики.
- Вы имеете в виду меня, Радомир?
- Вас... господин Кантор.
- Боже мой... когда я вам лгал? Хотя бы в мелочах?
- Вы врете все время! Но я не про мелочи, а про главное... Вы даже не Кантор!
- Еще новость, - отозвался он ровно, без удивления. - Кто же я в таком случае?
- Вы - Консул!
Кантор сидел, низко согнувшись, устало вжав голову и подняв лицо. Так, снизу вверх, он смотрел сквозь очки на Ежики.
- Ну... и что? Вы будто пригвоздить меня хотите, Радомир. Я - консул. Это звание в нашем обществе, в Командорской дружине. Чин такой старинный, традиция. Почему это должно мешать мне быть Кантором?
"А в самом деле?" - растерянно подумал Ежики. Но не сдался:
- Тогда почему вы это скрывали? Никто не скрывает свои звания!
Кантор шумно вздохнул, отвалился в глубину кресла, толстыми пальцами похлопал по пухлым подлокотникам.
- Да... Человек порою вынужден кое о чем умалчивать. Это не значит, однако, что он лжет... Хорошо, я буду сегодня откровенен с вами до конца. Судя по всему, вы имеете право на это. И надо же когда-то расставить все точки... Да опустите вы руку, нет у меня ничего. Ни парализатора, ни... даже сердечного стимулятора, который нужен мне все чаще...
Ежики встал свободнее, прислонившись к косяку.
- Дело в том, - устало и доверительно сказал Кантор, - что Командорская дружина работает в очень трудных условиях. Кое-кто нас, правда, поддерживает, есть сторонники в высших сферах, но мало... мало, Матиуш. А главное, все равнодушны к нашей основной Идее.
- К Всеобщей Гармонии Мира? - не сдержался Ежики. Впрочем, теперь было все равно. Напролом так напролом.
Очки у Кантора блеснули и погасли.
- Вам опять или приснилось что-то, или кто-то наговорил эту чушь... Задача наша более проста и насущна: попытаться исправить нынешнее общество. Оно гибнет от сытости, от провозглашенного "всеобщего благоденствия"! Извините, но вы еще ребенок, вы этого просто не видите. Да и большинство взрослых не видит... Людям кажется, что они достигли желанных высот бытия, у них все есть, и теперь настала эра удовольствий... И все отдается в жертву удовольствиям: науки, открытия, смысл жизни. Любовь стала развлечением на час (извините, это не детский разговор, но это так). Нормальные семьи настолько редки, что скоро их будут заносить в Красную книгу. И во всем этом кроется пока незаметное начало гибели... И спасение - только в вас.
- Во мне?!
- В вас, в детях! Нынешний взрослый мир обречен. Только те, кто сейчас еще не отравлен этим миром, способны спасти человечество. Установить в мире твердый порядок, в котором каждый человек знает свою роль, свой смысл бытия.
- Так ведь было уже такое... твердый порядок. Сколько раз! Мы учили. И всегда - кровь.
- Вы путаете, Матиуш. Порядок порядку рознь. К власти приходили диктаторы, державшие народ в страхе. А когда придут люди разумные, осознавшие свою великую и ответственную роль... Когда они поймут, что их задача - спасение всей цивилизации, тогда и родится новый мир.

- Были ведь и такие, - сказал Ежики. - Про них тоже есть в Истории. Их убивали...
- Да! Да! Потому что это были честные, но слабые люди! А должны вырасти наконец те, кто сильнее людского недоверия и зла. Те, чьи силы, свойства и души не в пример масштабнее, чем у массы остальных людей. Те, кто будут неуязвимы. Они станут владеть тайнами пространства и времени и, может быть, тайной бессмертия...
- Зачем мне бессмертие, если нету мамы... - шепотом сказал Ежики.
Кантор опять качнулся вперед. Сильно наклонившись и глядя в пол, проговорил глухо:
- Вот здесь я бессилен, малыш...
- Чтобы куда-то отправить маму, силы нашлись!! - Ежики словно с обрыва шагнул, ухнуло сердце.
Но Кантор ответил по-прежнему ровно и устало:
- Я понимаю. Сквозь сон... или как там называет это доктор... вы слышали наш разговор. Наш давний теоретический спор о кризисе современной семьи. Все перепуталось у вас в голове, фантазии с явью...
- И поэтому доктор куда-то исчез! Может... туда же?
- Доктор болен и лежит дома. Если хотите, можем его навестить, он подтвердит мои слова... Поверьте, Матиуш, я не хитрю с вами. Зачем это мне? В конце концов, через несколько дней вы вернетесь домой и, скорее всего, не захотите оставаться лицеистом...
- Не гожусь я во владыки мира, - горько и язвительно сказал Ежики. И подумал: "Если выскочить в дверь и промчаться по коридору? Не перехватят?"
- Мы и не воспитываем владык. У командоров другие цели и другие традиции... Вы ведь, насколько мне известно, до сих пор не знаете нашей теории...
- И знать не хочу... - вырвалось у Ежики.
- А напрасно... Еще в древности Первый Командор учил: людям нужны просветители, те, кто поведет их к добру и всеобщему знанию. На острове Сэйнеш у него была школа. Когда враги осадили город, они взяли в деревнях пятьдесят женщин-заложниц и поставили условие: или жители выдадут им Командора, или они утопят женщин в озере, а город сожгут греческим огнем вместе со всеми жителями, со школой, где было сто талантливейших учеников, от которых зависело будущее народа. И человек этот... - Кантор вскинул голову, заблестел очками. - Человек этот добровольно отдался царю Эгосу, и тот сжег его на холме, на виду у всего города. И ушел...
- Ну и что? - сказал Ежики.
- Как... "ну и что"?
- Он был хороший человек, он всех спас... А вы...
- А что - я?
- А вы все врете... - выдохнул Ежики. Потому что очень хотелось заплакать. Потому что в этот миг опять вспомнился черный телефон, голос в трубке (ну ведь было же это, было!). И как он рвался сквозь лунные полосы, сквозь темноту...
Кантор сдержался. Только сел прямо.
- Я обманул вас лишь в одном. И сделал это в ваших же интересах. Я сейчас, Матиуш, объясню вам все, и это будет чистая правда, и, может быть, вы поймете меня. И станете союзником.
У Ежики криво дернулся рот. Но Кантор сказал ровно и даже с ноткой печальной торжественности:
- Нет у вас чересчур высокого индекса воображения... Точнее говоря, он есть, но не в нем дело. Дело в том, что вы - генератор силового поля... Помните тот вечер, когда я пришел к вам?

- Ну... и что?
- Я случайно проходил мимо вашего дома. В толпе узнал, что происходит. В этот момент Служба охраны отключила от дома энергию... Да-да, свет остался, от аварийного источника, но источник этот слаб, создать силовое поле он не может. Два мотоциклиста рванулись к дому... и вылетели назад, как пробки! Это было замечательно, мальчик! Ты в своей справедливой ярости (я ничуть тебя за это не осуждаю), в своем нежелании расставаться с домом держал поле сам! Силой своей души! И еще какой-то неведомой силой! И тогда я понял - вот находка для лицея! Разве я был не прав?
- Как же вы сами-то прошли через мое поле? - Ежики спросил то, что давно его мучило и тревожило. А то, что он - генератор, его ничуть не взволновало.
- Я... многое умею, мальчик. Но гораздо больше будете уметь вы, когда разовьете свои способности. И мы с вами... и с другими вам подобными... сможем наконец кое-что сделать на планете... Матиуш, это ли не цель жизни? Ну, согласитесь...
- Ладно! Если только вернете маму...
Кантор уронил руки между коленями. И голову опустил. И сидел так в молчании с минуту. Потом сказал в пол:
- Нет, вы в самом деле больны... Я думал, что моя откровенность будет для вас...
Ежики перебил:
- Нет у вас никакой откровенности! Вы опять соврали! Что оказались у дома случайно! - Эти вскрики он выбрасывал горячими толчками. - Вы еще раньше следили за мной, давно! Вы всех мальчишек, наверно, так вылавливаете! С помощью всяких "садовых троликов"! А потом испытания!.. Я слышал в бункере, как они боялись Консула!
- Еще новый бред!
- Да, я понял! Они ловят ребят по приказу Консула, а потом...
- Разве я виноват, что у какого-то предводителя хулиганской шайки такое имя?!
- Вы все тут одна шайка! - выпалил Ежики.
- Радомир, вы сейчас отправитесь в клинику. Пока вы еще лицеист, и я отвечаю за ваше здоровье.
- Не отправлюсь!
- Я буду вынужден настоять.
- Попробуйте! Я... я поставлю поле!..
- Не каждый раз это получается. К тому же вы видели, что я умею его преодолевать.
- Вы многое умеете... - всхлипнул Ежики. - Даже там, на заставе... ловушка такая... Почему вы не пустили меня к маме?
Кантор взялся за щеки.
- Боже, Боже мой... Ну где, где я тебя в ней не пустил?
- Там, в кронверке!
- Но я же объяснял тебе, что не был в кронверке!
- Да?
- Да!
- Нет, не объясняли, - с ощущением горькой победы сказал Ежики. - Я раньше о нем не говорил. Только о Якорном поле. Откуда же вы знаете про кронверк?
- Я... ничего не знаю! Ты пытаешься поймать меня на слове!

- А я и поймал!
Лицо Кантора пошло красными пятнами. Перекосились очки. Ежики впервые видел ректора таким.
- Ты скверный мальчишка, - сказал Кантор со злым присвистом. - Жаль, что мы живем не в прежние времена. Я приказал бы сейчас подать розги... Или надавал бы тебе пощечин...
Поле не поле, но ярость полыхнула от Ежики, видимо, с ощутимой силой. Кантора вдавило в спинку кресла.
- Но-но... - сказал он.
Ежики, однако, был уже совсем другой. Сейчас перед ректором стоял изнуренный, поникший мальчишка.
- Господин Кантор, ну пожалуйста... Ну, делайте со мной что вздумаете... Хоть насовсем убейте. Только скажите, где моя мама...
10. ПОЛЕ НАДЕЖДЫ
Кантор опять низко опустил голову, подхватил упавшие очки. Сквозь редкие волоски блестел зайчик лысины. Кантор произнес безнадежно и очень искренне:
- Ну как... как мне убедить тебя? Как доказать, что все это - лишь твоя фантазия?.. Конечно, я понимаю, тебе не хочется расставаться с надеждой... Но если надежда бессмысленна...
Ежики медленно скручивал в себе нахлынувшую слабость и покорность. Сказал сумрачно и с новой упрямой ноткой:
- Ничего не доказывайте. Просто не мешайте... Не вмешивайтесь больше, когда я буду... искать.
- Ты собираешься туда опять?
- А вы как думали!
- Но...
- Вы что, хотите удержать меня? - спросил Ежики тихо и бесстрашно. - Тогда вам надо меня убить.
- Нет, ты помешался на этом. По-твоему, Командорская община только и думает, как убить двенадцатилетнего Радомира... Есть более безобидный способ разрешения спора.
Ежики вскинул глаза.
- Докажите в конце концов, что это Якорное поле существует! - Кантор плотно посадил очки и встал. - И на том закончим нашу дискуссию...
- Как я докажу?! Вы это сами знаете, а...
- Доказать проще простого. Мы вместе поедем по Кольцу и убедимся: есть такая станция или нет ее...
- И там увяжетесь за мной!
- Я клянусь: как только услышу "Станция Якорное поле", оставлю вас и не подойду к вам более никогда. Ни как ректор, ни как... человек, который к вам... в достаточной степени привязан.
Тень подозрения мелькнула у Ежики. Но... ведь если станция и застава есть - значит, они есть! И в самом деле, проще всего поехать и выяснить раз и навсегда!
Однако на что рассчитывает Кантор? Ведь он же знает, он там был... Или не был? Может, Ежики привиделась эта белая комната, где сидели Кантор, доктор и незнакомец? Может, он просто потерял сознание от страха и отчаяния, когда заблудился в кронверке?.. А потом сам не помнил, как добрался до станции, сел в поезд...
Или так! Люди в комнате были, но другие, незнакомые, а Ежики показалось, что ректор и доктор Клан... И возможно, эти люди отвели (или отнесли) мальчишку в вагон...

Но зачем?
И почему такой обман? Почему не пустили туда, куда он рвался всей душой? Фальшивый номер засветили над дверью...
А может быть, и телефон приснился? И Голос?
Нет!..
"Ежики... Беги, малыш, беги, пока светит луна..."
Он не добежал... Но луна-то светит и сейчас. По крайней мере, там светит! Сегодня - даже ярче вчерашнего: стала еще круглее...
- Едем, - сказал Ежики, будто камень уронил.
- Сейчас? - начал Кантор. Обжегся мальчишкиным взглядом. - Ну... конечно, такой час, это не в правилах лицея, но... раз такая ситуация... Но у меня одна просьба!
Ежики смотрел сумрачно и нетерпеливо.
- ...Даже не просьба, условие: возьмем с собой воспитателя Янца. Клянусь, я ничего не замышляю! Но посудите сами: нам нужен свидетель. Третий человек! Беспристрастный. А господин Янц как раз отличается... гм... бесхитростным нравом и прямотой суждений.
- Как хотите...
С этой минуты в Ежики стало расти горькое понимание, что ничего не выйдет... В машине он скорчился между Кантором и почтительно-безмолвным исполнительным Янцем. За прозрачным колпаком разворачивался, катился назад громадный город - разноцветная карусель огней, струящихся реклам, светящихся стеклянных стен, иллюминаций. Тысячи людей спешили веселиться, смотрели на площади кино, толпились в открытых кафе, шли куда-то карнавальной толпой... Праздничный беззаботный вихрь.
И если в этом вихре плохо и одиноко одной какой-то затерянной песчинке, что с того? А если даже и не одной... Сколько таких песчинок? Мчится в машине сгорбленный тоскливым предчувствием Ежики. Летит где-то в черном пространстве без воздуха и тепла не нашедший себя на Земле Яшка... А может, и не летит. Может, ничего не вышло, и он свалился назад, в травяную гущу лицейского парка... А в траве, у игрушечного домика, один на один со своей печалью съежился маленький Гусенок...
"Так и не узнал, как его зовут... Теперь, наверно, и не узнаю. Потому что не вернусь..."
Откуда это странное чувство, что он не вернется в лицей? Была бы надежда, что все-таки попадет на заставу, - тогда еще понятно. Однако надежды этой все меньше и меньшее. А вместо нее ощущение, что увозят его в какой-то пасмурный, совсем безрадостный край.
...Сели в поезд у Южного вокзала. Как полагается, в хвостовой вагон. Но все было не так. И Ежики даже не удивился, когда следующую станцию объявил чужой, незнакомый голос.
- Голос другой... - сказал Ежики, глядя за черное стекло.
Кантор, кажется, пожал круглыми плечами. Тогда Ежики сказал злее:
- Это вы подстроили.
Кантор вздохнул: мол, стерплю и это.
- Я не занимаюсь проблемами Службы движения... Голос, возможно, решили сменить после того случая в диспетчерской. Специально, чтобы не травмировать вас...
Почти без волнения, без ожидания слушал Ежики названия станций. И не удивился, только совсем поник, услыхав после Солнечных часов: "Следующая станция - Площадь Карнавалов"...
...Там, на Площади, они вышли из вагона. Ежики встал у края платформы. Свет плафонов казался серым... Кантор нерешительно, виновато даже переступил рядом своими мягкими башмаками.

- Ну... что? Поедем домой?
Ежики молча помотал головой.
- Ну... а что вы предлагаете, Матиуш?
Ежики молчал. Ничего он не предлагал. Ничего не хотел... Улететь бы, как Яшка, в черноту, чтобы не видеть, не слышать. Никого, ничего...
Воспитатель Янц молчал рядом почтительно и с готовностью делать, что скажет ректор. Судя по всему, он не очень понимал, что происходит.
Кантор сказал опять:
- Матиуш, мальчик мой, я же не виноват...
- Виноваты.
Ежики бросил это просто так, последним толчком упрямства. Но следом за словом толкнулась и догадка - слабенько так, намеком...
- Да в чем же опять вы меня обвиняете? - Это у Кантора получилось театрально. Даже люди на платформе заоглядывались.
- Потому что я ехал с вами... Вот если бы один...
Кантор не стал обвинять его ни в глупости, ни в упрямстве, ни в нелепой вере в потусторонние чудеса. Он сказал кротко и утомленно:
- Господин Янц. Вы с мальчиком вернетесь на станцию Солнечные часы. Там Радомир сядет на встречный поезд и приедет сюда один. Я встречу... Или нет, встретите вы. А отвезу его туда я...
Надежда затеплела в душе у Ежики. Но лишь на полминуты. Когда он услышал опять чужой голос, понял, что все зря. И на перроне Солнечных часов, оставленный Кантором, сел в хвостовой вагон безнадежно, как арестант.
- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Площадь Карнавалов...
Там он покорно сошел, сразу увидел Янца с вопросительно-заботливым лицом. Длиняого, доброго, ничего не понимающего человека. И от этой беспонятливой тупой доброты, оттого, что сейчас надо ехать в лицей, оттого, что на Кольце он никогда уже не услышит маминого голоса, и оттого, что не будет в жизни Якорного поля, Ежики проткнула беспощадная тоскливая боль... раньше он только в книжках читал, что от горя может болеть сердце. Даже тогда, при страшном известии о маме, оно замирало, колотилось неровно, однако без боли. А теперь у него, у мальчишки, не ведавшего раньше ни одной серьезной хвори, в сердце словно вошла стальная спица.
Ежики согнулся, хватанул губами воздух, понял, что сейчас умрет, и не испугался. Даже наоборот. Только не надо, чтобы так больно. Он прижал к ребрам растопыренную ладонь. Стало легче. Сквозь материю нагрудного кармана в ладонь ласково ткнулось круглое пятнышко теплоты. В ладонь - и обратно в грудь... Возможно, это в ладони пульсировала жилка, но казалось, что монетка в кармане бьется - с колоском и профилем Хранителя-мальчишки. Живет под рукою. И посылает сердцу мягкие толчки спасительной теплоты... И колючая спица тает, и можно вздохнуть...
Спасибо, Хранитель Итан, спасибо, колосок... Спасибо, йхоло...
А ведь там, на ребре монетки, написано: "На Дороге не останавливайся, шагай через Границу смело"... Он сам прочитал эти слова через шар. Прочитал там... Не могло же и это быть бредом! Есть оно, есть Якорное поле!
И Ежики, как наяву, увидел его: ночное, под круглой белой луной. Мохнатые седые одуванчики рассыпались по пригоркам, светятся в голубоватых лучах. Чернеют якоря. И яркой искрой горит отражение луны в оставленном на глыбе ракушечника шаре...
Там же, совсем недалеко, - комната с часами и телефоном. "Ешики... Беги, малыш..." Второй раз он не попался бы в ловушку!
И до всего этого рукой подать! Просто они закрыли путь. Спрятали от Ежики станцию! А она совсем рядом, за толщей камней, в конце короткого туннеля! Может быть, всего в сотне шагов!..

- Радомир, что с вами? Сейчас приедет господин Кантор и отправимся домой, потерпите... Радомир!
Ежики, не разгибаясь, прыгнул с платформы на полотно. Магнитная резина спружинила под кроссовками. Как пластик стадионной дорожки.
- Радоми-и-ир!!
Нет, сердце больше не болело. Оно стучало, как нетерпеливый мотор, а встречный воздух рвал волосы и капитанку. Скорей! Скорей! Наконец-то решена задача, открыт секрет пути! Радостная догадка - нет, не догадка, а знание, что вот-вот откроется слева уходящий к Якорному полю туннель, - несла Ежики со скоростью луча.
Еще секунда! Сейчас...
Мелькали желтые лампы, туннель плавно уходил вправо. И вот, скользя из-за поворота, возник и разгорелся на бетонной стене белый набегающий свет... Что это?!
Это был, конечно, поезд. Он возник в дальнем сужающемся полукружье - две фары, солнечный прожектор наверху, стеклянная выпуклость моторной кабины. Ежики показалось даже, что он видит синие, широко разнесенные оптические "глаза" автомашиниста. Скользя по подушке антиграва, стеклянная сигара летела на Ежики, толкая перед собой упругую толщу воздуха.
"Не успел!"
И не было по сторонам ни спасительной ниши, ни щели. Но Ежики подумал об этом лишь мельком. Ему не нужна была щель!
Он, не сбавляя скорости, рассекал воздух плечом. В нарастании свистящего шума и огней в эти последние секунды к нему пришло ясное понимание: нет бокового туннеля. Есть один путь - прямой! Как у летящего в Космосе Яшки - с его надеждой на столкновение! Удариться - и стать звездой! Тогда пробьешься...
Свистело в ушах, свистело вокруг. Даже не свист, а тысячи голосов. Как на стадионе, когда впереди всех рвешься по дорожке к финишному поперечному лучу... Но среди этого рева - ясно и негромко: "Беги, малыш, беги, пока светит луна..."
Он выхватил из нагрудного кармана монетку, сжал в пульсирующей ладони. Главное - не сбавить скорость, тогда не страшно...
Слепящий свет охватил его со всех сторон, белый, нестерпимый... Но в последний миг свет сжалился, смягчился, из него соткалось желтое окно с переплетом в виде буквы "Т". И мальчика Ежики приняла мягкая милосердная тьма.
...Выйдя из вагона, Кантор стал свидетелем странной суеты, даже паники. Куда-то бежали люди в форме служащих Дорожной сети, неприлично всхлипывал и дергал руками Янц. Его поддерживали несколько пассажиров. Белое, чужое лицо было у Янца. Беспомощный мокрый рот...
- Но почему, почему! - выкрикивал Янц. - Почему не сработала автоматика?! Человек на пути! Так не бывает! Я... нет, он прыгнул, а я... Должен быть сигнал "стоп"!
Человек в малиновой пилотке дежурного подошел, сказал со сдержанным раздражением:
- Такого не может быть. Включились бы все сигналы, поезд бы не прошел.
- А он прошел, да... - Янц обмяк. И вдруг вытаращил глаза. Он и окружающие стояли в самом конце платформы, где Янц только что безуспешно пытался отыскать пульт с ручным аварийным сигналом. Теперь он увидел рядом круглый нос моторного вагона. Стеклянную оконечность громадной сигары, линзы объективов, черную подошву антиграва, неяркий при боковом свечении прожектор...
Янц хлопнул губами, посмотрел на Кантора, заулыбался просительно, облегченно, виновато.
- Значит... да, конечно. Он спрятался там в какой-то нише. Надо сказать, найти...

Кантор обратился к собравшимся мягко, но веско:
- Господа, с ним был мальчик и куда-то убежал. А... господину Янцу показалось, что он прыгнул на полотно. Такое... э... бывает иногда с господином Янцем... Пойдемте, голубчик, я отвезу вас домой.
Людям - что! Удивились и побежали по своим делам. Пожав плечами, отошел дежурный. Он-то уж точно знал: лазерные контролеры остановят поезд наверняка, если кто-то на пути.
- Но ведь надо сказать. Найти... Если он в какой-нибудь нише! - опять вскрикнул Янц.
Кантор тихо приказал:
- Прекратите истерику, болван... И не дергайтесь, там нет никаких ниш.
- А... да! Но...
- Когда это случилось?
- Он вышел из вагона и... Но он же спасся, верно? Ведь на поезде... никаких следов, да?.. Ведь мне сперва показалось... поезд выходит, а на нем, впереди... Это... так страшно...
Кантор снял очки и стал вытирать их очень белым платком.
- Это в самом деле было бы страшно... Боюсь, однако, что случилось более страшное...
Янц дернулся и опять открыл рот. Кантор убрал очки в карман, прикрыл ладонями глаза.
- Боюсь, что он все-таки пробился.
- Я... не понимаю...
- И я не понимаю. Ведь он пошел по часовой... Как же он сумел?.. Хотя, конечно, масса встречного поезда...
- Господин ректор, он жив? Мне... нам не придется отвечать?
- Если жив - придется... Ведь он уведет многих, а главное - приведет тех...
- Кого?
Кантор опустил руки. Выпрямился.
- Да нет, не мог он. Такая блокада... Видимо, легкая вспышка - и все. Будем надеяться, что он ничего не почувствовал... Господин Янц, завтра сообщите в Опекунскую комиссию, что мальчик самовольно покинул лицей и бесследно исчез...
- Да, но...
- Помолчите, Янц. Думаете, мне легко? Такой забавный был малыш. Способный. Я его... почти что любил...
* * *
Видимо, он все-таки пробился.
Потому что, когда тьма посерела и разошлась, он увидел перед собой зеленые размытые пятна. Они пахли горьковатой травой... Это и была трава: пятна отодвинулись, обрели форму круглых и продолговатых листьев. Над листьями - зонтики соцветий и колоски...
Он сел. В ушах все еще гудело, но гул этот угасал и скоро сменился тишиной. Не глухой, не звенящей, а обычной: с шелестом стеблей, с еле слышным чириканьем далекой пичуги. А еще цвиркал где-то рядом одинокий кузнечик, хотя погода была для кузнечиков не самая подходящая. Стоял прохладный, пасмурный, близкий к вечеру день. Впрочем, хотя и пахло дождиком, но трава была суха, а за рябью облаков угадывалось солнце. И было ясно, что скоро оно проглянет в щель чистого неба между облачным краем и горизонтом.

Мальчик сидел, обхватив колени. Туннель и слепящий свет - все это, казалось, было очень давно. А может, и в самом деле давно: ведь сейчас день, а не ночь... Удивления он не чувствовал. И почти не думал, как это все получилось. Возможно, в последний миг само собой сработало силовое поле и швырнуло мальчишку напролом через всякие грани, векторы и меридианы. А может, еще что-то... Это "что-то" все равно должно было случиться: кто же в двенадцать с половиной лет до конца поверит в собственную гибель!
Мысли скользили рассеянно, обрывками, не вызывая тревоги и напряжения. То, что он чувствовал, можно, пожалуй, передать словами: "Вот посижу немного, встану и пойду..." А еще нравилось, как стрекочет кузнечик...
Но вот кузнечик умолк. И мальчик встал (немного болело левое плечо, а так все в порядке). Посмотрел перед собой. Вокруг было поле. Нет, не Якорное, - без пригорков, якорей и кронверка. Ровное. Со всякой травой, островками лопухов. Были и пушистые одуванчики, хотя не так много, как на Якорном поле. Вдали стояли белые и красные домики какого-то поселка с высокими антеннами и широкой решеткой радара. А гораздо ближе, в двух сотнях шагов, поднималась из травы узкая стеклянная будка. Вроде тех, что в Старом Городе, где музейные телефоны-автоматы...
И когда мальчик понял, что это такое, радость, страх и надежда разом хлынули на него. Он вдохнул воздух так, будто не дышал перед этим пять минут. И качнулся вперед, кинуться хотел к будке. Он знал, что теперь надо сделать: схватить в будке трубку, набрать цифры "ноль, ноль, один"... и услышать...
Тугие плети травы запутали ему ноги, остановили. Словно сдержали: "Не спеши, успокойся..." И он остановился. И правда немного успокоился. И увидел, как из будки кто-то вышел. Кажется, паренек. Светловолосый, в синей безрукавке, в серых брюках... Посмотрел издалека в сторону мальчишки, опять ушел в будку. Побыл там с полминуты. Вышел снова, поднял из травы велосипед и, виляя, поехал навстречу мальчику. Видимо, в траве пряталась тропинка.
И мальчик пошел ему навстречу. Нерешительно, без спешки, но и без остановок...
Было между ними шагов пять, когда остановились оба. Паренек - с узким лицом и толстогубым большим ртом, очень похожий на Рэма, только чуть постарше - наклонил к плечу голову. Прошелся по мальчику светлыми глазами:
- Ты - Ежики?
Да! Он Ежики! Кто здесь это может знать?
- Да...
- Наконец-то... Садись давай, поехали...
- Куда? - сдавленно сказал Ежики.
- Хоть куда. На багажник, на раму, как хочешь...
- Куда... ехать?
- Домой, конечно... - усмехнулся паренек.
- А... - начал Ежики. И не смог спросить. Не посмел сказать самое простое и трепетное слово. Только глянул со страхом и умоляюще.
- Поехали, - без усмешки уже отозвался паренек. - Она ждет. Извелась вся...
Нет, не было оглушительного удара счастья, ликования сердца, ослепительной радости. Просто тепло стало, будто выкатилось пушистое солнце... В конце концов, случилось то, чего он ждал. Все как надо...
Но оставался еще страх: вдруг ошибка? Приеду, а там... Нет, не может быть ошибки!
И все же опасение до конца не ушло. Маленькое, но скреблось оно под сердцем. Тогда, чтобы оттянуть миг, который мог стать и радостным, и страшным, чтобы продлить время счастливой надежды, Ежики попросил:
- Пойдем лучше пешком...

И они пошли, путаясь ногами в траве. А велосипед между ними ехал по тропинке, хозяин вел его за руль. Ежики тоже хотел взяться за руль... и охнул от испуга:
- Монетка... В руке была. А сейчас нет... - Он беспомощно оглянулся. Без сомнения, потеря эта грозила непоправимым несчастьем.
Но паренек сказал снисходительно:
- Конечно, нет ее. Отработала свое и ушла к другому...
- Значит... так и надо?
Паренек опять усмехнулся:
- Эх ты... Ежики.
С облегчением, с возвращенной радостью глянул Ежики сбоку на полузнакомое лицо.
- А ты... Рэм?
- Вот еще... - Паренек хмыкнул, надул губы. - Скажи лучше, что тебе вздумалось пудрить людям мозги? Там, на Якорном... Сказал бы сразу, как зовут, не было бы никаких хлопот. А то - "Юлеш"...
Ежики виновато повесил голову. Виновато, но с радостью: значит, все совпадает.
Паренек сказал примирительно:
- Я Рэмкин брат. А он, дурень, ногу вывихнул, сидит дома с припарками.
"А Лис? А Филипп?" - хотел спросить Ежики. Но, подумав о Филиппе, вспомнил и другого мальчишку. И резкое эхо одиночества отозвалось в нем холодком.
- Послушай... Как ты думаешь, нам можно будет взять к себе одного... ну, как братишку?
Это была еще и наивная хитрость, разведка - "нам". То есть ему и...
- А кто это? - Рэмкин брат, кажется, не удивился.
- Ну... - Ежики беспомощно замолчал. Не скажешь ведь "Гусенок". - Просто мальчик... - Он слабо улыбнулся. - Такой... в красных сандалиях...
- А! Да это Юкки! - Рэмкин брат глянул понимающе. - Но у него же сестренка...
- Ну... можно и с ней, - совсем смутился Ежики.
- Можно, конечно... Только он не пойдет, его многие звали, не хочет.
- Почему?
- Ну... так. Своя дорога...
"Своя Дорога?"
- Он ведь не навсегда в пограничниках, - насупленно сказал Рэмкин брат. - Найдет сестренку и отправится дальше...
Ежики хотел спросить: кто такие пограничники. Но Рэмкин брат остановился и придержал велосипед.
- Ну вот... смотри, кто идет.
И Ежики посмотрел.
Крайние дома поселка были уже близко, вдоль них тянулась мощеная дорожка, и там... по ней...
Он оттолкнул велосипед и побежал. Навстречу! Хотел закричать. Но мгновенно и безжалостно вспыхнули, накатили, облили горячим светом огни летящего поезда. И Ежики в тоске понял: все, что сейчас было, - лишь мгновенный сон, последнее видение перед ударом. Позади - туннель, впереди - ничто. И сжался в черный комок...

...Но не было удара. Вспышка сама оказалась мгновенным сном. Последним эхом прежних бед. Ежики открыл глаза.
Бежать он уже не мог. Просто стоял и ждал. Измученный и счастливый. Вытирал с мокрых щек прилипший пух летучих семян.
В траве опять затрещал негромкий кузнечик...
Владислав Крапивин. Цикл "В глубине Великого Кристалла--2".
ЖДИТЕ "МАГЕЛЛАН"

1

Кто бывал в Консате, должен помнить узкую и крутую лестницу, вырезанную в береговых скалах. Лестница начинается у площадки с колоннадой и ведет к морю. Внизу ее отделяет от воды только узкая полоска земли. Покрытая ноздреватыми камнями и круглым галечником, она тянется между морем и желтовато-белыми скалами от Долины Юга до самой Северной Косы, где наклонной иглой пронзает небо обелиск - памятник погибшим астролетчикам.
Здесь хорошо собирать обточенные волной пестрые камни и охотиться за черными злыми крабами. Ребята из школьного городка, лежащего к югу от Ратальского космодрома, по дороге домой всегда задерживаются на берегу. Набив карманы находками, ценность которых никогда не понимали и не понимают взрослые, они взбегают по высоким ступеням. Старая лестница нравится им больше, чем эскалатор, бегущий среди скал в сотне шагов отсюда.
В ту пору я только что закончил отчет о третьей экспедиции в бассейн Амазонки. Теперь целый месяц можно читать обыкновенные книги, по которым я так стосковался за эти дни напряженной работы.
Взяв томик стихов или новеллы Рандина, я уходил на верхнюю площадку Старой лестницы. Место было пустынное. В трещинах каменных плит росла трава. В завитках тяжелых капителей гнездились птицы.
Сначала я все время проводил на площадке один. Потом туда стал приходить высокий смуглый человек в серой куртке странного покроя. В первые дни мы, словно по взаимному уговору, не обращали внимания друг на друга. Но, кроме нас, здесь почти никто не бывал, и мы, постоянно встречаясь, стали в конце концов здороваться. Но никогда не разговаривали. Я читал книгу, а незнакомца все время, видимо, беспокоила какая-то мысль, и, занятый ею, он не хотел вступать в разговор.
Приходил этот человек всегда вечером. Солнце уже висело над Северной Косой, за которой громоздились белые здания Консаты. Море теряло синеву, и волны отливали серым металлом. На востоке, отражая вечернее солнце, окрашивались в розовый цвет арки старой эстакады. Она стояла на краю Ратальского космодрома, как памятник тех времен, когда планетные лайнеры не были еще приспособлены к вертикальному взлету.
Придя на площадку, незнакомец садился на цоколь колонны и молча сидел, подперев кулаком подбородок.
Он оживлялся, только когда на берегу появлялись школьники. Встав на верхней ступени лестницы, этот человек следил за их игрой и ждал, когда светлоголовый мальчуган в черно-оранжевой полосатой куртке-тигровке заметит его и помчится наверх. Каждый раз он мчался с такой быстротой, что наброшенная на плечи тигровка развевалась, как пестрое знамя.
И хмурый незнакомец менялся на глазах. Он весело встречал мальчика, и, оживленно говоря о своих делах, оба уходили, кивнув мне на прощанье.
Я думал сначала, что это отец и сын. Но однажды мальчик на бегу крикнул кому-то в ответ:
- Я иду встречать брата!
Из разговоров братьев я узнал потом, что старшего зовут Александром.
Это случилось примерно через неделю после того, как я впервые увидел Александра. Он пришел в обычное время и сел у колонны, насвистывая странный и немного резкий мотив. Я читал, но невнимательно, потому что "Песню синей планеты" Валентина Рандина знал почти наизусть. Иногда я бросал поверх книги взгляд на Александра и думал, что лицо его мне знакомо.

Был небольшой ветер. Переворачивая страницы растрепанного томика, я не удержал оторванный лист. Прошелестев по камням, он лег почти у самых ног Александра. Тот поднял его и встал, чтобы отнести мне. Я тоже встал. Мы встретились на середине площадки.
Я впервые увидел Александра так близко. Он оказался моложе, чем я думал. Морщины над переносицей делали суровым его лицо. Но Александр улыбнулся, и морщины исчезли.
- Книга, наверное, не интересная? - спросил он, протягивая листок.
- Просто очень знакомая.
Мне не хотелось обрывать разговор, и я заметил:
- Твой брат задержался...
- Он должен задержаться. А я забыл...
Мы сели рядом. Александр попросил книгу. Было удивительно, что он не знает новелл Рандина, но я ничего не сказал. Александр открыл книжку и положил на страницы ладонь, чтобы удержать листы. На тыльной стороне ладони я заметил у него белый разветвленный шрам. Александр перехватил мой взгляд.
- Это еще там... У Желтой Розы.
Я сразу все вспомнил.
- На Снежной планете?! - воскликнул я. - Александр Снег...
Необычные передачи, экстренные номера журналов, со страниц которых смотрели Александр Снег и его три товарища, - это было совсем недавно. По всей Земле тогда с удивлением повторяли их имена.
Я видел перед собой человека, вернувшегося на Землю через триста лет после старта. Но это не было удивительным. "Бандерилья" и "Муссон" тоже плавали в космосе более двух веков. И хотя история фотонного фрегата, на котором вернулся Снег, была необычнее, чем у других, я думал не о его истории.
- Александр, - спросил я, чувствуя, что столкнулся со странной загадкой, - ведь триста лет... А мальчику не больше двенадцати. Откуда у тебя брат?
- Я знаю, ты археолог, - сказал Александр после некоторого молчания. - Ты должен чувствовать время лучше, чем другие. И понимать людей... Поможешь мне, если я расскажу все?
- Постараюсь помочь.
- То, о чем я расскажу, знают, кроме меня, только трое. Но они помочь не могут... Очень нужен чей-то совет... Только с чего начать?.. Впрочем, все началось как раз на этой лестнице...

2

Все началось на лестнице.
Нааль впервые после гибели родителей пришел к морю. Море, окаймленное широкой дугой белого города, сверкало синевой и вспыхивало белыми гребешками волн. Оно было ласковым и солнечным, словно никогда в его глубинах не гибли корабли.
Нааль спускался к воде. И чем ближе было море, тем торопливее шагал он по ступеням. И скоро он мчался во всю мочь навстречу громадной синеве, брызжущей солнцем, дышащей влажным и соленым ветром.
На неровном камне у него подвернулась нога. Нааль упал. Он ударился, но не сильно. Прикусив губу и прихрамывая, он стал спускаться дальше. Как и все мальчишки, Нааль верил, что соленая вода - лучшее лекарство от царапин и ссадин. Поэтому, сбросив сандалии, он хотел войти в воду. Но среди камней, то и дело заливаемых легкой волной, Нааль увидел большого черного краба.
Мальчик невольно отскочил. Но одно дело - поддаться секундному страху, а другое - струсить совсем.
Чтобы проверить свою смелость и отомстить крабу за испуг, Нааль решил поймать черного отшельника и забросить его далеко в море.

Краб, видимо почуяв опасность, заспешил и скрылся среди камней.
- Ну, держись!.. - прошептал мальчик.
Увлеченный охотой, он стал отваливать камень. Плоский камень плюхнулся в воду. Краб, видя, что его нашли, заторопился еще больше. Но Нааль уже не смотрел на него. На мокром гравии он увидел маленькую голубую коробку. Коробка была гладкая и круглая, как обточенный волнами голыш. Неизвестно, откуда вынесло ее к этому берегу.
Мальчик сел на гравий и стал разглядывать находку. Коробка оказалась закупоренной наглухо. Не меньше часа Нааль царапал ее пряжкой своего пояска, прежде чем сорвал крышку. Завернутый в листок старой бумаги, в коробке лежал странный значок: золотая ветка, в листьях которой запутались блестящие звезды. На стебле было выбито короткое слово: "Поиск".
Разглядывая значок, Нааль забыл о бумаге. Он и не вспомнил бы, но ветер бросил смятый листок ему на колени. Мальчик стал читать, с трудом разбирая старинный шрифт. Вдруг лицо его сделалось очень серьезным. В конце листа он нашел слова, неожиданные, как громкий и внезапный звук струны.
Часа через два пришли на берег школьники. Нааль сидел на том же месте. Он уперся локтями в теплый от солнца камень и смотрел, как вырастают у берега белые гребни.
- Мы искали тебя, - сказал старший мальчик. - Не знали, что ты ушел к морю. Зачем ты один сидишь на берегу?
Нааль не слышал. Резче стал ветер, и сильно шумели волны. Вы знаете, как шумят волны? Сначала растет шум набегающего вала. Потом на камни с плеском рушится гребень. Волна, распластавшись, с шипением ползет по берегу. А ее догоняет другая...

3

Среди школьников Долины Юга он не выделялся ничем особенным. Как и все, любил летать на высоких качелях в опасной близости от корявых и сучковатых деревьев, гонять пестрый мяч среди стволов в солнечной роще. Не очень любил учить историю открытия больших планет. Мог многих ребят обогнать в беге, но не очень умело плавал. Охотно вступал в любую игру, но не был никогда в ней первым. Лишь один раз он сделал то, что сможет не каждый.
Упругая ветка росшего на берегу куста сорвала с его рубашки значок. Золотой значок с синими звездами полетел в воду. Было видно в прозрачной воде, как он уходит в глубину. И тогда, не думая ни секунды, Нааль прыгнул с шестиметрового обрыва, чудом не задев нагроможденные внизу острые камни.
Скоро он выбрался на берег и, зажав в ладони значок, свободной рукой стал молча выжимать рубашку.
Никто не знал, откуда у него этот значок и почему он так им дорожит. Никто и не расспрашивал. Ведь у каждого может быть своя тайна. После гибели родителей Нааль словно повзрослел и не всегда отвечал на вопросы сверстников.
Внешне ничего почти не изменилось в его жизни, когда он узнал про свое горе. Нааль и раньше большую часть времени жил в школе. Отец и мать были специалистами по изучению больших глубин и часто уходили в экспедиции. Но теперь мальчик знал, что никогда не вернется батискаф "Олень" и в конце аллеи не появится человек, к которому можно помчаться навстречу, позабыв про все на свете.
Проходили месяцы. Были тихие утренние часы школьных занятий, были дни, полные солнца, шумных игр и веселых дождей. Может, и забылось бы горе. Но однажды волны вынесли неизвестно откуда на берег у Старой лестницы маленькую голубую коробку. Нет, она не была памятью о погибшем батискафе...
Ночью, видя в окне оранжевые отблески Ратальских маяков, Нааль доставал из коробки смятый журнальный лист. Свет был не нужен, каждую строчку мальчик помнил наизусть. Это был очень старый журнал, изданный лет триста назад. Текст, отпечатанный на листе, рассказывал о старте фотонного фрегата "Магеллан".
В учебнике по истории звездных полетов об этом корабле говорилось коротко и сухо:

"Магеллан" ушел к одной из желтых звезд с целью отыскать планету, подобную Земле. Видимо, экипаж пользовался неточными сведениями о планете, полученными от гибнущего фрегата "Глобус". "Магеллан" должен был вернуться через сто двенадцать лет. Известий от него не поступало. Очевидно, молодые астролетчики, увлекшиеся легендой и не имеющие опыта, погибли, не достигнув цели".
В учебнике не было даже их имен. Нааль узнал их из найденного листка. Капитана звали Александр Снег.
Нааль слышал от отца, что один из его предков был астронавтом. И тогда, на берегу, прочитав имя "Снег", он почувствовал гордость и обиду. Обиду на учебник за скупые и, наверно, неправильные слова о космонавтах. Мало ли почему мог погибнуть фрегат. И был ли виноват экипаж?
"А если они не нашли ничего у той желтой звезды и полетели дальше? А если они... летят до сих пор?" - подумал Нааль, споря со строчками учебника. Но, подумав так, вдруг зажмурился, словно испугался собственной мысли. Он отчетливо увидел длинную и густую аллею школьного парка, а в конце ее - высокого человека в серебристой куртке астронавта, человека, навстречу которому можно побежать, позабыв обо всем на свете.
А если он вернется? Он мог бы еще вернуться. Ведь никто не знает, до какой плотности сжал свое полетное время "Магеллан". Вдруг вернется фрегат? И тогда Нааль встретил бы не предка, не чужого человека из другого столетия. Он встретил бы брата. Потому что в конце журнального листа мальчик прочитал слова, сказанные кем-то экипажу "Магеллана":
"Не забывайте старых имен. Вы вернетесь через много лет. Но внуки ваших друзей встретят вас, как друзья. Внуки ваших братьев станут вашими братьями..."
Нааль понимал, что все это просто фантазия. И все-таки отчетливо представлял, как это может случиться. Будет утро...
Он ясно видел это утро: яркое, уже высоко поднявшееся солнце и такое синее небо, что на белых зданиях, на белых одеждах, на серебристом корпусе фрегата лежит голубой отблеск. Вспомогательные ракеты только что осторожно опустили корабль на поле космопорта. И он замер, опираясь на черные цилиндры фотонных отражателей, громадный звездный фрегат - сверкающая башня с черным гребнем длиной в полторы сотни метров. Четко выделяются на гребне старинные светлые буквы названия: "Магеллан". Нааль видит, как маленькие фигурки астролетчиков медленно спускаются по спиральному трапу. Сейчас космонавты ступят на землю и пойдут навстречу людям. Нааль встретит их первым, встанет впереди других. Он сразу спросит, кто из них Александр Снег. А потом... Нет, он не будет говорить много. Сначала просто назовет свое имя. Ведь он тоже Снег...
Нааль не привык скрывать свои радости и печали. Но об этом не сказал никому. Ведь сам не желая того, он начал мечтать о чуде. А кто же станет верить в чудо? Но иногда по ночам, глядя на отблески маяков космодрома, Нааль доставал мятый листок. Ведь каждый имеет право на свою мечту, если даже она несбыточная.
Чудес не бывает. Но в силу странного совпадения в этом же году Пятая лоцманская станция приняла всколыхнувший всю планету позывной: "Земля... Дайте ответный сигнал. Я иду. Я "Магеллан".

4

Луна еще не вставала, но верхняя часть Энергетического Кольца уже поднялась над холмами крутой неправильной дугой. Его желтоватый рассеянный свет скользнул в окно и широкой полосой лег на ковер.
Нааль выключил наручный приемник. Новых сообщений не было. Но он не мог больше ждать. Мальчик колебался еще секунду, потом вскочил, мгновенно убрал постель и оделся. Бросив на плечо куртку, он подошел к окну. Окно было полуоткрыто. Оно никогда не закрывалось полностью, потому что снаружи, цепляясь крошечными шипами за карниз, пробрался в комнату пунцовый марсианский вьюнок. Тонкий стебель был бы перерезан, если бы стекло задвинули до конца.
За окном искрились в свете Кольца мокрые от недавнего дождя кусты. Они бросали едва заметный зеленоватый отблеск на белые стены и широкие стекла школьных зданий. Над холмами вздрогнул и погас на редких облаках оранжевый луч: вновь сигналил кому-то Ратальский космодром.

Нааль отодвинул стекло и шагнул на протоптанную тропинку.
Ректор школы Алексей Оскар еще не спал. Он читал. Свежий, пахнущий дождем воздух вошел в открывшуюся дверь и шевельнул книжные листы.
В двери стоял мальчик.
- Нааль?
Слегка сбиваясь и торопясь закончить разговор, Нааль впервые рассказал все.
Оскар встал и отвернулся к окну. Вопреки общему мнению, он не считал себя опытным педагогом. Просто была у него способность вовремя находить правильное решение. Но он
растерялся сейчас. Что он мог сказать? Попробовать что-то объяснить, отговорить мальчика? Но можно ли отговорить? И будет ли он тогда прав?..
Ректор молчал, а время шло, и молчать дальше было нельзя.
- Слушай, Нааль, - начал ректор, не зная еще, что скажет дальше. - Сейчас... ночь...
- Оскар, отпусти меня на Берег Лета, - тихо сказал мальчик. Это не было даже просьбой. В голосе его послышалась тоска, похожая на ту непобедимую тоску по Земле, которая заставляет космонавтов совершать отчаянные поступки.
Есть вещи, перед которыми обычные понятия и правила бессильны. Что мог сказать Оскар? Только то, что уже ночь и надо бы выехать утром. Но какое это имело значение?
- Я отвезу тебя на станцию, - сказал Оскар.
- Не надо. Лучше я пойду. Один...
Мальчик ушел.
Оскар, подойдя к видеофону, вызвал Берег Лета и, набрав позывной лоцманской станции, отчаянно надавил клавишу срочного вызова. Никто не ответил. Лишь автомат успокоил: "Все благополучно".
НОЧНАЯ ДОРОГА

1

Лучше бы он не ходил этой дорогой!
Думая сократить путь, Нааль решил пройти к станции через холмы.
За четверть часа он добрался до перевала.
Над круглыми вершинами висела белая Луна в светлом эллипсе Энергетического Кольца. Справа медленно гасли и загорались Ратальские маяки. Слева, отчасти скрытые грядой невысоких холмов, сияли огни Консаты. Они раскинулись широкой дугой, а за ними стояла, слабо мерцая в лунном свете, туманная стена моря.
А вся долина была пересечена черной громадой Ратальского моста - старинной эстакады.
До сих пор Нааль не боялся встречи и ни в чем не сомневался. Слишком неожиданным и чудесным было сообщение о "Магеллане", и радость не оставила места для тревоги.
И тревоги не было до той минуты, пока Нааль не увидел эстакаду. Он не мог бы объяснить, почему появилось сомнение. Наверно, двухсотметровые арки, вставшие на пути, как исполинские ворота, были слишком мрачные и громадные. Они напоминали о непостижимой величине всего, что связано с космосом, о расстояниях, пройденных "Магелланом", о трех столетиях... "Внуки братьев станут вашими братьями!" Но мало ли кто какие слова говорил триста лет назад!..
Черные опоры эстакады стояли, как двойной строй атлантов, и молча спрашивали мальчишку: куда идет он? зачем? что за нелепые мысли у него в голове? Мальчик оглянулся, словно искал поддержку. Но огни Долины Юга скрылись за холмом.

Тогда он замер на миг и вдруг, рванувшись, побежал к эстакаде. Он мчался напрямик по высокой, еще сырой траве. Какое-то колючее растение оцарапало ему ногу. Нааль остановился, яростно вырвал его с корнем и побежал опять. Скорей, скорей, чтобы не догнала непонятная звенящая тревога! Сейчас он пересечет широкую полосу тени и минует черные ворота Ратальского моста...

2

Вагон кольцевого экспресса, идущего через Берег Лета на северную оконечность материка, был пуст. Нааль забрался с ногами в кресло и смотрел, как со скоростью пятьсот километров в час пролетает за окнами темнота.
Нааль устал. В другое время он, конечно, заснул бы, но сейчас снова зазвенела, как надоедливая струна, тревога: "А если он ничего не скажет в ответ? Или подумает, что это просто шутка? И до мальчишки ли будет герою космоса, вернувшемуся на Землю через триста лет?"
Мальчик представил вдруг громадное поле космодрома, заполненное тысячами встречающих. Тысячи приветствий, тысячи протянутых для рукопожатия ладоней. А что будет делать там он? Что скажет?
И вдруг появилась мысль, что не надо ночевать в городе, ждать утра и приземления корабля. Надо обо всем сказать Александру сейчас. "Лоцман-5" держит связь с фрегатом. Станция в сорока километрах от Берега Лета. Ехать нужно еще пять минут.
Дождавшись очередного поворота, Нааль вышел на движущийся кольцевой перрон. Прыгая по замедляющим свой бег кругам, Нааль добрался до неподвижного центра и через тоннель вышел за платформы.
Перед ним лежало черное поле. Сзади горели неяркие огни перрона, далеко впереди светился синий шпиль лоцманской станции. Тихо шумел ветер. Этот шум почему-то успокоил мальчика. Раздвигая ногами высокую траву, Нааль побрел прямо на синий шпиль.
Здесь, видимо, тоже недавно прошел дождь. Мокрые листья липли к коленям. Ветер был теплым и влажным.
Скоро Нааль вышел на дорогу и зашагал быстрее. Ветер тоже быстрей полетел навстречу, стараясь сорвать с плеч мальчика легкую куртку.

3

Станция "Лоцман-5" уже давно отказывалась давать подробную информацию. На все запросы коротко отвечал автомат: "Все благополучно". Многие пытались настроиться на волну связи с кораблем, но не удавалось: никто не знал старинной системы передач.
Первое сообщение с приближающегося фотонного фрегата приняла промежуточная станция Юпитера. Но теперь у Земли уже была прямая связь с кораблем. Лоцманы не покидали станцию ни на минуту. Трое дежурили у векторного маяка, четвертый спал здесь же, в кресле. Экипаж корабля уже передал управление Земле. Лоцманы должны были посадить фрегат на Береговой космодром.
Лишь несколько часов назад Сергей Костер установил с фрегатом двустороннюю звуковую связь. Но экипаж пока не передавал никаких сведений, кроме данных о системе автоматов, необходимых для приземления.
Лоцманы вывели корабль на круговую орбиту, и он повис над Землей, превратившись в спутник с суточным обращением. Сергей кончил передачу координат, когда Мигель Нувьос сказал:
- Кто-то второй час сигналит, просит ответить.
- Бессонница у кого-то, - не оборачиваясь, предположил Сергей. Он внимательно следил за вектором, пересекающим на светящейся карте черную точку космодрома.
- Срочный вызов, шесть отчаянных сигналов. Это не просто любопытство.
- Если что-то важное, почему не прямая связь?
- Не знаю...
Через несколько минут Сергей сам услышал гудок срочного вызова. Ни он, ни два других лоцмана, дежуривших у параллельных передатчиков, не могли подойти к видеофону.

- Миша, ответь, в конце концов, - попросил Сергей.
Но Мигель уже спал, полулежа в кресле.
Сигнал не повторялся.
Прошло еще полчаса. Автоматы корабля получили последнее задание. Сергей облегченно закрыл глаза. Но все равно плясала в глазах красная россыпь цифр, от усталости ломило веки.
В эту минуту кто-то тронул его за рукав. Лоцман отнял от глаз ладонь. Он увидел мальчика лет двенадцати, светловолосого и загорелого, в незастегнутой полосатой куртке, с золотым значком на светло-зеленой рубашке, со свежими царапинами на ногах.
Мальчик смотрел снизу вверх в лицо Сергея. И, желая, видимо, все объяснить в одну минуту, он сказал несколько слов, смысл которых лоцман понял не сразу.
- О чем ты говоришь? Как ты попал сюда? - спросил Сергей.
А попал сюда он просто.
Подойдя к центральному зданию, Нааль сразу отыскал какую-то дверь и оказался в длинном узком коридоре. Гулко отдавались шаги. Пол, гладкий и блестящий, как стекло, отражал большие плафоны. Нааль шел по коридору, и снова начали стонать тревожные струнки, сливаясь в один ноющий звук. Снова нарастала тревога, и от волнения к горлу подступал комок. Нааль почувствовал, что сердце колотится беспорядочно, как прыгающий по ступеням мяч.
Коридор кончался крутым поворотом. Нааль поднялся по широкой лестнице, замер на секунду с поднятой рукой и, решившись, толкнул матовые, просвечивающие двери.
Он увидел круглый зал с низкими стенами и прозрачным куполом, расчерченным непонятными белыми линиями. Сквозь паутину этих линий смотрели звезды. Пол, выложенный белыми и черными ромбами, слегка поднимался к центру, где была небольшая площадка. Там, у черного конусообразного аппарата, стояли три человека. Недалеко от площадки, в одном из кресел, в беспорядке расставленных по залу, спал четвертый. Люди у аппарата о чем-то говорили. Гулкими, неестественными были их голоса. Нааль разобрал каждое слово, но не понял, о чем они говорят. Видимо, от усталости слегка кружилась голова. Все стало каким-то ненастоящим. Нааль прошел по бело-черным ромбам к центру, поднялся на площадку и взял за руку одного из лоцманов. Человек обернулся, и по удивленному взгляду Нааль понял, что тот не слышал его шагов.
Тогда, чтобы сразу объяснить все, мальчик сказал:
- Я пришел встречать брата...
Все было как во сне. Нааль рассказывал и слышал, словно со стороны, как голос его звенит и теряется в громадном помещении. Он не помнил, долго ли говорил. Наверно, очень недолго. Мерцали лампочки на пультах у круглых стен, и синие змейки на экранах стремительно меняли свой рисунок.
- Скажи, лоцман, он не откажется, ответит? - спросил Нааль, стряхнув на миг оцепенение.
Наступила короткая тишина. Потом кто-то произнес фразу, которая из-за своей простоты и обыкновенности никак не вязалась с тем, что происходило.
- Вот ведь какое дело...
Кто-то будил спящего:
- Миша! Мигель! Встань, слушай.
Быстро плясали на экранах молнии, и старший лоцман, которого звали Сергеем, вдруг сказал:
- Ты спишь, мальчик.
Он поднял его на руки и положил в широкое пушистое кресло. Но Нааль не спал. Он смотрел на пляшущие огоньки и слышал гудящие под куполом слова:

- Человек...
- Три столетия.
- Не испугался... А если нет?
- Он спит.
- Нет.
И тот, кто сказал "нет", спросил:
- Как тебя зовут, брат космонавта?
- Нааль.
Он не слышал повторного вопроса, но почувствовал, что лоцманы не поняли, и сказал:
- Натаниэль Снег.
- Снег... - отозвались голоса.
- Странное сочетание...
"Ничего странного, - хотел сказать Нааль. - Так назвали меня в честь Натаниэля Лида, капитана батискафа "Свет"..."
Кто-то шевельнул кресло и произнес:
- Спит.
- Я не сплю, - сказал Нааль и открыл глаза. - Лоцман, ответил "Магеллан"?
Сергей наклонился к нему:
- Ты спи... Они сказали, что встретятся с тобой через неделю. Экипаж решил спуститься на десантной ракете в зону лесов... Видимо, не хотят они шумной встречи. Стосковались по Земле, по ветру, по лесу. Через несколько дней пешком придут к Берегу Лета.
Сон быстро таял.
- А я? А людей... разве не хотят они встретить?
- Ты не волнуйся, - сказал Сергей. - Ведь с тобой обещали встретиться через неделю.
Теперь Нааль увидел, что зал лоцманской станции не так уж велик. Погасли экраны. Небо над прозрачным куполом стало низким и туманным.
- Куда они спустятся? - спросил мальчик.
- Они просили не говорить об этом.
- А мне?
- Полуостров... Белый Мыс.
Нааль встал.
- Спи здесь до утра, - предложил Сергей. - Потом все решим.
- Нет. Я поеду домой.
- Я провожу.
- Нет.
Вот и кончилось все... Была глупая сказка, которой он поверил совсем зря. Триста лет...
Он не дослушал последних слов лоцмана и быстро пошел, потом побежал по черно-белым ромбам зала, по стеклянному полу коридора, по усыпанной гравием тропинке. Снова мальчик оказался в черном поле и пошел к далекому перрону. Шел он медленно. Куда теперь спешить? "Встретимся через неделю..." Если человек хочет встречи, он не станет ждать и часа.

4

Может быть, все так и кончилось бы. Но в сотне шагов от станции Нааль наткнулся на стоянку "пчел". И вдруг шевельнулась мысль, которая сначала показалась просто смешной. Но, пройдя метров десять, мальчик остановился. "Может быть, Александр не мог уже отменить решения о высадке, когда услышал обо всем от лоцмана? Ведь он не один?" - думал Нааль.
Чувствуя, как колотится сердце от вновь появившейся надежды, Нааль нерешительно подошел к аппаратам. Ему не хватало трех месяцев до двенадцати лет - возраста, когда разрешается самостоятельно водить "пчелу". Можно ли ему нарушить запрет?..
Все еще колеблясь, он сел в кабину и опустил защитный колпак. Потом проверил двигатель. Подбадривающе мигнули на доске управления желтые огоньки. Тогда Нааль поднял "пчелу" на горизонтальных винтах и сразу разогнал ее на северо-восток.
Высокая скорость позволит ему за два часа достигнуть Белого Мыса.
Он, наверно, заснул в полете. По крайней мере, полет показался Наалю очень коротким.
Думал он только об одном: "Подойду и скажу, кто я. Теперь все равно..."
Если он встретит равнодушный взгляд, он молча сядет в кабину и, подняв аппарат, уведет его на юго-запад.
Беда случилась, когда "пчела" пересекла тихий, отразивший звезды залив и летела к мысу над черным лесным массивом. Уже начал синеть восток, но в зените небо оставалось темным. Где-то там висел покинутый экипажем "Магеллан".
Нааль напрасно старался увидеть внизу огни или хотя бы темный конус десантной ракеты. Дважды он прошел до оконечности мыса над самыми вершинами деревьев. Потом стал слабеть двигатель. Аккумуляторы оказались израсходованными. Мальчик понял, что взял аппарат, который не был подготовлен к полету. Тогда, чтобы в последний раз осмотреть как можно шире темнеющий внизу лес, Нааль стал подниматься на горизонтальных винтах. Он поднимался до тех пор, пока не заглох двигатель. Винты остановились, и, выпустив крылья, "пчела" заскользила к земле.
Нааль поздно понял ошибку. Внизу тянулся сплошной лес. Приземлиться, планируя на крыльях, было невозможно.
Он почему-то не очень испугался. Глядя на проносящиеся под самыми крыльями деревья, Нааль постарался выровнять полет. Потом увидел перед собой черные вершины и машинально рванул тормоза. Был трескучий удар, несколько резких толчков, затем еще толчок, более мягкий. Туго ударила спинка сиденья, что-то твердое уперлось в плечо. К щеке прильнули какие-то сухие, пахучие стебельки. "Где же ракета?" - подумал мальчик и вытянулся на траве.
ЧЕТВЕРТОЕ СОЛНЦЕ

1

- Ни лоцманы, ни мальчик не знали, конечно, причины нашего странного решения, - сказал Александр. - Причиной была растерянность. Не простая растерянность, какую может вызвать неожиданное известие, а какая-то беспомощность и страх. Что мы могли ответить?..
Я не стану говорить о полете. Все они проходят одинаково, если не случится катастрофы. Работа, долгий сон в анабиозе... На Земле прошло полвека, а в корабле - около двенадцати лет, когда мы, обогнув по орбите Желтую Розу, подошли наконец к планете.
Мы испытали сначала горечь неудавшегося поиска. Перед нами была ледяная земля. Без жизни, без шума лесов, без плеска волн. Кутаясь в дымку холодного тумана, над ломаной чертой гор висело большое ярко-желтое солнце. Оно, действительно, было похоже на желтую розу. Розовым и желтым светом отливал замерзший океан. В расщелинах скал, в трещинах льда, в тени сумрачных обрывов застоялась густая синева. Лед... Холодный блеск... Тишина...
Единственным, что обрадовало нас, был воздух. Настоящий, почти земной воздух, только холодный, как вода горного ключа. В первый же день мы сбросили шлемы и дышали сквозь стиснутые от холода зубы. Надоел нам химически чистый, пресный воздух корабельных отсеков. По-моему, как раз от него появляется та мучительная тоска по Земле, о которой страшно даже вспоминать! А там, на Снежной планете, мы перестали так остро ощущать эту тоску. Было что-то близкое человеку в этом ледяном, завороженном холодном мире, только поняли мы это не сразу. Покидая фрегат, каждый раз мы видели царство снега, камня и льда...

2

Они видели глубокие ущелья, в которых стоял голубой туман. Плоские, и широкие солнечные лучи из оранжевых превращались в зеленые, когда попадали в ущелье сквозь трещины отвесных стен. Они дробились на сотни изумрудных искр среди изломов льда. А если лучи достигали дна, там вспыхивали букетами фантастических огней сотни ледяных кристаллов.
По ночам за окнами "Магеллана" черной стеной стояло небо с изломанными контурами синих созвездий. Иногда желтоватым светом начинали мерцать высокие прозрачные облака. Этот свет струился по обледенелым склонам гор, выхватывая из темноты нагромождения скал.
И все-таки не была она мертвой, эта холодная планета. Случалось, что, закрыв оранжевое закатное солнце и стирая со льдов черные уродливые тени, с запада приходили тяжелые тучи. И начинал падать снег. Настоящий снег, как где-нибудь на берегу Карского моря или в районе антарктических городов. Он таял на ладонях, превращаясь в обычную воду. Потом вода становилась теплой.
А однажды в южном полушарии люди нашли долину, где не было снега, не было льда. Там были голые скалы, камни, серебристые от влаги, и гравий на берегу незамерзшего ручья. Среди скал, окруженный сотнями маленьких радуг, гремел сверкающий водопад. Он словно хотел разбудить уснувший в холоде мир.
Недалеко от водопада Кар увидел маленькое чернолистное растеньице, прилепившееся к скале. Кар снял перчатку и хотел потянуть тонкий узловатый стебель. А растение вдруг качнуло черными стрелками листьев и потянулось к руке человека. Кар машинально отдернул руку.
- Оставь, - посоветовал осторожный Ларсен. - Кто его знает...
Но Кар понял по-своему. На лице дрогнула скупая улыбка. Он провел ладонью над черным кустиком, и снова устремились к руке маленькие узкие листья.
- К теплу оно тянется, - негромко сказал Кар. Потом крикнул отставшему биологу: - Таэл! Наконец для тебя настоящая находка!
В тот момент штурман еще не понял всю важность открытия.
Вечером все собрались в кают-компании "Магеллана". Было их пять человек. Белокурый и широкоплечий Кнуд Ларсен, добродушный и рассеянный во всем, что не имело отношения к вычислительным машинам. Два африканца: веселый, маленький биолог Таэл и штурман Тэй Карат, которого называли всегда просто Кар. Пилот и астроном Георгий Рогов, светловолосый, как Ларсен, и смуглый, как африканцы, самый молодой в экипаже. И, наконец, Александр Снег, который был штурманом-разведчиком и художником. В последнее время он настолько был занят своими этюдами, что передал управление Кару.
Они собрались, и Кар сказал:
- Странная планета, не правда ли? Ясно одно: не будь оледенения, была бы жизнь. Солнце, то есть Желтая Роза, когда-нибудь растопит лед, это тоже ясно. Неизвестно лишь, сколько тысячелетий нужно для этого... Растопим лед сами?
Он предложил зажечь над Снежной планетой четыре искусственных солнца по системе академика Воронцова. Это была старая и довольно простая система. Такие атомные солнца зажигались на Земле еще в первые десятилетия после того, как люди, уничтожив оружие, смогли наконец всю ядерную энергию использовать для мирных дел. Как раз тогда и были растоплены льды Гренландии и береговых районов Антарктиды.
- Почему именно четыре? - спросил Георгий.
- Это минимум. Меньше четырех нельзя: не будет уничтожен весь лед, и вечная зима снова расползется по всей планете.
Однако на четыре солнца уйдет две трети оставшегося эзана - звездного горючего. Значит, не смогут космонавты разогнать до нужной скорости корабль. Они вернутся на Землю не раньше чем через двести пятьдесят лет. Большую часть полета экипаж вынужден будет провести в анабиозе. Двести пятьдесят лет... Но зато астронавты принесут людям планету, которая станет новым форпостом человечества в космосе. Не будет напрасным далекий поиск.
- Что для этого нужно? - спросил Ларсен.

- Согласие. - Кар оглядел всех.
- Да, - сказал Ларсен.
- Конечно! - воскликнул Таэл.
Георгий молча кивнул.
- Нет! - произнес вдруг Снег и встал.
Прошло несколько секунд удивленного молчания, и Снег заговорил. Он говорил, как глупо делать из планеты инкубатор. Люди не должны бояться суровых льдов, борьбы с природой незнакомой планеты. Без борьбы жизнь теряет смысл... А вдруг погаснут искусственные солнца прежде, чем сойдет весь лед? Что станет с первыми жителями Снежной планеты, если вдруг нагрянет опять вечная зима? Но пусть даже не погаснут солнца. Пусть сойдут льды. Что тогда увидят люди? Голые горы, равнины без лесов, серую пустыню...
Они слушали, и были мгновения, когда каждый хотел уже согласиться с товарищем. Даже не потому, что слова его казались убедительными. Убеждали горячность и настойчивость. Так спорил Снег всегда, когда твердо чувствовал свою правоту. Ведь с той же горячностью отстаивал он на Земле право полета к "своей звезде".

3

Помнили друзья, как он стоял в большой комнате Дворца Звезд перед бледным сухим человеком и говорил с яростной прямотой:
- Я удивляюсь, как Союз астронавтов мог доверить решение такого вопроса вам одному, человеку, не умеющему верить в легенды!
Человек бледнел все сильней, но его раздражение сказывалось лишь в легкой сбивчивости тихих ответов:
- Каждый юноша, побывав за орбитой Юпитера, считает себя подготовленным к свободному поиску и готов лететь хоть в центр Галактики. Это смешно. Вам кружат голову сказки о планетах Желтой Розы. Желтая Роза - коварная звезда. Заманчиво, конечно. Вечная истина: сказка привлекательна.
- Вы претендуете на знание вечных истин, но забыли одну: в каждой легенде есть зерно правды. Мы верим, что есть планеты...
Ротайс наклонил голову.
- Я позволю себе закончить бесполезный разговор. Не вижу у вас оснований претендовать на экспедицию свободного поиска... К тому же я очень огорчен и мне трудно говорить. Час назад разбился на гидролете Валентин Янтарь. Он дома сейчас, и я спешу к нему.
Видимо, он не очень спешил, потому что Александр, придя в дом старого астронавта, увидел там только врачей. Он узнал, что Янтарь отказался от операции.
- Летать я больше не смогу, а жизнь... Она была и так долгая, - заявил он.
Снег молча прошел в комнату, где лежал астронавт. Янтарь сказал растерявшемуся врачу:
- Прошу вас уйти.
В комнате был полумрак. Не от штор, а от густых зацветающих яблонь, которые закрыли окна. Александр подошел к постели. Янтарь был укрыт до самой шеи белым покрывалом. Поверх покрывала лежала спутанная светлая борода. Кровавая полоса тянулась через морщинистый лоб.
- Никто не поймет меня, кроме вас, - начал Александр, - остальные могут обвинить меня в бесчувственности, одержимости, эгоизме... Но мы можем говорить друг другу правду. Вы летать больше не будете.
- Так...
- Наш экипаж не пускают в поиск, - тихо сказал Александр. - Дайте нам ваше право второго полета... И мы полетим.
- На Леду? На мою планету? - Янтарь не пошевелил ни руками, ни головой, только радостно вспыхнули его глаза. - Вы решили?

В этот миг он увидел, наверное, синий мир так и не разгаданной до конца Леды, развалины бирюзовых городов и белые горы, вставшие над фиолетовыми грудами непроходимых лесов, окутанных ядовитым сизым туманом. Но необыкновенное видение исчезло. Снова возникло перед ним строгое и напряженное лицо Александра.
- Нет. Конечно, не на мою, - глухо произнес Янтарь.
- Каждому светит своя звезда, - сказал Снег.
Он сел у постели и коротко рассказал все: про последнее сообщение с "Глобуса" о загадке Желтой Розы, про план свободного поиска, который возник у пяти молодых астролетчиков, про последний разговор с Ротайсом.
- Леда ждет археологов. Мы же разведчики. Мы хотим найти планету, где воздух как на Земле. Людям нужны такие планеты.
Янтарь закрыл глаза.
- Хорошо... Ваше право.
- Он не поверит, - возразил Александр, вспомнив бесстрастное бледное лицо Ротайса.
- Возьми мой значок. В синей раковине, на столе.
В раковине, найденной на Леде, лежал золотой значок с синими звездами и надписью "Поиск".
Александр взглянул на значок, потом на раненого астронавта. Впервые за эти дни ему изменила твердость. Он сжал зубы и опустил протянутую было руку.
- Возьми, - повторил Янтарь. - Ты прав.
- Выбей окно, - попросил он, когда Александр зажал в ладони значок. - Нет, не открывай, а разбей стекло... Оно старое, очень хрупкое... Хорошо, - сказал он, когда зазвенели осколки. Александр выломал за окном большую ветку, и в комнату вошел солнечный луч.
- Счастливого старта! - проговорил Валентин Янтарь, усилием воли стараясь подавить нарастающую в груди боль. - Пусть вернется на Землю каждый из вас!
- Это удается редко.
- Потому и желаю...
У выхода Снег встретил Ротайса и показал на раскрытой ладони значок. Ротайс слегка пожал плечами и наклонил голову. Это означало скрытое возмущение поступком молодого астролетчика и, в то же время, вынужденное согласие. Никто в Солнечной системе не мог отвергнуть права на второй полет: космонавт, открывший новую планету и вернувшийся на Землю, мог вторично отправиться в любую экспедицию и в любое время на любом из готовых к старту кораблей. Он мог также уступить это право другому капитану.
В одну секунду Александр вспомнил вдруг лицо Янтаря - знаменитого капитана "Поиска", его морщинистый лоб с кровавой полосой и глаза, синие, словно отразившие фантастический мир Леды. "На Леду? На мою планету? Вы решили?" Но старый астронавт понял Александра. А Ротайс?
- Сообщите Восточному космопорту. Мы выбрали "Магеллан".
...Он больше всех сделал для этого полета. А улетать ему было труднее всех. У каждого на Земле оставались родные. Но, кроме родных, у Снега оставалась девушка, у него одного.
Со стороны казалась странной эта молчаливая дружба. Их не часто видели вместе. Они редко говорили друг о друге. О любви их знали только друзья...
За неделю до старта Александр встретил ее в молодом солнечном саду, там, где сейчас Золотой парк Консаты. Ветер рвал листья, и солнце плясало на белом песке аллеи. Девушка молчала.
- Ты же знала: я астронавт, - сказал Снег.
Он умел быть спокойным.

Перед стартом он отдал ей золотой значок.
...Однажды, случайно заглянув в кают-компанию, Георгий увидел, как Снег достал и поставил перед собой маленький стереоснимок. Он смотрел на него не отрываясь. Молчал.
- Я убрал бы этот снимок навсегда, - сказал Георгий.
Александр взглянул на него не то с насмешкой, не то с удивлением.
- И думаешь, все забудется?
Он закрыл ладонью глаза и несколькими резкими штрихами карандаша с удивительной точностью набросал на листе картона черты девушки.
- Вот так.
Шел восьмой год полета по собственному времени "Магеллана".

4

И вот теперь Александр Снег, больше всех рвавшийся в поиск, отстаивал ледяную планету, словно ее ждала гибель, а не возрождение.
- Серая пустыня, чахлые кустики! Льда не будет, а что останется? Мертвая земля, мертвые камни.
- Люди сделают все! - возразил Таэл. - Все, что надо, сделают люди.
- Но я не сказал еще одного, - продолжал Снег. - Нельзя отнимать у людей тот мир, который мы здесь нашли, потому что он прекрасен. Разве вы этого не поняли?
Он швырнул на стол свои этюды. Все затихли, снова увидев то, что видели раньше, но забывали, угнетенные царством льда. Были удивительно точно схвачены краски. Черно-оранжевые закаты, голубые ущелья со светящимся туманом, утро, зажигающее золотые искры на изломах льда, желтое небо с нагромождением серых облаков...
Медленно шелестели листы. Наконец Кар сказал:
- Хорошо. Но нельзя же так - холод и смерть ради красоты. Зачем нужны мертвые льды?
- Не мертвые, - покачал головой Александр, - есть в них и своя жизнь. Ветер, ручьи, кусты... Все здесь просыпается понемногу. Но нельзя спешить. Иначе будет пустыня.
- Не будет пустыни. Будет океан, синий и безграничный, как на Земле. На это хватит растопленного льда. Будут греметь водопады. Представь, Александр: тысячи серебристых водопадов среди скал и радужного тумана. Будет и суровая природа, будет и своя красота, но еще будет жизнь. Ведь такую планету мы и искали.
- Будет океан и заросшие лесами острова, - сказал тихо Таэл.
- Откуда леса? Разрастутся черные кустики?
- Люди посадят леса!
- На камне?
- Ты не прав, Саша, - негромко сказал молчавший до сих пор Георгий. - Вспомни Антарктиду.
Снег хотел возразить, но вдруг устало сел и проговорил:
- Ладно. Разве я спорю?
- Ты примешь участие в расчетах?
- В работе - да. Но не в расчетах. Какой из меня математик?

5

Они работали долгое время. Потом вывели на орбиты четыре десантные ракеты, окруженные сетью магнитных регуляторов. Автопилотов на ракетах не было. Кар и Ларсен сами садились в кабины, а потом выбрасывались в спасательных скафандрах. Так они делали дважды. Четыре ракеты со звездным горючим РЭ-202-эзаном стали как бы вершинами трехгранной пирамиды, внутри которой висела Снежная планета.

Никто не вспоминал о споре. Александр работал увлеченно. Он даже сделал расчеты, которые касались одного из искусственных солнц. Свое солнце было у каждого, кроме Кара, который взял на себя общий расчет и управление.
Когда кончился последний день работ, экипаж "Магеллана" собрался в ущелье, где была поставлена станция управления.
- Ну... боги, создающие весну... - излишне серьезно сказал Кар.
- Давай, - шумно выдохнул Таэл.
- Давать?
- Давай.
Дали сигнал.
Три экрана ослепительно вспыхнули. Потом проступили на них горы и нагромождения льда, освещенные двумя или тремя солнцами. Четвертый экран бесстрастно белел непрозрачной поверхностью.
- Мое, - сказал Снег.
Четвертое солнце не зажглось.
Неизвестно, что случилось. Вероятно, была нарушена система магнитных регуляторов. Может быть, достаточно было малейшего толчка, удара метеорита-песчинки, чтобы солнце вспыхнуло через несколько секунд. Но много ли шансов, что в ракету попадет метеорит?
- Что за беда? Останется ледяная шапка, как когда-то в Антарктиде... Черт возьми, а ведь получится даже здорово: снежное плоскогорье имени Снега! - воскликнул простодушный Ларсен.
- Получится великолепно, - сухо сказал Александр.
Все неловко замолчали. Никому, конечно, не могло прийти в голову, что Снег нарочно сделал неправильный расчет. Но нужно же было так случиться, что именно его подстерегла неудача.
- Я поднимусь на ракете и реактивной струей разобью систему регуляторов, - негромко и твердо сказал Снег, когда они вернулись на "Магеллан ".
- Ложимся спать, - предложил Кар.
- Ларсен, считай! - крикнул Снег. - Я докажу, что это возможно.
- Лечь спать?
- Разбить сдерживающую систему регуляторов и успеть уйти от вспышки.
Ларсен послушно сел за клавиатуру электронного мозга. Александр диктовал.
- Видите, в принципе это возможно, - произнес он, когда расчет был закончен.
- В принципе... - проговорил Ларсен. - Не валяй дурака, ты сгоришь.
- Пойдем спать, Саша, - сказал Георгий. - Все не так уж плохо.
Но все понимали, что плохо. Очень плохо...
Они истратили две трети эзана. Только через две с половиной сотни лет астронавты вернутся на Землю. Вернутся ни с чем. К тому времени холод снова зажмет Снежную планету в ледяные тиски. Когда-то еще снова прилетят сюда люди и зажгут атомные солнца? А ведь все было почти готово. Если бы не случилось ошибки, экипаж "Магеллана"" принес бы на Землю известие о планете, которая пригодна для нормальной жизни. Людям нужны такие планеты - форпосты человечества в бескрайней Вселенной, трамплины для новых, все более дальних прыжков.
Ночью их разбудил громкий сигнал вызова. Усиленный приемником голос Александра произнес:
- Я в ракете. Не сердитесь, ребята, надо попробовать.

- Саша, - сказал Георгий, - мы все просим: не надо. Черт с ней, с этой планетой. Вспомни Землю.
- Ничего не случится.
- Ты сгоришь.
- Нет.
- Снег! Я приказываю вернуться! - крикнул Кар.
- Не сердись, Кар... Но все-таки капитан я.
- Ты же сам хотел, чтобы планета осталась подо льдом, - робко сказал Ларсен.
Было слышно, как Александр усмехнулся.
- Это Кар виноват. Он хорошо рассказал об океане... о водопадах, островах. А я художник. Мне захотелось написать это.
Кар тихо выругался.
- Включи видеофон, - попросил Таэл.
Снег включил. Все увидели на экране его лицо. Он насвистывал что-то, склонившись над доской управления. Кажется, был спокоен.
- Будь осторожен, - сказал Георгий.
Снег кивнул, продолжая насвистывать.
- Перед самым возвращением на Землю? Зачем ты это делаешь? - с отчаянием сказал Кар. - А вдруг оно вспыхнет сразу?
- Ты же знаешь... Надо как-то до конца.
Гул двигателя прервал разговор. Изображение качнулось, затем стало видно лицо Александра, искаженное перегрузкой. Потом ускорение исчезло, и скорость стала падать. На большой скорости Александр не мог развернуть ракету и ударить реактивной струей по регуляторам. Все молчали, не видя ничего, кроме напряженного лица Александра. Так было до того мгновения, когда экран залила белая вспышка...

6

- Как же тебе удалось спастись? - спросил я Александра.
Он взглянул исподлобья.
- В том-то и дело... Меня зовут Георгий Рогов. Снег погиб. Ты понимаешь, что мы почувствовали, когда лоцман передал нам о мальчике? На Земле отчаянно ждал брата маленький человек. Тебе, может, трудно понять. Но нам, столько лет не видевшим Земли и людей, были хорошо знакомы тоска и ожидание. Особенно тяжело, когда знаешь, что при встрече не увидишь ни одного знакомого лица. Триста лет... Даже имен не разыщешь. И вдруг - брат... Мы понимали мальчика, его тоску по родному человеку. И очень трудно было сказать правду. Невозможно.
Таэл оказался находчивей всех. Он дал станции ответ, позволяющий оттянуть время.
"Это не выход, - сказал Ларсен. - Что мы ответим ему потом?"
"Как зовут мальчика?" - спросил я.
Кар ответил. Затем взглянул на меня как-то странно. Но в тот момент ничего не сказал.
Двигатель десантной ракеты отказал у самой Земли. Мы выбросились в спасательных скафандрах.
Было еще темно. Только начинал пробиваться синий рассвет. Я не помню всего. Пахло сырыми листьями и землей. Таэл стоял, прижавшись темным лицом к белеющему в сумраке стволу березы. Ларсен лег на землю и сказал: "Смотри-ка! Трава..."

Я смотрел на небо. В нем вдруг быстро начала разгораться ярко-желтая заря, а зенит стал чисто-синим. И мне показалось, что небо звенит. Я никогда не знал, что оно может звенеть, как миллионы тонких певучих струн. Легкое облако у меня над головой медленно налилось розовым огнем... Я вдруг почувствовал ужас. Мне показалось, что это снова мучительный сон о Земле, который каждому из нас не давал покоя на Снежной планете. Страх этот был как удар тока. Я лег на траву. Зажмурился. Вцепился в корень какого-то куста. Корень был шершавый и мокрый...
Через секунду я разжал пальцы и открыл глаза. Синее небо снова звенело над лесом. И сквозь этот звон я услышал, как Ларсен опять сказал: "Смотри-ка! Листья..."
Потом взошло солнце.
Нааль смотрел на солнце сквозь траву. Он вспомнил все, даже видел краем глаза разбитую "пчелу", но не чувствовал ни волнения, ни запоздалого страха. Все, что случилось ночью, вспомнилось как путаный сон. Мальчик понимал теперь неосуществимость своей мечты.
Когда солнце поднялось настолько, что нижний край его касался головок высоких цветов, растущих на краю лужайки, Нааль встал. Слегка кружилась голова, болело ушибленное плечо. Но ему еще повезло. Амортизаторы бросили его в мягкую траву. Нааль заснул, не попытавшись даже подняться: настолько сильна была усталость.
Мальчик, не торопясь, огляделся. Спешить все равно было некуда. На сотню километров вокруг стоял лес. На ветру трепетали листья. Вдруг кто-то за спиной у мальчика сказал радостно и удивленно:
- Смотрите-ка! Человек!
Нааль обернулся на голос и замер. Он увидел людей в синих комбинезонах, в белом переплетении широких ремней. Чувствуя, как замирает сердце, мальчик крикнул:
- Вы с "Магеллана"!
- Нааль... - сказал смуглый и светловолосый летчик.
- Я заметил его позже других, - сказал Георгий. - И странно: мне показалось, что я знаю этого мальчика. Может быть, вспомнил самого себя, каким был в детстве?.. Он стоял, весь подавшись нам навстречу. Маленький, светлоголовый, в рубашке, порванной на плече, с сухой травинкой, прилипшей к щеке, с ссадиной на колене... Он смотрел мне в лицо. Синие-синие, широко открытые глаза. Кажется, я назвал его по имени.
Кар неожиданно и громко сказал, подтолкнув меня в плечо: "Александр, встречай брата..."
- Может быть, я поступил эгоистично, - продолжал Георгий. - Но в тот момент я совсем забыл, что Нааль мне не брат. Надо понять, что значит встретить на Земле родного человека, когда вовсе этого не ждешь... Но постепенно все чаще стала приходить мысль: имел ли я на это право?
Я не понял Георгия. Тогда он сказал:
- Александр зажег солнце. Последнее, необходимое для уничтожения льдов. Сейчас там океан, острова... Имел ли я право отнять у мальчика такого брата?
- Мертвого?
- Даже мертвого.
- Георгий, - спросил я, - мне трудно судить. Может быть, у Александра были другие причины для риска? Хотел ли он вернуться? Та девушка...
Георгий скупо улыбнулся. Видимо, мой вопрос он счел просто глупым.
- Хотел. Он очень любил Землю. Кто же не хочет вернуться на Землю?
Мы замолчали.
- Он все время насвистывал какую-то старинную песенку, - вдруг сказал Георгий. - Я знаю из нее лишь несколько слов:

Пусть Земля - это только горошина В непроглядной космической тьме... На Земле очень много хорошего...
Если все останется по-старому, - снова заговорил он, - будет, наверно, хуже. Я не только отнял брата у мальчика. Я отнял подвиг у Александра. Ведь никто не знает, как зажглось четвертое солнце.
- Ты отнял и у себя имя. Ведь Георгий Рогов считается погибшим.
- Мое имя не ценность.
- Тогда послушай мой совет. Ты просил его. Пусть все останется, как было. Четвертое солнце не погаснет от этого. Надо думать о Наале.
- О нем я и думаю все время... Но как же Снег?
- Когда-нибудь люди узнают про все... Кстати, ты помнишь лишь три строчки из песенки. Я знаю больше, ведь я историк. Это песня разведчиков Венеры. Вот последний куплет:
Тот, кто будет по нашим следам идти, Помнит пусть на тропинках кривых: Нам не надо ни славы, ни памяти, Если звезды зажжем для живых.
- Но память об Александре, память о подвиге! То, что он сделал, - пример для живых. Может быть, и Наалю придется зажигать свое солнце.
Я взглянул на Георгия. Он ждал возражений. Он хотел их слышать, потому что они возвращали ему брата. Я сказал:
- Может быть... Но над какой планетой ему зажигать свое солнце? Научи его быть разведчиком, на то ты и брат. А солнце он зажжет сам...
Уже давно погас закат. Половина луны, опоясанная с одной стороны дугой Энергетического Кольца, низко висела над водой.
Топот ног по каменным ступеням прервал наш разговор. Впрочем, говорить больше было не о чем.
Они ушли, кивнув на прощанье. Астронавт крепко держал в руке маленькую ладонь брата.
Передо мной на листе раскрытой тетради лежит золотой значок, история которого осталась неизвестной. Мне отдал его перед нашим стартом Нааль...
Мы, археологи, идем на Леду, на ту планету, тайну которой так и не раскрыл до конца Валентин Янтарь. Мы вернемся не скоро.
Может быть, и меня на Земле через восемьдесят лет встретит среди многих один, незнакомый пока человек - большой или маленький, все равно. И скажет своим друзьям:
- Я иду встречать брата!
1961 г.
В НОЧЬ БОЛЬШОГО ПРИЛИВА Фантастические повести
Художник-иллюстратор: П.В. Крапивин
ДАЛЕКИЕ ГОРНИСТЫ
Это просто сон. Я расскажу его точно, как видел. Ни до этого раза, ни потом не снились мне такие подробные и яркие сны. Все помню так отчетливо. Помню, как трогал старые перила в лунном доме, и рука ощущала теплое дерево: волнистые прожилки и крепкие затылочки сучков, отшлифованных многими ладонями. Помню, как пружинили доски деревянного тротуара, когда на них качался Братик. Помню, какой большой и выпуклой была тогда луна...
Я видел, что мне одиннадцать лет, и я приехал на каникулы к дяде в Северо-Подольск. Не знаю, есть ли на свете такой город. Если и есть, то не тот и не такой. А дядя и вправду есть, но живет он в Тюмени. Впрочем, это не важно, в рассказе он все равно не участвует.

Сон мой начинался так: будто я проснулся в дядином доме, в пустой деревянной комнате, звонкой, как внутренность гитары. И понял, что пришло хорошее утро.
Утро и в самом деле было славное. Весело ссорились воробьи, и чириканье их громко отдавалось в комнате. Часто вскрикивали автомобили. В большом городе такого не услышишь.
Я и раньше знал, что дядин дом стоит у крепостного холма, но не думал, что так близко. Окно смотрело прямо в заросший откос. Он был щедро усыпан цветами одуванчиков. Неба я не видел, но одуванчики горели так ярко, что было ясно: солнце светит вовсю.
Я машинально потянулся за одеждой. На спинке скрипучего стула оказались старенькие синие шорты и клетчатая рубашка. Я таких у себя не помнил, но было все равно. Оделся. Заметил, что рубашка чуть маловата и одна пуговица болтается на длинной нитке.
Потом я распахнул окно. Зеленый с желтой россыпью откос как бы качнулся мне навстречу. Я встал на подоконник и прыгнул в утро, полное травы и солнца.
Я стал подниматься по холму к развалинам белых башен. Солнце сразу взялось за меня. Даже сквозь рубашку я чувствовал его горячие ладони. Старенькие кеды скользили по траве, и я немного устал. Вытянул руки и лег лицом в желтые одуванчики. Они были мягкие и пушистые. Вы замечали, что у них даже запах какой-то пушистый? Запах летнего утра. Пахло
еще травой и землей, но этот пушистый запах был сильнее.
Лежал я недолго. Солнце слишком припекало спину, я вскочил и одним броском добрался до остатков крепости. Только снизу они казались белыми. Здесь камень был светло-серый, с рыжими подпалинами какого-то лишайника.
Стены почти все были разрушены. Уцелевшими выглядели только две остроконечные шатровые башни. Совсем такие, как рисуют в книжках с русскими сказками. А еще на холме был высокий собор с заколоченным крест-накрест входом, полуразрушенная часовенка и низкий каменный дом. Тоже пустой.
И тихо-тихо. Ни кузнечиков, ни воробьев.
Я оглянулся на город. Увидел коричневое железо крыш, темную зелень тополей, электричку, бегущую по желтой насыпи, два подъемных крана... Там все было так, как нужно. А здесь было не так. Я оказался как бы на острове.
У разрушенной стены валялась чугунная пушка с выпуклым двуглавым орлом на черной спинке. Чугун был теплый и шероховатый, весь в оспинках. Я поглядел на уснувшую пушку, перелез через камни и вошел в густую траву. Хорошо помню это ласковое ощущение детства: идешь по высокой траве, раздвигаешь ее коленками, и метелки травы мягко щекочут кожу.
Мне хотелось найти старинную монету или обломок меча, но кругом были трава и камни. Тогда и пошел к башне. Низко, за травой, темнел полукруглый вход.
Я сделал несколько шагов - пять или шесть - и ничего не случилось, но, как мягкий толчок, меня остановило предчувствие тайны. Тайны или приключения. Так бывает и во сне, и наяву: возникает ожидание чего-то необычного. Во сне это чувствуешь резче.
Я остановился и стал ждать. И тут появились эти двое.
Впрочем, не было в них ничего странного. Просто двое мальчишек. Пригнувшись, они вынырнули из похожего на туннель входа и пошли мне навстречу.
Одному было лет одиннадцать, как мне, другому поменьше - наверное, лет восемь.
Старшего я не сумею описать точно. Знаю только, что он был темноглазый, тонкоплечий, с темной, косо срезанной челкой. Черты лица почти забылись, но выражение, сосредоточенное и сдержанно-грустное, я помню очень хорошо. И запомнилась еще такая мелочь: пуговицы на темной его рубашке шли наискосок, словно через плечо была переброшена тонкая блестящая цепочка.
Потом, когда мы узнали друг друга, я называл его по имени. Имя было короткое и звучное. Я забыл его и не могу придумать теперь ничего похожего. Я буду называть его Валеркой: он похож на одного знакомого Валерку. Но это потом. А сначала он был для меня просто Мальчик, немного непонятный и печальный.

Младшего я помню лучше. Это странно, потому что он был все время как-то позади, за старшим братом. И не о нем, в общем-то, главная речь. Но я запомнил его до мелочей. Ясноглазый такой, с отросшим светлым чубчиком, который на лбу распадался на отдельные прядки. Он был в сильно выцветших вельветовых штанишках с оттопыренными карманами и в светло-зеленой, в мелкую клетку, рубашке. Помятая рубашка смешно разъехалась на животе, и, как василек, голубел клочок майки.
У него были темные от въевшейся пыли коленки и стоптанные сандалии. На левой сандалии спереди разошелся шов: получилась щель, похожая на полуоткрытый рыбий рот. Из этого "рта" забавно торчала сухая травинка.
На переносице у малыша сидели две или три крапинки-веснушки, а на подбородке темнела длинная царапина.
Верхняя губа у него была все время чуть приподнята. Казалось, что малыш хочет что-то спросить и не решается.
Конечно, разглядел я все это позже. А пока мы сходились в шелестящей высокой траве, молча и выжидательно посматривая друг на друга. Я опять ощутил оторванность от мира. Будто я не в середине города, а в незнакомом пустом поле, и навстречу идут люди неведомой страны. Почти сразу это прошло, но ожидание таинственных событий осталось.
Вдали протяжно затрубил тепловоз. Оба они обернулись. Младший быстро и порывисто, старший как-то нехотя.
- Ничего там нет, - громко сказал Мальчик.
Я подумал, что они говорят про башню, где недавно были. Видимо, это были "исследователи" вроде меня.
- Что вы ищете? - спросил я.
- Следы, - сказал Мальчик.
Малыш встал на цыпочки и что-то зашептал ему в ухо. Мальчик улыбнулся чуть-чуть и молча взъерошил малышу затылок. Тот смущенно вздохнул и смешно сморщил переносицу. "Братик", - подумал я. И с той минуты всегда звал его про себя Братиком. Может быть, это звучит сентиментально, однако другого имени я ему не найду. Был у Мальчика не просто младший братишка, а именно братик - ласковый и преданный.
Но вернемся к разговору. Мальчик сказал про следы.
- Чьи следы?
- Времени, - спокойно ответил он.
- Ничего нет, - понимающе сказал я. - Никаких монет, никакого ржавого обрывочка кольчуги не найдешь. Только пушка. Но ее не утащишь для коллекции.
- Пушка - это не то, - сказал он рассеянно. И спросил, как бы спохватившись: - А камней с буквами не видел?
- Нет.
- Значит, никто не знает, где мы, - сказал он почти шепотом и опустил голову. - Иначе они вырубили бы на камнях какой-нибудь знак. Такой, что не стерся бы... Хотя бы одно слово.
- Твои знакомые? Туристы? - спросил я с разочарованием, потому что только туристы пишут на старинных камнях.
- Нет, - с короткой усмешкой ответил он. - Тогда туристов не было.
"Когда?" - хотел спросить я, но что-то помешало. Не страх и не смущение, а какая-то догадка. И потом, когда он все рассказал, я не удивился и поверил сразу.
Мы стояли по колено в траве, и на ее верхушках лежала между нами тень жестяного флага-флюгера башни. Я шагнул, разорвал тень коленями и встал рядом с Мальчиком.
- Пойдем, - не то сказал, не то спросил он, и мы пошли рядом, словно сговорившись, что у нас одна дорога.

Из травы мы выбрались на каменистый пятачок. Там сидел и щурился рыжий котенок. Он увидел нас и разинул маленький розовый рот: или зевнул, или сипло мяукнул.
- Ой!.. - радостно сказал Братик. Шагнул было к котенку, но раздумал и стал шевелить пальцами в разорванной сандалии.
Торчащая соломинка задергалась. Котенок припал к камню и задрожал от азарта. Потом он прыгнул на сандалию.
- Пф, - сказал Братик и легонько топнул.
Ух какой свечкой взвился рыжий охотник! А потом вздыбил спину и боком, боком, боком на прямых ногах ринулся прыжками в травяные джунгли.
- Ой! - уже встревоженно воскликнул Братик. И помчался следом. И мы тоже.
Котенка мы не нашли, но было так здорово бежать по траве под горячим солнцем! Мы промчались через весь холм и остановились у противоположного откоса. Глинистая крутая тропинка сбегала среди одуванчиков к городу. Братик раскинул руки и помчался, поднимая подошвами дымки рыжей пыли. Мальчик молниеносно и как-то встревоженно бросился за ним. И я помчался!
Цветы одуванчиков сливались в желтые полосы. Синий воздух шумно рвался у щек, свистел в ногах. Город летел ко мне, и я летел к нему навстречу.
Впрочем, внизу я полетел по-настоящему - запнулся за кирпич. Левое колено попало на щебень. Еще не открывая глаз, я знал, что кожа содрана до крови. Тоже ощущение детства, хотя и не очень ласковое. Конечно, хотелось зареветь, но пришлось сдержаться. Я открыл глаза.
Мальчик лежал рядом. Ничком. Над ним встревоженно склонился Братик. Резкий страх поднял меня на ноги. Я тряхнул Мальчика за плечо:
- Что с тобой?
Он приподнял голову и посмотрел так, словно хотел увидеть не меня, не эту улицу, а что-то совсем другое.
- Ничего, - устало сказал он и встал. - Все то же.
Я занялся своей раной. На колене багровел кровоподтек. Из длинных черных царапин щедро выкатывались алые горошинки крови.
- Приложи подорожник, и всђ пройдет, - негромко, со знанием дела посоветовал Братик. Я кивнул и, хромая, отправился искать подорожник. И не знаю, как оказался в незнакомом переулке. Темнели с двух сторон массивные старинные ворота, лежала тень, и сами по себе скрипели деревянные тротуары.
Стало грустно, что вдруг потерялись новые друзья. Чувствовал я, что встреча была не случайной.
Я стал искать. Менялись улицы, наклонялись навстречу дома. Пружинили под ногами тротуары и качались травы. Солнце уходило за купол старинного крепостного собора.
Наконец я увидел Мальчика и Братика. Они стояли у массивных ворот бревенчатого дома. Дом был похож на деревянную крепость.
Мальчик стоял, прислонившись к столбу калитки, а Братик лениво качался на прогнувшейся доске тротуара.
- Куда вы исчезли? - обрадованно сказал я. - Бегаю, ищу...
- Никуда, - равнодушно сказал Мальчик.
- Пойдем наверх.
- Нет.
- Почему?
- Не знаю.
- Ну... разве здесь лучше?

- Не знаю... - опять сказал он. - Не пойму. Здесь все какое-то ненастоящее. Будто все только кажется. - Он пошатал доску забора, словно проверял: может быть, и она не настоящая.
Я не удивился, только стало обидно.
- А я? - спросил я с неожиданной горечью. - Значит, и я не настоящий? Ну, посмотри... - Я протянул ему ладонь.
Он подумал, взял меня за рукав. Потом его узкая ладонь охватила мою кисть.
- Ты? Ты настоящий! - сказал он как-то светло и радостно.
И я понял, что он мне нужен, что я хочу такого друга.
Помню, что с этого момента я стал звать его по имени.
А Братик смотрел на нас молча и покачивался на доске.
Над крышами зеленел край холма, и острые башни с флюгерами белели, как декорации к сказке.
Глядя на башни, Валерка сказал:
- Мы жили здесь... Вернее, здесь, но... не так. Крепость была целая, и башни новые. И люди там жили... А кругом поля. И такая высокая трава. Она при луне как серебро.
- Когда это было? - спросил я, и стало немного страшно.
Он вздохнул и, как бы делая трудный шаг, тихо ответил:
- Ну... наверное, пятьсот лет назад.
- Да, - неожиданно подтвердил Братик.
Как будто холодная волна прошла между нами. Словно все эти пятьсот лет дохнули ветром, чтобы развеять нас в стороны. Я торопливо шагнул ближе к Валерке:
- Слушай... А может быть... это тебе только приснилось?
Он не обиделся и не ответил. Только головой покачал. Потом сказал:
- Это здесь как во сне... если бы не ты.
И было так хорошо, что он сказал: "Если бы не ты". Значит, он тоже хотел, чтобы я был. С ним!
Но это время... Пятьсот лет!
- Как же ты... ну, как вы попали сюда?
- Я расскажу. Потом, ладно?
Мы помолчали.
- А как вы живете, у кого?
Валерка небрежно оглянулся на дом.
- Не знаю. Мне все равно. Какие-то старики... Вот он знает, наверное... - И Валерка посмотрел на Братика. Тот молчал и понимающе слушал нас. Видимо, он знал. Кажется, он вообще знал больше брата.
- А... - начал я и вдруг замолчал, устыдившись пустых слов. Отчетливо и на всю глубину вдруг почувствовал, какая же тоска должна быть у этого мальчишки. Как ему хочется домой, где новые белые башни и лунная трава у крепостных стен.
- И никак нельзя вернуться?
Он медленно поднял глаза на меня и пожал плечами.
И тогда опять на цыпочки встал Братик. Он что-то сказал ему. Валерка слушал недоверчиво, но внимательно. Потом произнес вполголоса:

- Да ну... сказка.
Братик зашептал опять. Валерка виновато взглянул на меня:
- Он говорит, что, если найти очень старый дом... со старинными часами...
- Ну?
- ...и перевести часы назад...
- На пятьсот лет? - спросил я у Братика.
- Да, - шепотом сказал он.
- И тогда что?
- Тогда, наверное, порвется цепь...
- Какая цепь?
- Не знаю...
- А откуда ты все это взял?
- Не знаю... - Он чуть не плакал, оттого что не знает.
Валерка ласково взял его за плечо.
Я сказал:
- Рядом с нами есть очень старый дом. Он заколочен.
- А часы?
- Надо посмотреть.
Но я уже был уверен, что часы там есть.
События нарастали, и время ускоряло бег.
Я помню пустой солнечный двор старого дома. Крыльцо с витыми столбиками, потрескавшиеся узоры на карнизах, галерею с перилами. Окна и дверь были забиты досками. Мы подошли к окну.
- Надо оторвать доски, - сказал я.
- А если увидят? - засомневался Валерка.
- Все равно лучше сейчас оторвать. Если сейчас увидят, скажем: просто так, поиграть хотели. А если ночью заметят, решат, что воры...
- Давайте, - согласился он.
И тут пришел страх. Непонятный и тяжелый. Это бывает лишь во сне: кругом пусто и солнечно, а страшно так, что хочется бежать без оглядки. Но если побежишь, ноги откажут и случится что-то жуткое.
Я не побежал. Тугим, почти физическим усилием я скрутил страх и взялся за край доски. Валерка - за другой. С отвратительным кряканьем выползали ржавые гвозди.
Освободив окно, мы пошатали раму, и створки мягко разошлись. В доме стоял зеленый полумрак, пробитый пыльным солнечным лучом.
Часов мы не увидели, но из глубины доносилось тяжелое металлическое тиканье.
Страх медленно проходил.
- Лезем, - прошептал я.
- Надо в полночь, - возразил Валерка.
- Конечно! - сказал я с неожиданной досадой. - Ну конечно! Все такие дела делаются обязательно в полночь... Чушь какая-то!

- Да не обязательно, - откликнулся он виновато. - Но стрелки можно вертеть, пока бьют часы. Вертеть надо очень долго, а в полночь часы бьют дольше всего.
На это нечего было возразить.
Мы закрыли окно.
- Слышишь? - вдруг спросил Валерка.
- Что?
- Труба играет. Далеко-далеко.
Я не слышал. И сказал:
- Наверное, электричка трубит.
- Да? - неуверенно проговорил он. А Братик посмотрел на меня осуждающе.
И тут наступил вечер.
Мы снова поднялись на холм, к развалинам стены, и сели на пушку. Она еще не остыла от дневного солнца. От стены тоже веяло дневным теплом, но воздух посвежел. Резко пахло холодными травами. Последние краски дня перемешались с вечерней синевой. И встала круглая луна. Очень большая и какая-то медная.
- Луна была такая же, - вдруг тихо сказал Братик.
Я не видел его, потому что между нами сидел Валерка. Я наклонился и посмотрел на Братика. Мне показалось, что он плачет, но он просто сидел, упершись лбом в колени. И теребил траву. Потом он резко поднял голову.
- Опять, - напряженно сказал Валерка. - Слышишь?
Я прислушался и на этот раз действительно услышал, как играют горнисты. Далеко-далеко. Пять медленных и печальных нот перекатывались в тишине. Вернее, где-то позади этой тишины, за горизонтом уснувших звуков. Та-а-та-та та-а-та.
- Ну и что? - неуверенно спросил я. - Кругом много лагерей. Отбой играют. Что такого?
- Наверное... - согласился Валерка. - Только... разве это отбой?
- Это зовущий сигнал, - спокойно и уверенно сказал Братик. - Ты не помнишь?
Валерка не ответил.
Сигнал, печальный и незнакомый, звучал во мне и все повторялся. Как-то сами собой подобрались к нему слова: "Спать не ложи-и-те-есь... Ждет вас доро-о-о-ога-а..."
- Я был трубачом, - вдруг сказал Валерка, не глядя на меня. - Ну... я обещал рассказать. Я был трубачом и дежурил на левой угловой башне... Всегда... И в тот вечер тоже. Они взяли крепость в кольцо, а у нас не хватало стрел. Они жгли костры, и всадники Данаты скакали у самого рва...
- Кто такой Даната? Князь? Или вождь?
- Начальник арила, - сказал Валерка.
И я больше не стал спрашивать.
- И Даната послал Ассана, своего брата и друга, будто для переговоров. Ассан поднял шлем на копье, и мы, когда увидели его без шлема, опустили мост. Мы не знали... Он въехал на мост и перерубил канат; мост уже нельзя было поднять. Даната с конниками ворвался в ворота. А следом вошли тяжелые меченосцы. И полезли на стены, на галереи. На башни...
- Ты был без оружия?
- Вот у него, - Валерка посмотрел на Братика, - был маленький лук. Ну, игрушка. Даже кожаный щит пробить было нельзя. А меченосцы пришли в панцирях... Они, наверное, не тронули бы нас, но я заиграл, чтобы у дальних стен построились для рукопашного боя. Тогда меченосец замахнулся на меня. Я закрылся от меча трубой, отступил на карниз. А мы были вместе... - Он неожиданно притянул Братика за плечо, и тот послушно прижался к старшему брату. - Я отступил, - сказал Валерка, - и толкнул его нечаянно. Он упал в ров. Тут уж я про все забыл, обернулся, чтобы посмотреть, испугался. А он даже не ушибся: было невысоко и трава густая. Стоит внизу и на меня смотрит. Я обрадовался, а меня вдруг как толкнет что-то. Я упал... и вот здесь... Если бы ты знал, - тихо сказал он. - Ходишь, ходишь по этой траве... Думаешь, может... может, хоть камушек знакомый попадется. А ничего нет... И как там кончился бой?

Я молчал.
- У меня даже трубы не осталось, - вздохнул Валерка.
Наяву я, конечно, бросился бы в темную пропасть догадок: кто он, откуда? Не было здесь никакого Данаты с тяжелыми меченосцами. С какой планеты эти двое мальчишек, из какой Атлантиды? Уж чего-чего, а фантастики я начитался и умел размышлять о таинственных ветрах пространства и времени.
Но там, на крепостном холме, я думал совсем о другом. Я с возрастающей грустью думал, что скоро он уйдет. Мне очень нужен был друг, но Валерка собирался уйти, и Братик тоже.
Из жерла пушки не торопясь вылез котенок. Было еще не совсем темно, и я разглядел, что это наш знакомый - Рыжик.
Он опять сипло мяукнул, выгнул спину и начал мягко тереться о мою ногу.
- Смотри, - сказал я Братику. Он тихонько обрадовался, подхватил котенка на колени, и тот заурчал негромко, будто наш электросчетчик в коридоре.
- Пойдем искупаемся, - сказал Валерка. - До двенадцати далеко.
Я встал. Я тоже любил купаться в сумерках. Мы гуськом спустились к маленькому пруду.
Вечер темнел. Был он не синий, не сиреневый, а какой-то коричневатый. Бывают такие вечера. Желтый шар луны повис в теплом воздухе и отражался в воде расплывчатым блином. Высокие кусты окружили пруд, закрыв огоньки и темные силуэты крыш. Пахло чуть-чуть болотом и горьковатой корой деревьев.
Мы ступили на дощатый мостик.
- Раздевайся, - сказал Валерка Братику.
- Нет. Он тогда убежит... - Братик покачал у груди котенка. Потом он стряхнул сандалии и сел, опустив ноги в воду. - Ух, какая теплая...
Мы с Валеркой разделись. Я сразу скользнул с мостика - осторожно, чтобы не испугать плеском тишину. Вода и в самом деле была словно кипяченая. Дно оказалось илистым, но не очень вязким. Я пяткой попал на бугорок из увядших водорослей. Оттуда, рванувшись, побежала вверх по ноге щекочущая цепочка воздушных пузырьков.
Я присел на корточки, распрямился у самого дна и поплыл под водой, раздвигая редкие камышинки. Потом открыл глаза и глянул вверх. Луна просвечивала, как большой желток. Я вылез на мостик, дождался Валерку. Мы молчали. Оделись и пошли к старому дому.
Вечер превратился в ночь. Небо стало темно-зеленым, а луна почти белой.
Я боялся только одного: вдруг появится опять непонятный тягучий страх. Но страха не было. Темный дом под луной казался таинственным, но не опасным.
Мы раскрыли окно. Я скользнул в него первым. Пол был ниже земли, и, когда я прыгнул внутрь, подоконник оказался выше мой головы. Я принял на руки Братика. Он сразу прижался ко мне.
- Боишься? - удивился я.
- Немножко, - шепотом сказал он.
Спустился Валерка. Половицы дружелюбно скрипнули.
Мы были в широком коридоре, вдоль которого посередине зачем-то тянулись точеные перила. На горбатом полу раскинулись зеленые лунные квадраты. От них было светло.
Скользя ладонью по перилам, я пошел к открытой двери, из-за которой доносился стук часов. Был он громкий, словно в металлический ковшик роняли железные шарики. Братик обогнал меня, он уже перестал бояться.
Мы вошли в квадратную комнату и сразу увидели часы. Они были очень старые и громадные, ростом со взрослого мужчину. Стояли они на полу - такой узкий застекленный шкаф с резными деревянными рыцарями по бокам дверцы. Рыцари были ростом с Братика. Они стояли, положив руки в боевых перчатках на перекладины мечей. Я почему-то подумал о меченосцах Данаты.

Высоко вверху за стеклом дверцы мерцал фарфоровый круг с черными трещинами и медными римскими цифрами. Узорные стрелки показывали без двух минут двенадцать. Внизу тяжело ходил маятник, похожий на медную сковородку.
- Ну, давай, берись за стрелки, - сказал я. - Пора.
Валерка с досадой пожал плечами:
- Да не могу я. Ну... нельзя нам. Ничего не выйдет. Это ты один можешь. Понимаешь?
Я кивнул и, покосившись на рыцарей, потянул дверцу. Она отошла, и стук часов стал еще громче. Я поднялся на цыпочки и прикоснулся к большой стрелке. Она была холодная, как сосулька. Внутри часов нарастало скрежетание. Мы напряженно замерли. Скрежетание исчезло, и мягко, негромко толкнулся первый удар.
- Верти! - тонко крикнул Братик.
Я завертел стрелку так, что она расплылась в прозрачный круг, на котором вспыхнули лунные искры. Часы удивленно промолчали, потом ударили еще два раза. И тут я с отчетливой тоской понял, что мы расстаемся. Валерка и Братик исчезнут сейчас, и я останусь в этом пустом лунном одиночестве. Мы даже не успеем ничего сказать друг другу.
Я так не мог!
Рука слегка задержала стрелку.
- Ну, что ты? - не сердито, а как-то жалобно крикнул Валерка. - Крути! Боишься?
Я подумал, что теперь всю жизнь он будет считать меня предателем. И снова нажал на стрелку. Но тут пришла спасительная мысль.
- Бесполезно, - сказал я, устало обернувшись. - Потому что не успеть. Ну смотри: один круг - это один час. В сутках двадцать четыре часа. В году триста шестьдесят пять суток. А за пятьсот лет? Это больше четырех миллионов оборотов!
Наяву я ни за что бы не сосчитал так быстро: арифметику всегда еле тянул на тройку...
Часы ударили последний раз, и навалилась тишина.
Валерка и Братик были рядом, но я не радовался. Им было очень грустно, и я чувствовал себя виноватым. Надо было все же вертеть стрелки до конца. Всегда надо вертеть до конца.
- Тогда пусть возьмет меч, - вполголоса, но настойчиво сказал Братик.
- Какой меч? - спросил я.
- Он не тяжелый, - торопливо сказал Братик. - Только им надо убить Железного Змея. Это он держит нас в плену.
- Сможешь? - нерешительно и с надеждой спросил Валерка.
Начиналась совсем уже сказка. А у сказки свои правила. Я знал, что смогу. Убью Железного Змея, и все будет хорошо. Для Валерки и для Братика. А для меня?
- Только этот меч на старом кладбище, - виновато сказал Валерка.
- Подумаешь...
- Тогда пойдем?
- Пойдем.
Мне очень не хотелось идти. Я ни капельки не боялся ночного кладбища, но опять стало тоскливо. Сказка разворачивалась по своим законам, и я знал: скоро надо расставаться с Валеркой.
Можно было бы не ходить, придумать что-нибудь, отказаться. Я чувствовал, что он даже не обидится. Но я шел, потому что ни во сне, ни наяву дружбу не завоюешь предательством.

Лунные улицы были совсем не похожи на дневные. Афишные тумбы напоминали маленькие терема. От них падали очень черные тени. На углу, где раньше стоял киоск, возвышалась трансформаторная будка, очень странная: на громадном разлапистом пне - бревенчатая кособокая избушка. От нее тянулись провода. С пня спрыгнул на асфальт крошечный гном с электрическим фонариком и юркнул в подворотню. Я не удивился.
Мы вышли на освещенное луной место. Кругом были травянистые холмики и серые продолговатые камни, похожие на обломки бетонных панелей. На камнях темнели буквы. Торчало несколько кривых крестов. Один крест - очень маленький, но на длинной ножке - ярко блестел.
И вдруг я понял: это воткнутый в холмик меч с крестообразной рукояткой.
Валерка с Братиком остановились. Я шагнул к мечу. Витая рукоятка с перекладиной была на уровне моих плеч. Я ухватил ее двумя руками и потянул. Клинок легко-легко вышел из земли. На лезвии не осталось ни крошки чернозема. Лунный свет буквально стекал по сверкающему лезвию. Казалось, он начнет падать с острия тяжелыми каплями.
Меч был удобный - рукоятка увесистая, а клинок легкий. Крути над головой как хочешь. Я взмахнул им и...
Земля ушла из-под ног, словно пол рванувшегося автобуса. Пространство сдвинулось, перекосилось... и мы опять оказались в старом доме.
Шкаф из-под часов стоял на прежнем месте, но циферблата и маятника не было. Вместо них блестел за стеклом дверцы мой меч.
- Теперь бери смело, - сказал Валерка.
- Бери, - сказал Братик.
И я взял, хотя сердце бухало как колокол.
- Ну, где ваш змей?
- Пойдем, - как-то скованно отозвался Валерка.
Я его понимал: ему было неловко, что не он идет на поединок. Но ведь он был не виноват, что у этой сказки такие законы.
Снова мы пошли по ночному городу. По краям улицы стояли темные деревья. Идти было грустно.
- Знаешь, что... - сказал Валерка.
Я знал. Он хотел сказать, что остался бы, но не может. Обязательно ему надо туда, где не закончена битва, где он оставил свою трубу.
- Понимаю... - сказал я и посмотрел на Братика. Вот Братик, пожалуй, остался бы. Если с Валеркой. Потому что ему важно одно: чтобы рядом был старший брат.
Улица становилась все темнее, превращалась в глухую аллею. Стволы и ветки смыкались, заслоняя лунный свет. А мы шли и шли.
А потом за поворотом ударили по глазам лучи, и мы увидели, что уже утро, почти день.
Мы стояли на большом пустыре, поросшем чахлой полынью. В полыни валялся белый конский череп. Костлявый старик таскал за собой на веревке костлявую козу: искал, где трава получше. На нас он посмотрел со злобой и опаской.
На краю пустыря желтел глинистый бугор с черной норой, похожей на подземный ход.
- Смотрите, - звонко сказал Братик. Из черной дыры выбиралось на свет смешное железное чудовище. Этакий громыхающий Змей Горыныч. Туловище было похоже на ржавую цистерну с наростами из помятых рыцарских панцирей и кирас. Сзади волочился членистый хвост из металлических бочек, дырявых ведер и бидонов. Между ними я заметил несколько сломанных набедренников и налокотников от старинных лат. Скрежетали крылья из кровельных листов и автомобильных дверец. Голова щелкала челюстями, как медвежьим капканом. Вместо глаз у нее блестели треснувшие фары.

Я с любопытством следил за этой живой грудой металлолома. Она вдруг перестала грохотать, бесшумно поднялась в воздух и понеслась на меня с нарастающим реактивным свистом.
Без страха, даже без всякой тревоги я поднял навстречу сверкающий меч. Он прошел сквозь железную рухлядь, как сквозь бумагу. И тут же вокруг меня стали падать друг на друга гремящие обломки. Последним упало к моей ноге автомобильное колесо.
- Вот и всђ, - сказал я.
Сухо пахло пылью и полынью.
- Вот и всђ, - повторил Валерка.
Валерка и Братик стояли рядом. Они были рядом со мной, но уже как бы за стеклянной стенкой. Они думали не обо мне. Смотрели мимо, за горизонт.
"Может быть, останутся все-таки?" - подумал я, но вслух не спросил. Знал, что не останутся, и было горько.
Что-то пушистое задело мою ногу. На автомобильном колесе сидел и зевал рыжий котенок. А я забыл о нем! Я взял котенка на руки, и он, конечно, опять заурчал. Валерка и Братик смотрели на меня молча.
- Как же вы попадете домой? - спросил я.
- А, теперь это все равно как. Пустяки, - с какой-то преувеличенной бодростью откликнулся Валерка. Он уложил поровнее на землю дверцу от самосвала, пристроил к ней железную стойку, а на нее прицепил автомобильный руль.
- Вот и машина, - сказал он. - Это ведь не важно... Пора.
Он и Братик встали на дверцу. Я понял, что сейчас они уйдут совсем. Было нечего сказать на прощанье. Вернее, незачем было говорить.
Валерка смотрел на меня виновато.
Братик вдруг встал на цыпочки и зашептал ему на ухо. Валерка неловко улыбнулся:
- Он спрашивает, можно ли взять с собой котенка.
- Конечно! - торопливо воскликнул я.
Невидимая стеклянная стенка на несколько секунд растаяла. Братик прыгнул с дверцы, подошел и торопливо взял в ладошки нашего рыжего найденыша. Тот даже не перестал урчать.
- Спасибо, - одними губами сказал Братик.
Потом они опять встали рядом, и "машина", приподнявшись над землей, заскользила к горизонту. И сразу стала таять...
- Может быть, еще вернутся? - сказал я себе вполголоса.
- Зачем? - скрипуче спросил подошедший старик.
Я промолчал.
- Хулиганство одно на уме, - проворчал он.
У меня скребло в горле: не то от слез, не то от полыни. И болела рука. На тыльной стороне ладони алел глубокий порез. Видно, царапнуло обломком железного змея.
"Приложи подорожник, и все пройдет..." - вспомнил я. И пошел искать подорожник. Но его не было. За пустырем началась густая трава. Я брел по ней, и пушистые метелки ласково трогали колени. Я слизывал с руки капельки крови. Сон угасал, как гаснет киноэкран, когда на кадрах бывает затемнение.
Я просыпался, будто проваливаясь в светлую щель. В окно било яркое утро. Однако сон еще держал меня в мягких ладонях. Я машинально поднес к губам руку, чтобы слизнуть кровь. Но пореза не было, боль быстро проходила...

Во дворе хлопала калитка и деловито орал соседский петух. Я вскочил, оделся и стал жужжать электробритвой.
И тут пришел Володька, с которым два дня назад мы сильно поссорились. Он был сам виноват тогда, но обиделся и ушел со слезинками на ресницах. Ушел, не сказав ничего, не ответив на оклик. Так уходят, чтобы совсем уж не возвращаться. И мне было очень горько, что он не придет, не будет, сидя в кресле, листать мои книги, не будет "давить клопов" на моей пишущей машинке и рассказывать о своих приключениях. И я хотел даже найти Володьку, чтобы помириться, хотя и не был виноват. Но не помирился. Не потому, что я взрослый, а он маленький. Просто он уехал к своему деду на другой конец города.
И вот он пришел. Вернее, прибежал. Коричневый, в белой маечке, натянутой на мокрое тело, с влажными волосами. Легкий и тонконогий, как олененок.
- Здравствуй! - сказал он. - Ты дома? Пойдем купаться! Знаешь, какая теплая вода! Ну, пойдем... Да?
Он говорил, пританцовывая на пороге, и смотрел веселыми влажными глазами. И только в глубине этих глаз была виноватинка: "Ты не вспомнишь обиду?"
А обиды у меня не было. Была только радость, что он вернулся.
И мы, конечно, пошли купаться на пруд, к плотине, где уже собрались все мальчишки с нашей улицы. По краям тропинки цвела белая кашка, отчаянно звенели кузнечики, а в небе стояли желтые кучевые облака, похожие на дирижабли.
Володька прыгал впереди и порой оглядывался. Виноватинки в глазах еще не совсем исчезли.
Я улыбался ему и вспоминал сон. Хороший сон про возвращение в детство. Про то, как грустно бывает расставаться с другом, но тут уж ничего не поделаешь. Раз у него страна, где не доиграна битва и где он оставил свою трубу.
А может быть, он все-таки вернулся бы?
Я тоже порой ухожу в далекую страну, где живет мой друг Алька Головкин из четвертого "А", и пружинит под ногами тротуар, и сосновые кораблики с клетчатыми парусами плывут к дальним архипелагам. Там сколько хочешь можно ходить по колено в траве, запускать с крыши бумажного змея и воевать с пиратами. Там всегда выходишь победителем из поединка со злом, потому что нет оружия сильнее, чем деревянная шпага.
Но ведь я возвращаюсь. К Володьке. Ко всем.
Конечно, если бы сделать, чтобы никакие ветры, никакие годы не разделяли друзей! Если бы время не отнимало у человека детство... А может быть, это можно сделать? Если очень постараться?
- Если постараться, всего добьешься. Да, Володька? - спросил я.
- Нет, - сказал он, даже не обернувшись. - Не всего.
- Почему?
- Нипочему. Не всего, вот и все.
- Например? - начал я раздражаться.
- Например, попробуй загнать муху в мыльный пузырь, и чтобы он не лопнул.
Я обиделся, но он даже не заметил. Потом я перестал обижаться, и мы купались, пока не перемерзли до крупной дрожи. Тогда мы пошли домой.
Я насвистывал сигнал, который запомнился мне во сне: "Та-а-та-та та-та-а..."
- Это ты "Исполнение" свистишь? - вдруг спросил Володька.
- Что?
- Ну, сигнал. Я же знаю. Я два раза в лагере горнистом был. Это сигнал "Все исполняйте".

И он просвистел так же, как я, пять протяжных нот.
- Выдумываешь все, - проворчал я.
- Пойдем напрямик, через парк, - сказал Володька.
- А куда ты идешь? Вон где ворота!
Он вздохнул, удивляясь моей недогадливости. Отодвинул в заборе доску и показал: "Лезь".
По ту сторону забора, на опрокинутой мусорной урне, сидел рыжий котенок с удивительно знакомой мордой.
- Что-то знакомая личность, - сказал я.
- Это же Митька. Мы его в беседке нашли. Кормим по очереди. А он привык и за нами бегает, за всеми ребятами... Ну, опять сбежал из дома, разбойник!
Митька беззвучно мяукнул. Володька сгреб его и сунул под майку.
- Сиди тихо!
Я свернул на дорожку, но Володька сказал:
- Куда ты? Пойдем прямо.
Он дал мне ладошку и повел через высокую траву и кусты шиповника.
- И как ты ухитряешься не исцарапаться? - спросил я.
- Пфе, - сказал он. И шлепнул по животу, чтобы рыжий разбойник Митька сидел спокойно.
В НОЧЬ БОЛЬШОГО ПРИЛИВА

1

Я не виноват, я не хотел этого. Я убеждал себя, что непростительно забивать голову сказками. Говорил себе: "Ты взрослый человек, у тебя серьезная работа. Думай о ней". И думал о работе. Целыми днями. Но по утрам, сам того не желая, пытался собрать в памяти обрывки сновидений.
Нет, Северо-Подольская крепость мне больше не снилась. Снился залив под желтым закатом и зализанный ветрами песчаный плоский берег. На берегу стояли каменные арки, а под ними висели сигнальные колокола - разных размеров. Заметно было, что колокола заброшены: у многих не было языков. Из песка торчали высокие травинки, и ветер пригибал их.
Еще я видел солнечные, но совершенно пустые улицы незнакомого города. А еще - внутренность круглых крепостных башен. По вогнутым стенам вились полуразбитые каменные лестницы. В узкие окна били пыльные полуденные лучи. Из поржавевших железных скоб срывались и падали погасшие факелы.
...Тех двоих я ни разу больше не видел. Но на берегу на пустых улицах, на стертых ступенях лестниц я чувствовал: они только что были здесь. Я даже пытался найти, догнать их. И знал, что еще чуть-чуть - и догоню. Но не мог. И было очень горько. Я в этих снах был мальчишкой и не стеснялся плакать...
Нелепо тосковать по людям, которых никогда не было, которые однажды просто приснились. Но я тосковал по Валерке и Братику.
И ведь никому не расскажешь! Разве что Володьке. Но Володька - он разный. Иногда ласковый, тихий и все понимает. А иногда вдруг станет вредным таким и насмешливым. И не поймешь отчего...
И все же Володька был единственным человеком, который меня мог бы понять.

2

Мы с ним познакомились три года назад.
Я перепечатывал на машинке статью для журнала "Театральная жизнь". Печатал я тогда плохо, работа надоела, я лениво давил на клавиши. В это время постучали.
Я неласково сказал: "Войдите".

На пороге возникло лохматое, но симпатичное существо ростом чуть повыше спинки стула. С тонкой шеей, оттопыренными ушами и глазищами цвета густого чая. Одето оно было в мальчишечью школьную форму, крайне для него большую.
- Это вы все время тюкаете? - строго спросил гость.
- Что значит "тюкаете"? - слегка обиделся я.
Не отводя внимательного взгляда, мальчишка объяснил:
- Я внизу живу. А наверху каждый день: тюк да тюк, тюк да тюк. Будто клюет кто-то...
- Это машинка стучит, - объяснил я. - Печатаю. Работа такая. А что, мешаю?
- Да нет, тюкайте, - великодушно разрешил гость и добавил: - Просто интересно. А вы кем работаете?
- Я зав литературной частью. Проще говоря, литературный директор.
Что-то вроде уважения мелькнуло у мальчишки в глазах. Он попытался незаметно подтянуть штаны и спросил:
- В какой школе?
- Почему в школе?..
- В нашей школе исторический директор, - объяснил гость. - Он пятиклассников истории учит. У Витьки - ботаническая директорша. А вы в какой школе? Вы литературу преподаете?
Слово "преподаете" он произнес с солидностью человека, уже посвященного в премудрости школьной жизни.
Я сообщил, что работаю не в школе, а в Театре юного зрителя, отвечаю за то, как написаны пьесы.
- У-у... - сказал он. - А я думал, что в театре все люди артисты.
Я терпеливо объяснил, что в театрах много работников с разными профессиями.
- Но артисты все же самые главные? - спросил он. - Или вы главнее?
Набравшись нахальства, я сказал, что главнее: артистов много, а я один.
Он кивнул, помолчал и задал новый вопрос:
- А вы были артистом? Или сразу стали директором?
- Был.
- А кто главнее: литературный директор или знаменитый народный артист?
"Вот зануда", - подумал я и ответил, что народный, пожалуй, главнее.
- А вы почему не стали народным? - поинтересовался он, глядя ясными янтарными глазами.
"Иди ты знаешь куда..." - чуть не сказал я и мрачно признался:
- Не получилось.
- Бывает, - посочувствовал он.
- Просто мне расхотелось играть, - заступился я за себя. - Я решил сам писать пьесы.
- Получается? - серьезно спросил мальчишка.
- Получается, - соврал я.
Он вежливо сделал вид, что поверил. Опять кивнул и посмотрел на машинку.
- А как вы печатаете?

- Проходи, - сказал я. - Что за разговор у порога... Тебя как зовут?
Он сообщил, что зовут его Володькой, скинул у дверей полуботинки и, бултыхаясь в своей форме, как одинокая горошина в кульке, подошел к столу. Забрался с ногами в мое кресло. Оглянулся на меня:
- Можно, я потюкаю?
Я с тайной радостью (есть причина не работать) вытащил недопечатанный лист и вставил чистый.
- Смотри, я покажу, как надо...
- Знаешь, я все привык делать сам, - доверительно сообщил Володька. - Я разберусь.
И он в самом деле быстро разобрался (правда, потом пришлось менять клавишу с буквой "ы").
На другой день Володьку заинтересовала моя спортивная шпага (он выволок ее из-за шкафа).
- Это настоящая? - спросил он, и глаза у него сделались светлыми, золотистыми.
- Вполне, - сказал я.
- И ты умеешь сражаться?
- Конечно, - гордо ответил я. И объяснил, что в театральном училище нам преподавали фехтование, а кроме того, я занимался в спортивной секции. Один раз даже занял третье место на областной олимпиаде.
- Врешь! - восторженно сказал он.
Конечно, он просто не сдержался. И все же я решил поставить юного гостя на место.
- Во-первых, не вру. У меня диплом есть! А во-вторых, с чего это вы, сударь, начали говорить мне "ты"? Я взрослый человек.
Этот тип уселся на диван, поставил клинок между колен, прижался щекой к рукояти и задумчиво уставился на меня.
- Какой же ты взрослый? Взрослые не такие.
- А какие?
- Ну... они важные. У них жены, дети.
- Подумаешь... У меня тоже скоро будет жена. У меня невеста есть.
- А где она? - подозрительно спросил Володька.
- В Москве, в аспирантуре, - сказал я и вздохнул, вспомнив Галку.
Володька подумал и сообщил, что невеста - это не считается.
- У меня было две невесты. Одна в детском саду в меня влюбилась, а одна недавно, в сентябре. Записки писала. Печатными буквами.
- Ну ты даешь... - только и сказал я.
- Можно, я потренируюсь шпагой?
- Тренируйся, но не шуми. Я хотя, по-твоему, не взрослый, а должен работать.
Мы подружились. Володька подрастал, перешел во второй класс, в третий, в четвертый... И почти каждый день приходил ко мне в гости. А если уезжал в лагерь или к дедушке, я скучал.
Иногда Володька печатал на моей машинке странные слова и говорил, что это названия планет, про которые он придумывает сказки. Иногда притыкался рядом и шепотом рассказывал, какую картину нарисует, когда совсем вырастет. Это будет грустная картина: кругом море, посередине маленький остров, а на острове одинокая, брошенная собака. Чтобы все поняли, что нельзя бросать собак. А еще будет картина "Девочка на дельтаплане". Это та девочка, которая в первом классе писала ему печатными буквами записки. ("Только ты никому не говори, ладно?")

А иногда в милого Володеньку, словно бес залазил. Он начинал язвить. Чаще всего этот субъект потешался, что я считаю себя взрослым. Он заявлял, что взрослые не собирают картинки с парусными кораблями и не читают детских книжек. Взрослые не бегают с мальчишками на рыбалку и не строят игрушечные пароходы (сам подбивает меня на такие дела, а потом ехидничает!). Кроме того, взрослые умеют завязывать галстуки и не ужинают консервами из морской капусты.
Я злился и не знал, что возразить. Тем более, что Галка не вернулась из Москвы, она вышла там замуж за солидного кандидата наук.
Но ссорились мы с Володькой редко. Зимой мы вместе катались на лыжах, а летом ходили купаться на большой пруд недалеко от дома.
Купались мы и в те дни, с которых я начал рассказ. Только мне было невесело и неспокойно. Володька смотрел на меня, и глаза его темнели.
- Ну, ты чего? - спрашивал он. - Чего ты такой?
- Устал, - говорил я.
- Ты же в отпуске.
- Пьесу переделываю. Не получается. Вот и устал.
- У тебя и раньше не получалось, а ты был веселый...
Я страдал из-за себя, а он из-за меня. Разве он виноват? "Расскажу", - решил я наконец. И, решив так, немного успокоился.
Но раз я повеселел, повеселел и Володька. В то утро мы опять пошли купаться, и он прыгал вокруг меня, как танцующий аистенок. И уже пару раз высказался в том смысле, что небритый подбородок - не доказательство взрослости, а всего только признак неаккуратности. Лишь когда повстречалась некая Женя Девяткина десяти с половиной лет, Володька слегка присмирел, порозовел и глянул на меня опасливо.

3

День начинался солнечный, но не жаркий. Купающихся было немного. Володька, однако, быстро скинул штаны и футболку и требовательно посмотрел на меня. Я, кряхтя, разделся. Но, поболтав ногой в воде, я твердо заявил, что купаться сейчас могут только явные психи. После этого пошел на приткнувшийся к берегу плотик и с удовольствием вытянулся на сухих теплых досках.
- Пусть вода нагреется...
- Ты прямо как пенсионер, - досадливо сказал Володька.
- А ты не забывай, что я уже почти старик. У меня поясница...
- Опять ты за свое, - хмыкнул Володька.
- Конечно. Ты забыл, сколько мне лет?
- Двенадцать, - уверенно сказал он.
- Иди ты... - отмахнулся я и закрыл глаза.
...Почти сразу утих плеск воды, и смолкли крики мальчишек на недалеком островке. И шорох листьев. И откуда-то из темной дали донеслись пять ясных тактов трубы, пять ясных нот. Я узнал их сразу.
Это был сигнал Далеких Горнистов.
Я внутренне вздрогнул и стал ждать. Но сигнал не повторился. Это был просто толчок памяти.
"Нет, хватит. Хватит пока думать об этом", - сказал я себе. И разомкнул ресницы. Сразу вернулось летнее утро с его привычным шумом и редкими облаками над головой.
Растущий у самой воды тополь протянул над плотиком длинную могучую ветвь. Ухватившись за ветвь, надо мной висел Володька. И хитро поглядывал. Его пятки угрожающе шевелились в полуметре от моего живота.

- Без шуточек, - предупредил я.
Володька засмеялся и заболтал тощими ногами. Кожа на его груди сильно натянулась, и сквозь нее отчетливо проступили тоненькие ребра. Казалось, проведи по ним костяшками пальцев - и Володька зазвучит как ксилофон.
- Не дитя, а шведская стенка, - сказал я. - Не кормят тебя дома, что ли?
- А-га... - неопределенно отозвался Володька. По-обезьяньи перебирая руками, он добрался почти до конца ветви и разжал пальцы.
Все брызги, которые поднял этот пират, хлопнувшись о воду рядом с плотиком, посыпались на меня! Я заорал и ползком перебрался на другой край.
- Не будешь обзываться дитем, - сказал Володька.
- Хулиган, - заявил я.
"Хулиган" радостно захихикал, потом примирительно сказал:
- Ладно, грейся. Я пока на остров к ребятам сплаваю.
- Валяй, - согласился я.
Глубина на пути до острова была Володьке не больше чем по плечи, и я за него не боялся.
Я опять вытянулся и закрыл глаза. Солнце стояло уже высоко и грело ощутимо. Я подумал, что буду долго-долго лежать так и не стану шевелиться. И, кажется, задремал.
...Кто-то ступил на плотик. Он качнулся, захлюпала вода. Кто-то легко подошел ко мне и стал рядом. Я лениво повернул голову. Я был уверен, что увижу мокрые коричневые Володькины ноги с прилипшими нитками водорослей. Но на плотике был не Володька. Я увидел ноги, обтянутые не то черной кожей, не то клеенкой. К одной был пристегнут ремнями широкий нож - в плоском, тоже черном чехле и с костяной узорной рукоятью.
Кто это? Аквалангист? В нашем-то мелководном пруду?
Я поднял глаза.
Надо мной, одетый в странный кожаный костюм, с рыцарским налокотником на левой руке, стоял Валерка.

4

Я сразу понял, что это он. Не кто-то очень похожий на него, а именно он - Валерка, которого не было на свете. Которого я лишь однажды видел в странном сне про сказку в городе Северо-Подольске (которого тоже не было).
До сих пор я очень смутно помнил его лицо, но сейчас узнал моментально: его темную косую челку над беспокойными бровями, его зеленовато-карие глаза - внимательные и почему-то слегка виноватые - и коричневую родинку на остром подбородке.
- Это ты... - шепотом сказал я.
Он склонил голову и ответил медленно, вполголоса:
- Мне больше не к кому было прийти. Не сердись, что я помешал.
"Помешал"! Боже мой... Радость и тревога поднялись во мне одной крутой волной. Радость - что он здесь. Тревога - что этот сон может оказаться коротким, мимолетным. Я торопливо оглянулся. Все было как прежде. Та же ветка над плотиком, то же клочковатое облако в вышине, тот же синий заколоченный киоск на берегу. Вон Володькина одежда на траве, а вон, на острове, среди мальчишек сам Володька - словно оранжевая бабочка мелькают в кустах его плавки.
Это, кажется, прочный сон, очень похожий на явь. Наверное, сказка будет долгой. Я потрогал подбородок и глянул на свои ноги: может быть, я опять стал мальчишкой, как в первом сне?
Нет, я по-прежнему длинный небритый дядька... А Валерка здесь!

Я посмотрел на Валерку. Я понимал, что он пришел не просто так.
Глядя все так же - внимательно и чуть виновато, - он проговорил:
- Только ты можешь помочь.
- Я готов, - быстро сказал я и вскочил. Плотик закачался, Валерка переступил, чтобы не упасть, улыбнулся и взглянул на меня снизу вверх.
Раньше мы были одного роста, а сейчас Валерка не доставал мне до плеча. Но я вовсе не чувствовал себя старшим. Наоборот, мне было неловко за свой рост и возраст. Но наплевать, не это главное. Главное, что он пришел!
Пять высоких нот сигнала опять прозвучали во мне.
- Как помочь тебе? Что случилось?
Он вздохнул, пошевелил ногой, поправил пристегнутый нож и снова вскинул на меня глаза:
- Ты хорошо владеешь шпагой?
У меня холодок пробежал по спине.
- Ну... владею... Средне. Почему ты решил, что хорошо?
- Я же помню Железного Змея. Как ты его одним ударом...
Я улыбнулся:
- Но это же была сказка. Сон... Хотя сейчас тоже сон, - не без грусти добавил я.
Он сказал серьезно:
- Это не сон. Это переход... А у нас ты будешь мастером клинка. Я знаю, в этом искусстве вы опередили наших вояк.
Я не понял. Да не все ли равно? Главное, что мы опять встретились.
- Нужна шпага? - спросил я.
Валерка кивнул.
- Придется зайти домой, - озабоченно сказал я.
Он опять улыбнулся, и снова это была виноватая улыбка.
- Да нет, шпага найдется. Нужен ты.
Я прыгнул на берег и стал торопливо одеваться. Потом окликнул через пруд Володьку. Он помахал рукой. Я крикнул, что скоро вернусь. Спохватился и посмотрел на Валерку.
Он кивнул:
- Скоро... Если ничего не случится.
- А что может случиться? - спросил я без боязни, а просто с любопытством.
- Скорее всего, ничего не может. Ты же мастер. Но все-таки... Шпаги - не игрушки. Ты не боишься?
Я не боялся. Во мне вырастало напряженное ожидание загадочных событий, в которых мы будем вместе с Валеркой - плечом к плечу. Жаль только, что плечи у нас теперь на разной высоте...
- Идем? - спросил я у Валерки.
- Идем.
Я еще раз помахал Володьке, и мы ушли с берега.

5

Улицы были пусты. Ни людей, ни машин. Стояла тишина. Только наши шаги нарушали ее, да один раз желтый лист - предвестник недалекой осени - упал с тополя и зашуршал по асфальту. Валерка проводил его внимательными глазами.

Солнце грело уже крепко. У Валерки на лбу выступили маленькие капельки. От его тугой куртки пахло горячей кожей.
- Для чего ты в таком костюме? - спросил я.
- Это под доспехи, - сказал Валерка.
- У вас война?
- Смута, - ответил он и вздохнул. Потом он доверчиво глянул на меня и сказал: - Я бы не позвал тебя, но я очень боюсь за Василька.
- За кого? - удивился я.
- За брата. Ты не помнишь?
"Не помнишь"! Надо же сказать такое!
- Помню конечно. Просто... я не знал, что его так зовут.
- Это я его так зову, - тихонько сказал Валерка и смутился.
Мне очень хотелось спросить про Братика, но я не решался. Опасение, что все может исчезнуть, не оставляло меня. Исчезнуть от неосторожного шага, от лишнего слова...
Несколько минут мы шли молча. По солнцу и тишине. От центра на окраину, мимо деревянных домов, по улицам, на которых прошло мое детство. И вдруг я понял, куда ведет меня Валерка: к старой трехэтажной школе, где я когда-то учился.
Перед школой тоже было пусто. Блестели стекла, тень от кленов лежала на красных кирпичных стенах. Странно! Ведь говорили, что школу недавно оштукатурили... На квадратном кирпичном столбике, у самых ступеней, я заметил сделанную мелом надпись: "Машка - ведьма". Я сам это когда-то написал. Надо же, не стерлось до сих пор!
- Сколько сейчас тебе лет? - вдруг спросил Валерка.
Я остановился от неожиданности. Потом вспомнил Володьку. И, сам не зная почему, с мрачноватым юмором сказал:
- Двенадцать.
- Вот и хорошо, - серьезно откликнулся Валерка.
Мы вошли. По коридору гулко разнесся звук наших шагов - в пустых школах летом шаги всегда очень гулкие. Никого не встретив, мы подошли к спортивному залу. Валерка медленно отвел скрипучую дверь. В зале было пыльно и не прибрано. В беспорядке стояли и валялись, задрав "копыта", спортивные кони и козлы. В затянутые сеткой высокие окна падали широкие лучи.
Мы пересекли зал и оказались у дверцы - она вела в комнатку, где хранились мячи, стойки для прыжков, кольца, спортивные маты. В эту же каморку наш физрук Василий Антонович отправлял иногда наиболее расходившихся на уроке мальчишек - "подумать и успокоить нервы". Нам нравилось сидеть в полумраке и развлекаться потихоньку случайно найденными интересными штуками: ракетками, гантелями, деревянными гранатами и плетеными мячиками для хоккея.
Однажды за старыми матами я отыскал заржавленную рапиру...
Сейчас за дверцей была не каморка, а длинный, освещенный пыльной лампочкой коридор. Маты сплошными штабелями лежали у кирпичных стен, их хватило бы на тысячу школ. Между ними оставался лишь узкий проход, да и то не совсем свободный: кое-где почти до пола свешивались с потолка толстые канаты и рваные волейбольные сетки. Конец коридора терялся в сумраке.
- Надо пробираться, - сказал Валерка.
- Давай.
Он скользнул вперед. Я прикрыл за собой дверь и двинулся следом...
Мы шли удивительно долго. В пыли и полутьме. Редкие лампочки лишь едва светились в паутине. Веревки и обрывки сеток цеплялись за руки и за ноги, а особенно за Валеркин налокотник. Один раз оказалось, что тяжелые кожаные маты почти завалили проход, и пришлось пробираться под ними ползком.

Когда мне стало казаться, что мы провели в этом коридоре полжизни, он уперся в стену из очень крупных и неровных кирпичей. Здесь было попросторнее, и горела лампочка поярче.
В стене был узкий неровный пролом.
- Пришли, - прошептал Валерка. - Сейчас пролезем - и все.
- Мне не пролезть, - уверенно сказал я.
Дыра выглядела слишком маленькой.
Валерка улыбнулся:
- Пролезешь.
И вдруг я понял, что он прав. Лаз в стене был в самую пору для моих мальчишечьих плеч!
Я снова стал мальчишкой! Словно и не кончался тот странный сон про лунный дом в Северо-Подольске и про часы с деревянными рыцарями.
Снова были на мне легонькие разношенные кеды, выцветшие до белизны шортики, слегка распоротые у кармана, и рубашка в серо-зеленую клетку. Старенькая мальчишечья рубашка с висящей на нитке пуговкой у ворота и закатанными по локоть рукавами.
Я рассказываю об этом долго, а радостное сознание, что мне в самом деле двенадцать лет, пришло тогда в одну секунду. Я глубоко вздохнул и засмеялся. Во всем теле была упругая легкость.
Валерка нетерпеливо смотрел на меня - уже не снизу вверх: мы теперь опять были одного роста.
- Лезь за мной, - сказал он. Это был не приказ, а торопливая просьба.
Он легко нырнул в пролом, звякнув о кирпичи налокотником. Я сразу сунулся за ним. В нос ударил едкий запах влажной извести, щербатый кирпичный край оцарапал ногу.
Я увидел, что Валерка прыгнул глубоко вниз: пол в комнате, куда он попал, был гораздо ниже, чем пол в коридоре.
Это была круглая комната без окон. На ржавом крюке висел большой железный фонарь с тремя свечами, довольно яркий. Его лучи высвечивали на полу щербатые каменные плиты. Валерка стоял внизу и протягивал ладони:
- Спускайся!
Он подхватил меня, не дал упасть на камни, когда я вывалился из лаза.
Я отряхнул с коленей и живота кирпичные крошки и осмотрелся.
- Где мы?
- В башне...
Потолок с могучими балками терялся в сумраке. Стены я разглядел лучше. Они были сложены из крупных старинных кирпичей вперемежку с каменными брусьями. У стен в беспорядке валялись медные и стальные нагрудники, наколенники, наплечники, глухие каски с широкими полями и прорезями для глаз. Старые, с пятнами ржавчины. А среди них лежали узкие мечи, сабли, шпаги.
- Выбирай, - сказал Валерка.
Я перебрал несколько клинков и взял четырехгранную рапиру с простой костяной рукоятью. Рукоять удобно легла в пальцы, а большой круглый щиток с ободком и мелкими ямками хорошо закрывал руку. Светлый клинок был похож на громадную иглу. Однако на конце он был плоским, и оказалось, что края отточены. В случае чего можно не только нанести колющий удар, но и рубануть.
- Я готов, - сказал я и удивился звонкости своего голоса.
- А это? - Валерка кивнул на панцири и наколенники. - Ничего не возьмешь?

Таким легким, таким подвижным было мое мальчишечье тело! А это железо, наверное, тяжелое и холодное. Я передернул плечами:
- Обязательно?
Валерка улыбнулся:
- Да нет. Тебе, пожалуй, не обязательно... А вот это нужно. - Он вытащил из-под железной рухляди кожаную перевязь с большой пряжкой и медными клепками по краям. Надел мне через плечо, ловко подогнал пряжку. Потом в кольцо на ремне сунул рапиру. Ее рукоять закачалась у моего бедра. - Вот и все, - сказал Валерка.
Я увидел себя как бы со стороны: обыкновенный пацан, и с мушкетерским оружием на боку.
- А ничего, что я... такой? Не будут на меня обращать внимание?
- Ты такой, как надо, - откликнулся Валерка. - Слушай... Ты не передумал?
- Что?
- Идти со мной.
- Ну что ты говоришь! - упрекнул я.
Он взял меня за руку.

6

Я понимал, что могу оказаться в совсем незнакомом месте: может быть, удивительном и сказочном. И только про одно я знал точно: сейчас на улице день, светит солнце, и мы выйдем под это солнце из какого-нибудь подвала или погреба. Ведь спортзал и коридор были на первом этаже, а пол в башне - еще ниже.
Валерка уперся в тяжелую дверь ладонями. Навстречу нам хлынули теплый запах незнакомых трав и лунный свет.
Я замер на секунду и засмеялся. Мы оказались на железном балконе - он опоясывал башню высоко над землей. Вернее, над травой. Свет луны был ослепительно яркий, и в его лучах до самого горизонта колыхалась под мягким ветром, катила пологие волны серебристо-голубая трава. Я вцепился в ржавые перила. Вот она, Валеркина страна! Его мир, его планета.
А может быть, это и правда другая планета?
Ночь была похожа на день, если смотришь сквозь голубое стекло. Я взглянул на луну. Наша ли это луна с привычным, почти человеческим лицом? Но хотя чистым было небо, яркий диск оказался слегка размытым, словно окутанным светящимся туманом. Я не различил на нем знакомых пятен.
Тогда я стал смотреть на землю. У самого ее края стояла белая крепость. Она казалась крошечной, но видна была до последнего зубчика на стенах. Словно кто-то собрал в горсть игрушечные башни, крыши, бастионы и аккуратно положил их на краю большого круглого стола.
- Там наш Город, - тихо сказал Валерка.
- А здесь?
- Здесь? Просто башня, сторожевая. Теперь она не нужна.
Башня была одинокая, полуразбитая. Она стояла как бы в центре выпуклого круга, по которому неторопливо бежали мерцающие волны. И ее черная тень колыхалась на этих волнах.
А ветер был очень теплый.
Валерка тронул меня за плечо:
- Пошли?
По шаткой железной лестнице мы сбежали в траву и двинулись к Городу.
Трава была высокая, по пояс нам, а кое-где и по плечи. Ее листья походили на листья осоки, но были пошире и не режущие, а очень мягкие, покрытые шелковистыми волосками. Эти серебристые волоски и блестели под луной. Идти нам трава не мешала. Мы без труда подминали и раздвигали ее, и она с бесшумным колыханием опять вставала за нами.

Шагать было легко. Может быть, я еще не привык, что стал мальчишкой, и тело мое весит совсем немного. А может быть, Валеркина планета была меньше, чем Земля, и сила тяжести здесь оказалась слабее. Возможно, что и так. По крайней мере, мне казалось, что иду я не по ровному полю, а по громадному шару, который поворачивается мне навстречу.
Шар поворачивался, и светлая крепость вырастала на глазах. Острые башни, черные флюгера, неровные зубчатые стены...
Крепость была совсем не похожа на ту, что в Северо-Подольске. Я сразу это заметил, но не удивился.
...Я пытаюсь поточнее вспомнить, что думал и чувствовал тогда. Ну конечно, радость, что мой друг Валерка опять рядом. Еще интерес: какие события ждут впереди? И еще... трудно передать словами... Запах сказки, что ли? Но не обычной сказки, а моей. Той, которую я открыл и полюбил. Сказки, где самое главное - не приключения, а два человека: Валерка и Братик.
Но... Вот в этом "но" все дело. Не было в этих чувствах той остроты и беспокойства, как в первый раз. Там, в Северо-Подольске, сказка захватывала меня, и я жил в ней как наяву, все переживал по-настоящему: и радость, и страх, и тоску, когда друзья уходили... А в этот раз я понимал, что вижу сон. Порой забывал об этом, но не до конца.
Я был уверен, что ничего плохого не случится. Вторая сказка как положено, раскручивает свои пружины, и всему придет свой черед. Когда нужно, я встречу опасность и сделаю, что полагается. И потому даже Валеркины слова, будто Братику что-то грозит, не вызвали у меня тревоги. Я только обрадовался, что увижу его...
Но это я сейчас копаюсь в себе и все раскладываю по полочкам. А тогда... Что же, тогда я шел рядом с Валеркой, радостный и спокойный. И даже мысль, что придет время и мы расстанемся опять, не грызла меня. Встретились во второй раз - встретимся и в третий. К тому же сказка только начиналась...

7

Мы подошли довольно близко к стенам. Я спросил:
- А почему не видно часовых? Разве Город не охраняют?
- От кого? - сказал Валерка. - Снаружи никто не ждет опасности. Она в самом Городе.
- А всадники Данаты? - нерешительно спросил я. - Они больше не нападают?
Валерка быстро взглянул на меня и грустно усмехнулся:
- Всадники Данаты... Под курганами давно и храбрый Даната, и все его воины. И кони...
Я удивленно молчал. Валерка смущенно сказал:
- Я забыл объяснить... думаешь, когда мы улетели, мы вернулись к себе, в наше прежнее время? Если бы... Даната и все, что было тогда, сейчас уже легенда. Триста лет прошло или больше...
- Но... как же? - озадаченно заговорил я. - Вы вернулись... И как вас встретили?
Вы сказали, кто вы такие? Вам поверили? Удивились?
- Удивились... Но поверили. Понимаешь, у нас другой мир... Вы придумали порох, машины, ракеты, а у нас не то. У нас ученые разгадывают тайны: как далекое сделать близким и дотянуться рукой до звезд; что такое мысль; в чем хитрость времени...
Я подумал, что и у нас люди бьются над такими загадками, но промолчал. Валерка продолжал:
- Не могу я объяснить... Но говорят, что время - это вроде струн, которые звучат то вместе, то вразнобой. А иногда - как бусы, которые могут рассыпаться. Или как запутанная петля - бежит то вперед, то обратно, только мы не замечаем. Петлю, говорят, можно рассечь и пробиться через сотни лет... У нас еще в старину случались разные загадки.

- Какие?
Валерка улыбнулся:
- Всякие... Была даже такая поговорка... На старом языке это всего пять слов, но ты не разберешь. А смысл такой: "Когда конь несет тебя все вперед, не думай, что не наткнешься на его следы; когда ложишься спать, не будь уверен, что проснешься завтра, а не вчера..."
Что ж, Валеркин мир и в самом деле был другим, я это видел. Пока мы говорили, крепость словно сама по себе приблизилась вплотную и нависла над нами.
К стене боком прижималась крутая лестница, сложенная из светлых кирпичей: просто ступенчатый выступ, который тянулся от земли до верха. Очень узкий. Валерка двинулся вперед, я, чиркая локтем о стену, стал подниматься за ним. Конец моей рапиры цеплялся за камни, и клинок тонко звенел.
Мы поднялись на гребень и снова пошли рядом, мимо высоких зубцов.
- Значит, как же... - нерешительно сказал я. - Вы вернулись... и опять оказались одни, среди незнакомых людей?
Он кивнул:
- Да... Но это наша земля. И встретили нас хорошо... Правда, скоро всем стало не до нас.
- И вы живете вдвоем?
Валерка улыбнулся, хорошо так, - видимо, подумал о маленьком брате.
- Да, живем... Только мы давно уже не виделись. Два дня...
- А где сейчас Братик? - нетерпеливо спросил я. Впервые назвал я так вслух Валеркиного братишку. Но Валерка ни капельки не удивился. Он сказал:
- У барабанщиков.
Скоро я увидел круглый люк. В полной темноте, по лесенке, выложенной в толще крепостной стены, мы осторожно пошли вниз. Заскрипели петли: это Валерка отодвинул тяжелую дверь. Опять хлынул навстречу лунный свет, и мы оказались на маленькой выпуклой площади.
Площадь окружали светлые дома с каменными узорами на карнизах дверей и окон, с крутыми чешуйчатыми крышами. Почти все здания были связаны между собой: внизу - галереями с полукруглыми арками, вверху, у крыш, - висячими мостиками. Я мельком подумал, что, наверное, весь город можно обойти, не ступая на землю. Даже между тонкими легкими башенками чернело кружево мостиков. Было удивительно тихо. В степи хоть трава шелестела, а здесь - ни звука. Я слышал только, как рядом дышит Валерка.
- Надо идти, - шепотом сказал он.
Мы двинулись через площадь, прошли мимо разрушенного фонтана с каменными рыбами, и в это время сзади послышался частый топот и смех. Нас догоняли трое ребят.
Мальчишки как мальчишки, чуть помладше нас. И одеты совсем обыкновенно - словно прибежали на эту лунную площадь с улицы, где живем мы с Володькой. Они тащили на веревке фигуру оленя, сделанную из коряги и палок. Вернее, тащил один, а двое других пуляли в оленя из игрушечных самострелов. Олень смешно подпрыгивал на тонких деревянных ногах.
- Что это? - спросил я у Валерки.
- Просто игра. В охотников... Сейчас редко играют по вечерам, а эти смелые...
"Охотники" промчались совсем рядом с нами, мы даже посторонились. Я думал, они не обратят на нас внимания. Однако шагах в двадцати мальчишки остановились. До меня донесся неясный разговор:
- Светлый рыцарь... трубач... где стена...

Два мальчика вместе с оленем нырнули в глухую тень галереи, а третий - щупленький, немного похожий на Володьку - торопливо пошел назад к нам.
В трех шагах он остановился и выжидательно глянул на Валерку. Валерка торопливо подошел к нему. Мальчик вполголоса сказал несколько слов. И тут же бросился догонять товарищей.
- Идем, - шепотом сказал Валерка и, потянув за локоть, увел меня в похожий на щель переулок.
- Что случилось? - тоже шепотом спросил я.
- Патруль близко.
- Чей патруль?
- Не все ли равно...
Это было совсем непонятно. И не укладывалось как-то: беззаботная игра мальчишек с оленем и в то же время опасность. Какая? Почему все равно, чей патруль? Если есть враги, есть, наверное, и друзья?
Но расспрашивать было некогда. Мы торопливо шагали вверх по черному от теней переулку. Лунное небо горело над нами зеленовато-голубой щелью.
- Куда мы идем? - вздохнул я.
- В заброшенный замок.
- Зачем?
- Ты же спрашивал, где Братик...

8

Барабанщики маршировали во внутреннем дворе замка. Их пестрые, но ровные шеренги проходили от стены до стены, разворачивались и шли обратно. Ребята не били в барабаны, они, видимо, просто учились ходить в строю. Их было около сотни, но мальчишечий шаг их был легок, и только негромкий шелест разносился над каменными плитами.
Высокие плоские стены с трех сторон обступали обширную площадь двора, а с четвертой ее замыкало длинное здание с тремя рядами узорчатых окон и сводчатой галереей.
Мы постояли в воротах рядом с молчаливым пареньком-часовым. Потом прошли вдоль стены в тень галереи.
Оранжевым огнем горели у стен факелы. Кое-где они были воткнуты в железные кольца, а чаще - просто в щели между камнями. Их пламя было ярким, но коптящим. По стенам вверх от факелов тянулись длинные языки сажи.
Огненный свет захлестывал края площади, но чем дальше от стен, тем слабее он делался, и отблески пламени перемешивались с лунными лучами. А в центре площади луна была полной хозяйкой, и плоскости гранита отбрасывали голубоватые блики. Пока барабанщики шли через площадь, по ним как бы прокатывались разноцветные волны. Вблизи от факелов строгие лица мальчишек, их остро согнутые локти и тонкие, упруго шагающие ноги словно покрывались знойным загаром. А на середине каменного плаца, под луной, барабанщики становились очень бледными, и только глаза их блестели по-прежнему: решительно и резко.
Иногда шеренги проходили совсем рядом с нами, и я искал глазами Братика. Но много там было таких - русоголовых и маленьких. Они мелькали, и я не успевал разглядеть. Зато я разглядел узор на атласных рубашках барабанщиков. Рубашки их, широкие и довольно длинные, с короткими рукавами и большим квадратным воротом, были всяких цветов, но на груди и на спине у всех виднелся одинаковый знак: черная угловатая спираль, пересеченная белой стрелой. Видимо, эта одежда служила барабанщикам формой. Я не сразу понял, что она мне напоминает. А потом вспомнил: так одеты были легкие воины-копьеносцы, которых я видел в книжке про Троянскую войну. Только у ребят не было круглых щитов и тонких копий.
Зато у них были барабаны.
Похожие на синие бочонки, эти барабаны казались чересчур большими для мальчишек. И были они, видимо, слишком тяжелы. Но барабанщики шагали легко и прямо.

И я вдруг почувствовал, что так же легко и прямо пойдут они, когда наступит срок, навстречу опасности.
От резкого толчка тревоги я коротко вздохнул и встал поближе к Валерке. В этот момент очень высокий голос прокричал непонятную команду. И почти сразу ахнули барабаны. Гулкие ритмичные удары заполнили всю площадь, задавили ее, как лавина. Барабаны били, неторопливо отмеряя шаги, а промежутки между ударами были пересыпаны сухой дробью.
При первом ударе я вздрогнул, уронил рапиру. Засмеялся и посмотрел на Валерку. Он что-то сказал, но я лишь увидел, как шевельнулись губы.
Барабаны смолкли. Гул в ушах быстро прошел, и опять стал слышен шелест шагов. Это квадратный строй барабанщиков продолжал свой молчаливый марш.
- Понял теперь, какие они? - серьезно обратился ко мне Валерка.
Я не совсем понял, но кивнул. И спросил:
- А где же Братик?
- Сейчас, - сказал Валерка.
Он вышел из-под арки, высоко вскинул руку, махнул несколько раз ладонью. Почти сразу откуда-то из середины шеренг выскочил светловолосый мальчик в блестящей зеленой рубашке. Строй пошел дальше, а мальчик, придерживая барабан, побежал через площадь прямо к нам.
В двух шагах он остановился - запыхавшийся и, видимо, встревоженный. И я увидел, что это Братик.
Блестящими глазами Братик посмотрел на Валерку, затем на меня. Моргнул. Потом улыбнулся - застенчиво и обрадованно: узнал. И ничего не сказал. А я забыл свой взрослый опыт, мне опять было двенадцать лет, и я тоже не знал, что говорят при таких встречах. Тоже смотрел и улыбался. Потом протянул ему ладонь. Он торопливо переложил в левую руку барабанные палочки и дал мне свою ладошку. Она была сухая и горячая.
- А что с котенком? Помнишь, тот рыжий?.. - спросил я (надо было все-таки что-то сказать).
Братик снова улыбнулся. Чуть-чуть. И, все еще смущаясь, стал смотреть на свой барабан. Ответил тихонько:
- Котенок по крышам бегает... Только он уже не котенок, он большой.
- А ты тоже подрос немножко, - сказал я, хотя, по правде говоря, не заметил этого.
Он вскинул на меня глаза и серьезно согласился:
- Немножко.
- Ты ушел из строя. Ничего? - сказал ему Валерка.
- Ничего, - отозвался Братик. - Сейчас все равно кончаем.
- И домой?
Братик опустил глаза:
- Нет. Я еще с ребятами...
Тень беспокойства прошла по Валеркиному лицу.
- Я недолго, - быстро сказал Братик.
Валерка промолчал. Братик озабоченно глянул на него, поставил на камни загудевший барабан, ловко скинул через голову и бросил на него свою форменную рубашку.
Теперь он был совсем такой, как в первый день знакомства: выгоревшие вельветовые штанишки, голубая майка с неумело заштопанной дыркой на боку, старенькие сандалии. И только одно мне было незнакомо: не то медальон, не то амулет на белом крученом шнурке. Он висел у Братика на шее, как висят обычно у мальчишек квартирные ключи. Это был коричневый приплюснутый шарик размером с небольшую сливу. Костяной или деревянный, гладкий.

- Сними знак, - сказал Валерка. - А то на улице любой узнает, что ты из барабанщиков.
Братик послушно снял медальон и сунул в кармашек. Торопливо затолкал шнурок, чтобы не болтался снаружи, а потом сказал слегка виновато:
- Все равно узнают...
- Как? - с беспокойством спросил Валерка.
- Ну, как... видно же. По синяку догадаются. У каждого такой. - Он шевельнул ногой.
Валерка быстро пригляделся.
- Дай-ка факел...
Он легко подхватил Братика, тот встал ему на плечи, дотянулся до факела, горевшего на столбе между двумя арками. Вместе с ним прыгнул на камни. Стало совсем-совсем светло. У Братика ярко зазолотились волосы и на плечах запрыгали медные блики. Валерка взял факел и присел.
- Ух ты... - тихонько сказал он.
Я тоже присел.
На левой ноге пониже колена у Братика был не синяк, а большой кровоподтек. Из мелких ссадин кое-где выступили красные капельки.
- Елки зеленые... Откуда это? - спросил я.
- Барабаном настукало, - сказал Братик и облизнул губы. - Нижним ободом. Он железный, острый...
- Что же повязки не сделаете? - упрекнул Валерка.
- А... некогда все, - небрежно сказал Братик. - Да теперь уже все равно. Недолго осталось...
Я, не понимая, смотрел то на него, то на Валерку. Что недолго? О чем он говорит? Ясно было одно: должность барабанщика для Братика совсем не праздник.
- Забинтовать? - спросил Валерка у Братика.
- Да ну... - сказал тот.
Я вспомнил солнечный заросший склон у Северо-Подольской крепости: как я тогда скатился по нему и ободрался до крови.
- Приложи подорожник, и все пройдет, - сказал я Братику. - Помнишь?
Он улыбнулся: он помнил.
Мне стало хорошо-хорошо оттого, что он сейчас рядом. Он и Валерка. Ну и пусть опасность! Пускай я мальчишка, но я помню, как меня учили работать клинком еще тогда, когда я был большим.
Я поднял лежавшую на камнях рапиру и выпрямился.
Валерка протянул мне факел:
- Пристрой куда-нибудь... Осторожно.
Это была гладкая палка с глубокой глиняной плошкой, приклеенной комками смолы. Оранжевое, с копотью пламя жарко металось над плошкой. С ее краев падали маслянистые капли и тут же загорались на гранитных плитах яркими языками.
Аккуратно, чтобы не капнуть на руки, я воткнул факел в расщелину среди камней под аркой.
Валерка вполголоса сказал Братику:
- Говоришь, что вас все равно узнают. И вы ходите так... без всего?

- С самострелами, - быстро сказал Братик.
Валерка сумрачно усмехнулся:
- Самострел - это на один раз.
Братик опустил голову и шевельнул плечом.
Валерка сказал:
- Возьми мой нож.
- Давай! - обрадованно откликнулся Братик.
Валерка отстегнул от ноги чехол с метательным ножом. Примерил Братику. Кожаные кольца были велики. Концом рапиры я проколол новые отверстия, но и это не помогло: ремни болтались на ноге у Братика.
- Давай так, - сказал Братик. Выдернул нож из чехла и сунул за поясок.
- Не поранься, - встревоженно сказал Валерка.
- Не... Я буду осторожно. Я пойду?
Валерка молча кивнул. Братик ласково подержался за его локоть, попрощался со мной глазами и, не оглядываясь больше, быстро пошел через замковый двор. Строй барабанщиков распался, и они теперь пестрой толпой стояли у дальней стены.
- Идем, - сказал Валерка.
Мы прошагали вдоль галереи и через сводчатые ворота вышли на улицу.

9

Теперь я не был спокоен. Я все думал о Братике, и тревога не оставляла меня.
- Может быть, его подождать? Может быть, его надо охранять? И всех других...
Валерка покачал головой и медленно пошел от ворот. Я за ним.
- У барабанщиков свои дела, - сказал Валерка. - И пока ребята вместе, их никто не тронет. А когда они расходятся... Каждого ведь невозможно проводить, их больше сотни.
- А кто их может обидеть?
Валерка пожал плечами:
- Понимаешь... вроде бы никто. Барабанщиков не трогают даже в бою. Они же маленькие и без оружия. И факельщиков не трогают... Это у цеха оружейников мальчишки-факельщики... Конечно, в свалке все бывает, но нарочно никто не ударит. Это вечный закон. Даже воины Данаты не трогали маленьких.
- Да, "не трогали"! - сказал я. - А сам рассказывал, как на вас замахнулись мечом.
- Это же была тяжелая пехота, меченосцы. Наемники. Разве это люди?.. Даната их потом разогнал, а начальника повесил на подъемном мосту.
Я нетерпеливо спросил:
- Если маленьких не трогают, чего же бояться?
Валерка сказал сумрачно:
- Однажды был бой на улицах, недалеко отсюда. Оружейники сошлись с отрядом Большого Зверя. Началась свалка... Ну, как всегда. А шестерых барабанщиков оттеснили в переулок. Когда разошлись, унесли раненых, этих барабанщиков нашли у стены. С тех пор так и говорят про это дело: "Была Стена..." Они лежали заколотые, все шестеро.
Я подумал о Братике, и стало жутковато.
- Кто их?

- Никто не знает. Предводители оружейников принесли Клятву Огня, что их люди не делали этого. Такую клятву нельзя нарушить... Но тогда кто? - Он взглянул на меня требовательно, словно я знал.
- И что дальше? - спросил я.
- Дальше... Барабанщики собрались в один отряд и стали вооружаться. И потребовали себе медальоны, как у взрослых. Сказали: "Раз мы рискуем, как взрослые, давайте нам знаки".
- Это такой орех на шнуре? - вспомнил я.
- Да. Есть обычай: каждый взрослый носит такой медальон.
- Зачем?
- Не знаю. Раньше этого не было...
- А Стена... далеко?
- Здесь...
Мы свернули в укрытый тенью переулок. С одной стороны стояли плоские дома с редкими темными окнами. С другой - тянулась стена, сложенная из ноздреватого песчаника. Вверху она была разрушена, и гребень порос кустиками травы.
Невысоко от гранитного тротуара на железных кронштейнах горели граненые фонарики. Шесть фонариков. Небольшие, разной формы. Они висели вразброс. Желтые пятна света падали от них на песчаник.
Ни надписей, ни барельефа, только фонарики. Да еще пучки цветов, торчащие из расщелин в камне. Сухие цветы, похожие на бессмертники.
Было совсем безветренно, однако мне показалось, что фонарики тихо качаются. Может быть, от нашего дыхания?
Я шепотом спросил:
- Братик тоже был тогда барабанщиком?
- Нет. Он ушел к ним потом, когда узнал о Стене... Думаешь, что он такой тихий и послушный? Он отчаянный.
- Он маленький, - сказал я.
Фонарики горели неярко и ровно.
- Надо идти, - напомнил Валерка.
Мы вышли из переулка и поднялись на горбатый мостик с каменными столбами по краям. На столбах блестели разбитыми стеклами четырехгранные светильники. Огня в них не было.
Глубоко под мостом черной водой журчала речка.
Валерка вдруг сказал:
- Те шестеро тоже были маленькие...
- Да... Но я не понимаю... Кто с кем сражается. За что? Кто за кого? - с досадой спросил я.
- Черт их знает! - в сердцах сказал Валерка. - Каждый за себя.
- А зачем малыши суются в эту свалку?
- Так уж повелось. Вместе с отцами сначала... А потом... Сейчас у барабанщиков и факельщиков свое дело.
- Какое?
- Я расскажу... Подожди!
Навстречу нам шеренгой шли трое. В тускло-малиновых мундирах и медных нагрудниках. Двое - в плоских касках, напоминавших тазик Дон-Кихота, третий - в широкополой шляпе, похожей на мушкетерскую. Наверное, офицер.

- Гвардейцы, - пробормотал Валерка. - Патруль. Ну ничего, идем.
Когда между нами было шагов пять, гвардейцы остановились. Офицер коснулся шляпы зажатой в кулаке перчаткой. Я разглядел колючие усики и заплывшие глазки. А еще заметил, что к сапогу офицера прицеплен широкий метательный нож - такой же, как недавно был у Валерки.
- Светлый Рыцарь - Юный Трубач, Спаситель Города... - почтительно произнес командир гвардейцев. - И его доблестный молодой друг, звания которого мы не знаем...
- Сколько слов... - настороженно откликнулся Валерка. - Что вы хотите?
Офицер слегка наклонился и вкрадчиво сказал:
- Мы слышали шум барабанов. Мы хотим знать, где ваш маленький храбрый брат и его друзья?
- Какое ваше дело? Каждый может ходить, где хочет.
- Конечно, Светлый Рыцарь, таков закон. Однако в это смутное время...
- Не мутите его еще больше, - резко перебил Валерка. - Дайте нам пройти!
- Разумеется, Светлый Рыцарь. Но мы хотели бы пройти с вами. В наши казармы.
- А мы не хотели бы! - громко сказал Валерка. Он сделал движение, словно думал наклониться и взять оружие. И видимо, вспомнил, что ножа нет. Быстро оглянулся на меня.
- Вы храбрые рыцари, вы мужчины... - неопределенно отозвался офицер и положил руку на эфес тяжелой армейской шпаги. Гвардейцы сделали то же.
Мужчиной надо быть и наяву, и во сне. Даже если тебе двенадцать лет.
- Руки... - сказал я и вынул рапиру.
- Что? - не понял командир гвардейцев.
- Руки с эфесов! - повторил я и почувствовал, как внутри все задрожало. Не от страха. - Уйдите с дороги!
- Юный Рыцарь, нас трое, - снисходительно сказал командир. - Отдайте оружие, сейчас не до игры.
И три острия затронули мою рубашку.
...Валерка правду говорил, слабаки они были в этом деле. Не дошла еще их фехтовальная наука до нашего уровня. Всего-то два простых захвата - и две шпаги зазвенели по мостовой. Валерка юркнул у меня под рукой и схватил оба клинка.
Два гвардейца обалдело смотрели на нас. Но командир их оказался покрепче. Отскочив, он ушел в глухую защиту, а потом сделал красивый выпад.
- Ну-ну, сеньор, вы не в театре, - сказал я. - Не надо эффектов.
Он стал тяжело скакать вокруг, демонстрируя приемы - устрашающие внешне, но довольно безобидные. Это было даже забавно. Я перестал волноваться. Чему их тут учили? Этот дядя в похожем на самовар панцире не знал даже, что такое нижний блок защиты, и два раза пытался достать меня, падая на левое колено. Мне стало весело. Отмахиваясь от грузного гвардейского начальника, я спросил у Валерки:
- Они все у вас такие бездари?
- Почти, - откликнулся Валерка. - Они привыкли нападать толпой, да и то после хорошей выпивки.
Он держал в каждой руке по шпаге и показывал безоружным гвардейцам, что лучше не соваться. Те и не совались.
- А ты говорил, что у вас не воюют с детьми, - сказал я Валерке.
- У него служба такая, - не без ехидства объяснил Валерка. И попросил: - Не убивай его, он дурак.

Командир патруля уже изрядно запыхался.
- Брось оружие... Именем предначертанного будущего... - просипел он.
- Чего-чего? - спросил я и слегка ткнул рапирой в его мягкий сапог. Мой противник басовито взвыл и широко размахнулся - с явной целью снести мне своей шпагой башку. И очень удивился, почуяв у горла мой клинок.
Его рука остановилась в воздухе.
- Спокойно, - сказал я. - Вы утомились. Разожмите пальцы... Вот так. (Шпага звякнула о камни.) Можете опустить руку... Хороший замах полезен в любом деле, кроме фехтования. (Это я вспомнил слова нашего тренера в спортивном клубе "Буревестник".)
Валерка подобрал шпагу командира и потянул меня за рукав - к перилам. Мы отошли. Гвардейцы потерянно смотрели на нас.
- Отдайте шпаги, Рыцари, - сумрачно сказал один. - Нас выгонят из гвардии.
- И правильно сделают, - откликнулся Валерка. - Идите торговать вареной репой.
Всегда такой спокойный и сдержанный, он был сейчас возбужден и насмешлив. Подпрыгнув, сел на широкие перила, взял за конец одну шпагу, покачал ее, как маятник, над водой и выпустил.
Шпага булькнула далеко внизу.
- Хотите добыть оружие - купайтесь, - предложил Валерка. - Правда, там глубоко и холодно.
Я стоял рядом с ним, прислонившись затылком к каменному столбу. Валеркины глаза недобро блестели. Я чувствовал, что он не просто так издевается над гвардейцами. Он сводит счеты за что-то.
Валерка не торопясь отправил в реку вторую шпагу. Гвардейцы уныло следили за ним. Валерка взял за конец третью.
- Не надо, - сказал я. - Оставь себе. Ты без оружия.
- И верно, - спохватился он. - Пригодится... Только не привык я... - Он вдруг весело глянул на офицера: - Эй, предводитель! Хотите вашу шпагу? Меняю на нож! Видите, у меня пустой чехол... - Валерка качнул ногой.
Командир гвардейцев подумал секунду, хмуро кивнул и, медленно сгибаясь, потянулся к ножу.
...Валерка успел подставить налокотник! Нож чиркнул по стали, свистнул у моего уха, оглушительно ударил в камень. Мелкие осколки впились мне в щеку. Я зажмурился на миг, а потом увидел, что Валерка бежит за гвардейцами. Он кричал что-то и мчался, держа шпагу, словно копье.
Но гвардейцы бежали быстрее. С одного сорвалась каска и, громко звеня, катилась поперек моста. Она долго дребезжала и вздрагивала, прежде чем улеглась на камнях.
Валерка, тяжело дыша, вернулся на мост.
- Они не люди, - сказал он тихо и зло. - Хуже наемников.
Я ладонью провел по щеке. На ладони остались полоски крови.
Я нашел на камне след от удара ножа. Это была ямка, похожая на воронку. Крупинки мрамора на свежем изломе искрились под луной. Я потрогал их - к пальцу прилипла белая пыль.
Отскочивший от столба нож валялся в трех шагах. Я подобрал его. Поднес к лицу. Нож был тяжелый, с медным шариком на костяной рукояти, с гравировкой из цветов и листьев на широком лезвии.
Подошел Валерка. Я протянул ему нож. Он торопливо сунул клинок в чехол, одним движением расстегнул куртку, рванул от белой рубашки лоскут. Прижал его к моей щеке.

- Да пустяки, - сказал я.
- Прости, - сказал он. - Это из-за меня.
- Ну что ты... - сказал я. И вернулся к столбу. Опять посмотрел на ямку в мраморе.
Ощущение реальной опасности выросло во мне неожиданно и стало очень ясным. Сон это или сказка или все по правде, я не понимал теперь, но чувствовал одно: не закрой меня Валерка стальным налокотником - и был бы конец.
И напрасно ждал бы на берегу пруда Володька своего взрослого нескладного друга.
Я оглянулся и как бы новыми глазами увидел непонятный город: квадратные и многогранные башни с флюгерами, темные арки галерей, блестящие бруски гранита на мостовой. До сих пор я смотрел на это почти как на декорацию. Сейчас это был настоящий город.
Валерка подошел и опять негромко произнес:
- Прости... Но я же говорил: это всерьез.
Он был смущен и расстроен.
А во мне заиграла радость: значит, и Валерка настоящий!
- И хорошо, что всерьез! - сказал я и поддернул перевязь с рапирой.

10

Мы торопились уйти от места схватки, чтобы гвардейцы не вернулись с подмогой.
Не могу точно вспомнить город - такая в нем была запутанность. Кажется, что башен было больше, чем домов, а мостиков, площадок и лестниц - больше, чем улиц.
Помню каменного льва, словно уснувшего на ступенях широкой лестницы. На спине у льва беззаботно сидел мальчишка лет восьми и грыз большой огурец. Льняные волосы мальчишки светились под луной. Ярко белела рубашка. На лестницу падала от мальчика и льва очень резкая ломаная тень.
Мальчик весело проводил нас глазами.
- Факельщик, - на ходу сказал Валерка. - Чего-то он ждет.
- Факельщик? Значит, он против барабанщиков? Он не наведет на след?
Валерка улыбнулся:
- Никогда.
Мы оказались высоко над улицей, на мостике, соединявшем две башни. Валерка остановился, ухватившись за перила. И вдруг сказал тихо, но резко:
- Надоело.
Рванул с руки налокотник и швырнул с размаху. Железо, разбивая тишину, загремело по крышам и карнизам. Валерка стянул куртку и тоже бросил. Она темной птицей улетела в глубину улиц.
- Ты что? - сказал я.
Он повернул бледное от луны лицо:
- Смотри, какой город... Хороший, да? Мы так по нему тосковали тогда... А вернулись - и что? Кругом драки, ножи из-за угла. Все с ума посходили...
- Почему напали гвардейцы?
- Не знаю, это первый раз. Они раньше не вмешивались, но недавно я почуял: они почему-то невзлюбили барабанщиков.
- Значит, они за тех... за других?

Валерка сердито пожал плечами:
- Они - ни за кого. Доблестная гвардия служит только Великому Канцлеру и охраняет его особу.
- Кто такой Великий Канцлер?
Валерка усмехнулся:
- Га Ихигнор Тас-ута, Отец и Защитник Города и всех степей и гор до самого Океана.
- И этот... Отец и Защитник... он за кого?
Валерка опять усмехнулся:
- За кого... Он слишком велик. Он скорбит о раздорах и горюет о погибших. А предводители разных цехов и общин режутся, чтобы получить повыше звание в свите Великого. И все клянутся в любви к нему и к народу... А люди гибнут.
- Так какого же черта этот Канцлер, если он горюет и скорбит, не наведет порядок?
- А зачем? - с горечью произнес Валерка. - Все идет как предписано. Сказано в Книгах Белого Кристалла, что будет время... как его... да, Эра Багровых Облаков. И будут бои, которые необходимы, чтобы победила Истина. А потом придет Время Синей Воды, и народ заживет счастливо и мирно при мудром правлении великого Га Ихигнора. А когда настанет Время Второго Рассвета, Га Ихигнор Тас-ута, сотворивший счастье, уйдет на покой, передав знаки власти юному хозяину Света и Ветров, который еще не родился...
- Что за молитву ты прочитал? - спросил я. - Что за бред?
- Ты не знаешь еще... - откликнулся Валерка. - Это не бред. Этому верят все... Говорят, что лет двести назад Большой Звездный Мастер - самый главный ученый - сумел победить время и побывать в глубине будущего. Он записал все, что должно случиться на много веков вперед. Получились целые книги...
- Книги Белого Кристалла?
- Да... По ним можно узнать заранее, что случится в этом мире.
- Скучно так жить, - сказал я.
Валерка пожал плечами.
- Чушь какая-то, - сказал я.
- Может быть, - откликнулся Валерка. - Но понимаешь... все, что известно заранее, в самом деле случается: битвы, пожары, открытия ученых. И хорошее, и плохое.
- Но если плохое известно заранее, можно постараться его победить! Можно предупредить несчастье! Ведь, наверное, для того и написаны книги!
Валерка вздохнул:
- Здесь говорят: "От написанного не спрячешься". И мудрый Канцлер учит жить, как велят Книги.
- Зачем?
- Ну, послушай, - как-то очень по-детски сказал Валерка. - Я же еще не взрослый, я сам не понимаю. Все это случилось без меня. Мне рассказал про это Звездный Мастер из Северной башни, мой друг... Он все знает...
Я вспомнил шесть фонариков у Стены...
- Если все известно наперед, то и про тех барабанщиков знали? Что их убьют...
Валерка вздрогнул. Глаза у него стали больше и очень темные.
- Не знаю... Я не думал, - тихо сказал он. - Ну... ведь, наверное, не о каждом написано, а только о больших событиях.

- А Стена - маленькое событие?
Он медленно опустил голову.
Потом оттолкнулся от перил и пошел к башне. И, не оглядываясь, сказал:
- Все было ясно, когда я был трубачом...
Мне стало жаль Валерку. И чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я пошел следом и спросил:
- А чего этот офицер так величал тебя: "Светлый Рыцарь"... "Спаситель"?
Валерка не обернулся, но я почувствовал его улыбку.
- Ну, помнишь, я рассказывал?.. Когда меченосцы ворвались в крепость, я затрубил... Я все же успел, наши построились в боевые треугольники. А когда наши воины так вставали, разбить их было нельзя. И в этот раз тоже: они сперва защищались, а потом пошли в атаку и выбили врага...
- Значит, ты спас Город...
- Так говорят...
- Выходит, ты знаменитость?
- А толку-то... - сказал Валерка.

11

Снова площадь. Очень ровная, покрытая шестиугольными плитами. И окружали ее не дома, а узловатые деревья, на которых, как фонарики, светились под луной желтые цветы.
Посреди площади, за круглым каменным барьерчиком, в окружении громадных медных колес и рычагов блестел большой стеклянный цилиндр с прозрачными шарами на концах. Он был подвешен на оси за середину к двум узорчатым столбам. Вся эта машина казалась ростом с двухэтажный дом, а сам цилиндр напоминал громадные песочные часы, только внутри был не песок, а вода: она тонкой струйкой бежала из верхнего шара в нижний - совсем уже полный.
- Часы? - спросил я.
- Да.
- Очень уж большие.
- Время - вещь серьезная, - сказал Валерка. - Это главные полуночные часы. Им двести лет, и они никогда не ошибаются. Их строил Большой Звездный Мастер.
Отражения луны горели на стеклянных шарах нестерпимо яркими огоньками. Я мигнул и посмотрел в сторону, на темные деревья. В глазах плавали круглые зеленые пятнышки. Но сквозь них я все равно увидел гвардейцев. Они стояли всюду, замыкая проходы между стволами. Молчаливые и неподвижные. Тускло блестели их медные шлемы.
- Смотри-ка, - шепотом сказал я.
Валерка - молодец. Он не дрогнул. Только трофейную шпагу переложил из левой руки в правую.
А меня даже замутило от предчувствия беды: их была целая рота, никакое фехтование не поможет, сомнут и скрутят. Но говорить я старался беззаботно:
- Будет свалка?
- Здесь не будет, - сказал Валерка. - На этой площади никто не смеет драться. Говорят, что Канцлер очень редко спит, а вон его окно.
И Валерка указал куда-то вверх.
Я увидел темную башню, самую высокую из всех. Под карнизом ее острой крыши неярко горел оранжевый квадрат. Словно странное четырехугольное светило поднялось над площадью.

- Он там живет, этот ваш Канцлер?
Валерка кивнул.
Я на минуту забыл о гвардейцах: простая до удивления мысль словно тряхнула меня.
- Послушай! Там крутые и длинные лестницы! А если однажды Канцлер поскользнется и сломает шею? Вдруг?! Ведь всякое случается! Как тогда быть с Эрой Синей Воды и всякими другими? Все предсказания полетят к чертям!
Валерка глянул удивленно:
- Ну... значит, не поскользнется и не сломает... А вот нам сейчас могут шеи сломать, если попытаемся выйти с площади.
- Чего нас сюда понесло? - с досадой спросил я.
- Мне хотелось показать тебе часы.
- Самое время для экскурсий...
Валерка подошел ко мне вплотную, грустный, но решительный.
- Не сердись, - сказал он. - Я втянул тебя в опасные дела. Но сейчас ты можешь уйти.
- Куда? - растерянно спросил я.
- Вернуться к себе.
- Как?
- Сейчас это просто. В несколько секунд. Я объясню.
- А ты? Ты можешь уйти со мной?
- Могу...
- Так давай!
- А Василек?
О черт же возьми! Как я не подумал!
- Тогда о чем ты говоришь? - тихо сказал я. - Как я без вас?
- Но будет кровь...
Я вдруг понял, что сейчас разревусь, как ревут мальчишки от нестерпимой боли. И чтобы этого не случилось, я заговорил шепотом:
- Зачем ты так? Разве я вас бросал? Разве я когда-нибудь трусил? Я всегда... с вами... а ты...
Он почуял мои слезы. Очень растерялся и смутился. Он сунул шпагу под мышку и взял меня за локти горячими пальцами.
- Извини. Ну, пожалуйста... Просто я должен был это сказать, на всякий случай.
- Братик никогда бы так не сказал. Он умнее тебя, - буркнул я.
- Конечно, - согласился Валерка искренне и торопливо.
Я улыбнулся.
Он тоже.
- Ладно, - сказал я. - Как-нибудь отмахаемся.
Гвардейцы неподвижно, как идолы, стояли среди деревьев. Но в этой неподвижности была нахальная уверенность.
- Послушай, а как я мог уйти? - спросил я. - Ты не подумай... Просто интересно.

Валерка кивнул:
- Это самый легкий переход. В ночь большого полнолуния в океане очень сильный прилив. Океан всей тяжестью бросается на берега - и такой толчок... Ну, я не могу точно рассказать. Мне это объяснял наш Звездный Мастер, но я до конца еще не понял. В общем, планета чуть-чуть вздрагивает и еле заметно сбивается с орбиты. И в пустоте сбивается, и во времени. И наше пространство на миг словно сталкивается с другими пространствами... Видишь лунные лучи?
Я пригляделся и впервые различил в лунном воздухе серебристые, тонкие, как фольга, полосы. Некоторые из них чуть заметно дрожали.
- Надо встать в поток дрожащих лучей и ждать удара, - сказал Валерка.
Раздался перезвон. Негромкий, но очень настойчивый. Сразу стало ясно, что его слышно во всем Городе. Медные рычаги и зубчатые колеса пришли в движение, цилиндр перевернулся пустым шаром вниз. В этот шар ударила искрящаяся струйка. На миг пришло ко мне ясное ощущение, что я лежу на дощатом плотике и жду Володьку. Но тут же оно исчезло. Видимо, я не стоял в пучке дрожащих лучей.
- В такие ночи самый большой прилив, - сказал Валерка.
- У нас такие дела называются научной фантастикой, - сказал я.
Валерка улыбнулся, но тут же нахмурился и совсем другим голосом произнес:
- Фантастика будет, если пробьемся к дому. А пробиться надо, Василек ждет.
Мы пробились. Заранее договорившись, мы взяли на изготовку шпаги и пошли прямо на гвардейцев. Те, кто оказался позади, широкой дугой двинулись за нами. А мы прошли двадцать шагов и, развернувшись, бросились на преследователей. Ух как бросились! Встречный воздух ударил меня по лицу и по ногам, словно лохматым полотенцем! Башни, казалось, падают навстречу!
Круг, в который нас замыкали гвардейцы, был широким. Враги не могли броситься на нас все сразу. К тому же те, кто оказались перед нами, стояли теперь на площади. Обычай запрещал им здесь драться.
Валерка на бегу сбил бородатого вояку. Я вытянул клинком по чьей-то медной кирасе, и рапира долго звенела как камертон. Мы прыгнули в тень деревьев, потом промчались сквозь хрупкие кусты, проскочили две галереи и разрушенную лестницу, перелезли через кирпичную изгородь. Остановились мы на заросшем пустыре, где валялся вверх лапами каменный зверь, сбитый с постамента. У него была добродушная морда и поломанные перепончатые крылья. Я сел на мраморное брюхо зверя и отдышался.
Рубашка на плече была порвана. Болел ушибленный локоть. К тому же на краю пустыря я влетел в крапиву, а она, подлая, в здешнем сказочном лунном мире жалилась в точности как у нас дома.
Я сказал об этом Валерке. Он весело заметил, что если это самая большая неприятность, то жить можно. И добавил:
- Зато мы почти пришли.

12

Их дом прилепился к развалинам громадного здания, похожего на храм. В светлом небе чернели разрушенные арки и обломки колонн, а домик прятался в тени. Он был сложен из камней, взятых здесь же, на развалинах, и почти сливался со стеной храма. Только два полукруглых окошка светились, как два больших глаза.
"Небогато для Светлого Рыцаря и Спасителя Города", - подумал я.
Валерка особым образом постучал в сбитую из грубых досок дверь: раз, три раза, потом еще три...
Что-то лязгнуло, дверь, помедлив, со стоном отошла внутрь. Я увидел Братика. Он стоял у порога и держал в опущенной руке тяжелый взведенный самострел. С мягким упреком Братик взглянул на Валерку:
- Что вы так долго? Я жду, жду...

Валерка обнял его за плечи, и мы молча вошли в дом.
В глиняных плошках горело у стен яркое пламя.
Валерка взял у Братика его оружие, вынул из желоба железную стрелу с шариком вместо острия, нажал на спуск. Тетива сорвалась с тяжелым звоном, гул заполнил комнату.
Я попросил у Валерки самострел. Это был окованный медью приклад со стальным луком, зубчатым колесом и рычагом для взвода. Крученная из жил тетива толщиной была с мой мизинец.
- Как ты заряжаешь эту штуку? - спросил я у Братика.
Он в это время запирал дверь на звякающие засовы. Оглянулся и, смутившись отчего-то, объяснил:
- Мы каждый самострел впятером натягиваем, а потом уже берем себе.
Затем он поманил Валерку, поднялся на цыпочки и что-то зашептал ему на ухо.
Валерка рассмеялся:
- Он стесняется. Говорит, что не знает, чем кормить гостя... Это не гость, Василек.
- У... - тихонько сказал Братик и слегка толкнул Валерку в бок. Потом с лукавинкой глянул на меня и убежал за серую дерюжную занавеску. Сначала он притащил и бухнул на стол чугунный горшок - по стенкам посудины стекали капли молока. После этого принес громадный поджаристый каравай. Прижимая хлеб к майке, Братик широким Валеркиным ножом стал отрезать большие ломти. Ух, как я захотел есть!
Мы поужинали за круглым столом, неизвестно как попавшим в эту лачугу (богатый был стол - с инкрустацией и витыми ножками, - только очень старый и скрипучий).
Когда ужин подходил к концу, из окна в комнату бесшумно прыгнул рыжий усатый зверь. Сел у стола, зажмурился и замурлыкал с громкостью включенной стиральной машины.
- Это Рыжик? - спросил я. - Такой вымахал?
- Ага... - сказал Братик. - У, бродяга. Опоздал, а теперь попрошайничаешь.
Он стал кормить нагулявшегося Рыжика, а мы с Валеркой легли на широкий топчан, застеленный белым войлоком. Таким же войлоком укрылись. Он был очень легкий и шелковистый.
Братик задул плошки и полез между нами.
- Ну-ка, раздвиньтесь. Всђ заняли, какие хитрые... - Он уже не стеснялся меня.
- Ты лягаешься во сне, - сказал Валерка. - Ложись у стенки. Тогда хоть я один буду страдать.
- Ага, у стенки... Там пауки-косиножки ходят, я их боюсь.
- Наш храбрый барабанщик...
- Подумаешь. А ты боишься с большого моста нырять.
- Ябеда, - ласково сказал Валерка.
На лежак прыгнул Рыжик, долго возился у нас в ногах, наконец устроился и заурчал.
Я зажмурился, и на миг показалось, что я в деревне у бабушки и ночую на сеновале с Алькой Головкиным и Мишкой Масловым - одноклассниками и друзьями детства. А в ногах - беспризорный, но любимый кот Жорка.
Я опять открыл глаза. И только сейчас в яркой полосе лунного света заметил на стене два рисунка. Их сделали углем на штукатурке. Слева был портрет усатого Рыжика - смешной и очень похожий. Справа и повыше - парусное судно. Хорошо нарисованный корабль, вроде испанского галеона, только с более низким корпусом. Паруса были надуты пузырями, а из-под форштевня крыльями разлетались волны.

- Кто это рисовал? - спросил я.
- Василек, - сказал Валерка. - Хорошо, да?
- Ладно тебе... - шепотом сказал Братик.
- Здорово нарисовано, - сказал я. - А я и не думал, что у вас есть такие корабли.
- Были, - со вздохом сказал Валерка. - А сейчас порт опустел, корабли гниют у причалов.
- Почему?
- Все боятся, что волны разобьют дамбы, и весь берег будет затоплен...
Братик вдруг зашевелился и сказал мне тихонько:
- Знаешь, мы, когда вернулись, хотели пойти в моряки. А кораблей нет.
- Но почему? Почему не чинят дамбы, зачем всђ бросили?
Валерка ответил с сердитой усмешкой:
- Некогда. Эра Багровых Облаков. Все воюют...
Я не помню, долго ли шел ночной разговор. Но утром я уже многое понимал. Знал, что население Города разбилось на две враждующие группы и каждая обвиняет противника в неумеренной жажде власти и нежелании работать. Вожаки хотят получить важные посты, а простые горожане бьются кто за что: за право торговать без налогов, за право строить дома на месте развалин, за какие-то почетные звания и еще - для того, чтобы отомстить за полузабытые старинные обиды. А многие - видимо, просто по привычке и чтобы не осудили сограждане. Что поделаешь, сражения предсказаны Книгами, и даже Великий Канцлер не в силах их предотвратить.
Разбились на две партии и мальчишки. Пошли в барабанщики к старому герцогу по прозвищу Большой Зверь и в факельщики к вожакам цеха оружейников. Для них это было вроде игры - опасной и увлекательной. Сначала... Но пришлось хоронить отцов, а потом факельщики и барабанщики встречались в одной школе. Когда горе, то не до игры. А для серьезной вражды не было уже сил. Случались, конечно, бои, и даже кровь, но никто не знал толком, за что дерется. А Утренняя площадь, где когда-то стояли кукольные театры и карусели, зарастала сорняками. А факелы и барабаны были слишком тяжелы... Потом случилась Стена, и кто-то из факельщиков вдруг спросил: "А наша очередь когда?"
Их учили в школе слушаться Книг, но не все мальчишки - прилежные ученики. И кто-то в первый раз начертил на доске угловатую спираль, рассеченную прямым ударом: старинный знак "преодоленного времени". Теперь этот знак приобрел другой смысл: "Разбить предсказание Белого Кристалла". Взрослые - те, кто о чем-то догадывался, - грустно смеялись: разве можно изменить законы Книг?
Но дети часто не верят взрослым...
Я узнал, что есть заговор. Вернее, план. Армии всегда идут за барабанщиками и факельщиками, и ребята решили свести оба войска на старинной улице, у крепостных ворот. Эта улица в давние времена перегораживалась железными решетками для защиты от врагов. Мальчишки задумали пробраться в Цепную башню, где механизмы, и опустить решетки, рассечь армии на мелкие группы.
- А потом? - спросил я.
- Они не смогут драться, - сказал Братик. - И мы потребуем от всех Клятву Огня, что больше не будет боев.
- А если не дадут они клятву?
- Пусть попробуют... - сумрачно сказал Братик. И я услышал, как тревожно вздохнул Валерка.
Утром Братик убежал к барабанщикам, а мы с Валеркой прошлись по Городу. Было солнечно и мирно. Торговали лавки с овощами и рыбой. Женщины в длинных платьях тащили к речке корзины с бельем. Усатые мужчины в разноцветных рубашках и клеенчатых шляпах чинили каменную изгородь. Две крошечные девочки в клетчатых сарафанах везли на тележке бочонок с водой. Мы помогли им...

Нигде не было гвардейцев.
- Все-таки что нужно было патрулю от барабанщиков? - вспомнил я. - Может быть, узнали про заговор?
- Может быть, - хмуро сказал Валерка. - Хотя какое их дело? Они не должны вмешиваться... А в эту затею с решетками я не верю. Об одном думаю: лишь бы ничего не случилось... с ребятами, с Васильком... Ты знаешь что? Поучи меня сегодня на шпагах...
Мы вернулись домой. Почти весь день, с небольшими перерывами, среди развалин храма я учил Валерку приемам спортивного фехтования - скупым и стремительным движениям. Он здорово устал, но зато многое усвоил.
Два раза прибегал Братик. Последний раз он ушел от нас под вечер, и мы проводили его с молчаливой тревогой. Мы знали, что бой будет сегодня.
- А почему нам не пойти с барабанщиками? - спросил я.
- Мы подождем их у башни. Так будет лучше.

13

К Цепной башне мы пробрались через пустыри и болотистые проходы под мостами. Башня была квадратная, двухъярусная, с темно-серыми стенами. К верхнему ярусу вела наклонная галерея со ступенями. Мы взбежали по ней, встали за гранитными столбами навеса.
Под нами лежала пустая неширокая улица. Ее плоские трехэтажные дома через каждые двадцать шагов соединялись поперек мостовой воротами. Вернее, это были не ворота, а высокие стены, прорезанные внизу широкими арками. Я знал теперь, что в толще этих стен притаились тяжелые ржавые решетки.
Солнце садилось. Оно светило вдоль улицы длинными лучами. Стены и мостовая казались красноватыми. И тихо было так, словно все в городе уже погибли.
Потом вдали ухнули барабаны.
...Вначале все шло как было задумано. Правда, походило это не на завязку битвы, а скорее напоминало начало какого-то праздника.
Пестрые ряды барабанщиков появились справа от нас. За ними колыхались разноцветные знамена, красными бликами горели наконечники копий и медные шлемы.
Слева вышли шеренги мальчишек в одинаковых алых рубашках. Факельщики. Было светло, и факелы не горели. Ребята несли их на плечах, как солдаты носят карабины.
За факельщиками тоже мерцали каски, и щетинилось оружие.
Барабаны смолкли. Армии сходились в молчании. Оба войска выглядели пестро, но люди шли слаженно. Ритмичные удары шагов заполнили каменный коридор улицы.
Мне стало страшно. Показалось, что сейчас шеренги столкнутся, и начнется неудержимый бой. Мельком я взглянул на Валерку. Он стоял, стиснув себе плечи, прямой, со сжатыми губами. Неотрывно смотрел вниз, на улицу. Видимо, он тоже боялся.
Но боялись мы зря. Четко, как на параде, шеренги факельщиков и барабанщиков прошли друг сквозь друга. Затем факельщики сделали поворот направо, барабанщики - налево, и все разом кинулись к башне. Лишь несколько ребят остались между армиями и отчаянно вскинули руки, словно хотели удержать взрослых воинов. Оба войска действительно остановились.
Мальчишки действовали слаженно. Большинство из них ухватились за руки и встали перед башней живыми цепями, в несколько рядов. А человек двадцать кинулись вверх по галерее. На ступенях загудели брошенные барабаны.
На улице нарастал шум взрослых и ребячьих голосов. Один мальчишечий голос - тонкий и отчаянно яростный - все время повторял:
- Стойте! Не смейте! Не смейте!
Те, кто ворвался на галерею, поравнялись с нами. Все происходило так быстро! Мы с Валеркой увидели Братика, рванулись к нему и вместе вбежали в сводчатый коридор.

Сначала была полная мгла, но очень скоро зажглись факелы. Двое мальчиков в алых рубашках проскочили вперед и освещали дорогу.
Коридор вывел на квадратную площадку, а от нее кругами уходила вверх широкая лестница. Наш бег был молчалив и стремителен. Только гулкий топот разносился среди стен. Один из факельщиков поскользнулся и упал. Толпа могла налететь сзади, но Валерка успел подхватить и поставить мальчишку. Тот благодарно улыбнулся и, сильно хромая, побежал дальше. Он не выпустил горящий факел.
Лестница кончилась, и мы высыпали в просторную сводчатую комнату, где было очень светло.
Горели развешанные по стенам фонари (кто их зажег?). Я увидел зубчатые барабаны и громадные деревянные катушки с намотанными цепями.
И тут же я увидел гвардейцев.
Они стояли всюду, у каждого барабана, в глубоких оконных нишах, на каменных выступах и бревенчатых балках. Поверх малиновых мундиров на гвардейцах красовались золоченые наплечники и желтые панцири из тисненой кожи. А на головах - клеенчатые шапочки с черными перьями. Каждый держал легкую трехгранную рапиру...
Стало тихо-тихо. Я вдруг почувствовал, что здесь очень холодно и пахнет гнилым деревом. И услышал частое дыхание ребят. Никто не ждал, что здесь будет охрана: мы натолкнулись на засаду, как волна на стенку. Никто, наверное, не испугался, просто растерялись.
Просто никто не знал, что теперь делать.
Темноволосый курчавый мальчик, которому только что помог Валерка, вдруг подскочил к барабану с цепями и рукоятью факела ударил деревянный клин, торчавший между зубьями шестерни. Клин не шевельнулся. Стоявший рядом гвардеец как-то механически поднял кулак в желтой очень короткой перчатке и опустил на голову мальчишки. Факельщик беззвучно упал, скорчился на кирпичном полу, подтянув к подбородку ободранные коленки.
Я прыгнул и как бы со стороны услышал свист своей рапиры. Удар пришелся по запястью гвардейца. Тот молча открыл рот и, сгибаясь, прижал к животу раненую кисть.
В это время по другому ходу ворвался отряд: ребята лет шестнадцати, с тонкими, словно удочки, копьями. Впереди был паренек - смуглый, с длинными желтыми волосами, в медной кирасе на кожаной куртке.
Он крикнул очень звонко:
- Прочь от машин, солдаты!
Бородатый гвардеец, с лиловым шарфом поверх нагрудника, неторопливо взял с кирпичного уступа взведенный самострел и нажал на спуск. Стальной стержень гулко ударил по кирасе и остался торчать в ней. Паренек стал падать - очень медленно, - и все в тишине смотрели, как он падает. Потом рванулся яростный крик, копья полетели в гвардейцев. Люди смешались, и тонкие рапиры замелькали в свете фонарей, как большие вязальные спицы.
Нечего было и думать о решетках. Гвардейцы вмиг оттеснили нас к выходу. Мы с Валеркой встали рядом и отчаянно крестили воздух клинками, пока ребята уходили на лестницу и в коридор. Братик держался за нами. Рубашку
с него сорвали в схватке, и теперь он, щуплый, тонкорукий, в своей выцветшей маечке, казался особенно маленьким и беззащитным.
- Уходи! - крикнул Валерка.
Братик прикусил губу и помотал головой. Он сжимал Валеркин нож, совершенно бесполезный в таком бою.
Два барабанщика подхватили и унесли мальчика-факельщика, которого сбил гвардеец.
Я думал, что охрана отгонит нас от механизмов и не будет преследовать. Однако гвардейцы наседали и пытались схватить ребят. У двоих я вышиб клинки, троим основательно поцарапал рожи. Валерка держался рядом, не отходил ни на полшага. Он был молодец. Я видел, как он заставил отступить рослого пузатого гвардейца. Тот откинулся и сбил еще одного.

Тогда вперед протолкался бородатый с шарфом. Он криво улыбался черным открытым ртом и крутил рапирой хитрые финты. Из-за него тупо лез другой - белобрысый и прыщеватый.
Валерка ткнул прыщеватого в плечо, но клинок скользнул по металлу.
- Отходите! - крикнул я и махнул левой рукой: "Туда, назад!" Неосторожно повернулся - и клинок бородатого чиркнул меня по ребрам.
Боли почти не было, но я сразу ощутил, как намокла рубашка. Прижал к ране левый локоть. Бородатый замахнулся. Ударом снизу я рассек ему на локте рукав. Гвардеец качнулся и отступил.
В этот миг я услышал, что Братик негромко вскрикнул.
Я оглянулся. Братик жалобно улыбался. Под ключицей у него, рядом с перекрученной лямочкой майки, было треугольное черное отверстие. Сначала - черное. Но тут же оно словно налилось ярко-красным соком. Тяжелый шарик крови выкатился из него и побежал под майку, потянув за собой алую полоску. Братик растерянно посмотрел на Валерку и прислонился к нему. Валерка заплакал и подхватил его на руки, уронив шпагу.
- Сволочи, - сказал он.
Видимо, прошло всего две-три секунды. Когда я повернулся к гвардейцам, они стояли на тех же местах, и бородатый держался за локоть. Я схватил Валеркину шпагу и с двумя клинками рванулся по ступеням. Я что-то кричал от ярости и отчаяния.
Не знаю, может ли быть страшным встрепанный двенадцатилетний мальчишка, даже со шпагами в руках. Но гвардейцы отступили, откатились вниз по лестнице. Я, пятясь, вернулся к Валерке и Братику. Сердце колотилось сильно, беспорядочно и словно не в груди, а где-то в горле. Я переглатывал и кашлял.
- Уходим, быстро...
Мы оказались в темном коридоре. Нас не преследовали. Мы не стали спускаться по галерее. Валерка с Братиком на руках свернул в незаметную боковую дверь, и мы вышли на висячий мостик.
Теплый воздух сразу охватил нас. Были синие сумерки: солнце уже село. Из-за груши торчала половинка розовой чудовищно большой луны. С улицы не доносилось ни звука. Но все это я отметил мельком, между прочим. Одна мысль, одна тревога была сейчас: что с Братиком?
Он висел на руках у Валерки, расслабив руки и ноги. Только голову старался не ронять, прислонив ее к плечу брата. Он по-прежнему слабо улыбался, но глаза его были закрыты.
- Очень больно, Василек? - спросил Валерка и коротко всхлипнул.
Не открывая глаза, Братик сказал:
- Не очень... Только жжет.
Мне показалось, что губы у него сухие, и он их с трудом расклеивает.
Кровь, кажется, больше не текла. Ее подсохший след на плече казался очень черным.
- Надо... перевязать... - сказал я.
Говорил я отрывисто, в промежутках между прыгающими ударами сердца.
- Здесь негде. Спустимся, - ответил Валерка.
Мы сошли по железным ступеням и оказались у знакомого фонтана с каменными рыбами, рядом с крепостной стеной. Положили Братика на край бассейна. Бассейн был сух, нечем промыть рану.
- Все равно... - сказал я. - Это временная перевязка... Все равно надо врача... В этом идиотском городе есть врачи - или только дураки и убийцы?
- Надо к Мастеру, - откликнулся Валерка. - Звездный Мастер вылечит, он знает все.

Валерка уже справился с собой. Говорил решительно. Оторвал от своей рубашки рукав, разодрал на полосы, осторожно положил бинт на черный запекшийся след рапиры.
- Больно, Василек?
Братик разлепил губы:
- Не-а... Только пить...
- Сейчас, сейчас...
Обдирая локти о камень, он подсунул Братику руки под шею и под коленки, поднял его снова. И пошел. А я за ним, с двумя шпагами на изготовку. Я охранял Валерку и Братика. Но не знаю, как бы я стал драться, если бы встретил врагов. Меня шатало.

14

Шли мы недолго. Но за это время луна посветлела, выкатилась на середину неба, и все, как прошлой ночью, стало ярко-голубым.
Башня Звездного Мастера стояла в глубине заросшего двора. Высоко-высоко светилось окошко, и так же высоко была дверь. К ней вели каменные ступени.
Валерка совсем вымотался и у подножия лестницы молча прислонился к стене.
- Давай, - сказал я и бросил в траву клинки.
Валерка не мог даже спорить. Молча передал мне Братика.
Братик спал или был без сознания. Он оказался вдруг очень тяжелым. Я ступал осторожно. Лестница была совсем старой: на ступенях были вытерты ногами глубокие круглые впадины.
...Потом как бы качнулась навстречу освещенная комната. Высокий человек в каком-то нелепом свитере до колен подхватил у меня Братика. Это был старый человек: с редкими седыми прядями, дряблыми щеками и жалостливым взглядом.
- Маленький мой... - сказал он.
Сзади зазвенело: Валерка бросил на пол наши шпаги.
Мы положили Братика на широкую постель, в беспорядке заваленную пестрыми одеялами. Мастер, сокрушенно бормоча, размотал повязку. Потом он кривыми ножницами перестриг лямки у майки, стянул ее вниз.
Не открывая глаза, Братик негромко застонал.
- Полминутки потерпи, малыш, - прошептал Мастер.
Я увидел у него в ладонях мясистый лист какого-то растения. Мастер ногтями содрал с листа кожицу, и заискрилась жидкая изумрудная мякоть. Этой мякотью Мастер положил лист на запекшуюся ранку. Затем, не бинтуя Братика, укрыл его по самый подбородок одеялом. Но прежде чем он сделал это, я заметил на другом, нераненом, плече Братика натертую полоску. И понял: от перевязи барабана... Барабаны были слишком тяжелы, а ребята-барабанщики все же носили их. Тянули свою лямку маленьких солдат. Солдат, которые дрались против войны.
Я услышал укоризненный голос Мастера:
- Разве мальчики могут изменить предначертанное будущее?..
Ну конечно! Мальчики ничего не могут! Они тянут свою лямку, пока взрослые делают глупости! Лишь падать и умирать они могут, как большие... И не только в сказке...
Я увидел умоляющие Валеркины глаза.
- Он поправится? - прошептал Валерка.
- К утру, - ласково сказал Мастер. - Если не будет воспаления. Но отчего ему быть? Воспаление бывает у старых и нездоровых людей...
- Он просил пить, - вспомнил я.

- Теперь ему и так хорошо, - успокоил Мастер.
Братик дышал легко, лицо его порозовело.
Валерка сидел на краю постели, положив на колени кулаки. Глядя в стенку, он сказал:
- Все равно я найду того прыщавого...
- Разве это он ранил? - спросил я.
- Конечно. Ты не видел?
Я не видел. Я тогда... Что я тогда? Ага, я зажимал локтем раненый бок... Черт, я и забыл о ране! Саднящая боль была все время, но я привык и не думал о ней. А, вот в чем дело: ткань присохла и остановила кровь...
- Посмотрите у меня, - сказал я Мастеру.
...Ух, как больно отдирается рубашка. Ничего, Братику было больнее. А вот и лист... Мокрый, прохладный. Влажный холод словно втягивает в себя боль, растворяет ее. Вот уже совсем хорошо. Даже усталость поубавилась.
Значит, и Братику так же хорошо? Тогда все в порядке...
Я сел на низкий треугольный табурет, привалился спиной к холодной стене. Осмотрелся наконец.
Высокая комната, яркие свечи в настенных светильниках. Стены голые, из песчаника (как та стена с фонариками!), под потолком - скелет крылатого ящера. Неструганый стол, на нем приборы, похожие на старинные штурманские инструменты в Музее флота в Ленинграде.
Мастер сдвинул инструменты на край, принес на стол горшок и глиняные кружки.
- Поешьте, рыцари, - сказал он. Слово "рыцари" прозвучало с грустной насмешкой.
В кружках был сладкий молочный кисель, он пах степной травой.
Мастер смотрел на нас голубыми слезящимися глазами. Только сейчас я понял, что он очень-очень старый. У него были тонкие коричневые пальцы с узловатыми суставами, сухая кожа на руках. Пальцы слегка дрожали, когда Мастер брал свою кружку.
- Когда кончатся эти багровые времена? - горько сказал он. - Когда Великий Канцлер перестанет печалиться о страдающих детях?
Я не смог сдержать раздражения:
- Если он такой добрый, этот ваш Канцлер, зачем он позволяет литься крови?
- Он не добрый и не злой, - сказал Мастер. - Он неизбежный. Как и всђ в этом мире.
- Ну, неужели всђ-всђ у вас расписано наперед? Легенда о Большом Мастере - это правда?
Мастер кивнул:
- Все правда. Он проник сквозь Время и составил Книги... Не знаю, может быть, это была ошибка. Зачем каждому человеку заранее знать свою судьбу?
- Каждому? - не поверил я. - Но разве можно описать судьбу всех людей за несколько веков? С этим не справится и тысяча ученых.
- Ему помогал Белый Кристалл, - грустно сказал Мастер. - Большой Белый Кристалл, который все знал и все помнил. Он таял, пока писались Книги. А когда был закончен великий труд, Кристалл рассыпался в пыль.
Пока мы говорили, Валерка смотрел то на меня, то на Мастера тревожными глазами. Наконец он спросил:
- Но разве каждый человек знает свое будущее?

- Если хочет. И если он взрослый. Взрослые получают у Канцлера знак совершеннолетия. В нем записано все. Не всякий только может прочитать, но Мастер, если попросят, может. В каждом знаке - пыль Белого Кристалла.
Я увидел, как Валерка побледнел. Он медленно встал и, оглядываясь на Мастера, пошел к Братику. "Не надо", - хотел сказать я, но почему-то не смог. Валерка откинул на Братике одеяло, осторожно сунул пальцы в карман его сбившихся штанишек. Еще раз оглянулся и вытянул на свет медальон.
Коричневый орех закачался на белом шнурке.
- Этот? - шепотом спросил Валерка.
Старик потянул к медальону дрожащие пальцы.
"Не надо", - снова хотел сказать я. Но неизвестность была бы слишком мучительна. Вдруг тайные знаки говорят о чем-то страшном?
Да нет, чепуха! Братик - маленький. Он будет жить долго-долго. Сейчас Мастер прочитает и скажет, что все хорошо...
Мастер надавил орех ногтем, и тот раскрылся, как старинные часы. Я мельком увидел внутри что-то черное и в этом черном блестящие красные точки - словно вмазанные в смолу рубинчики от часов. Странно: ведь Кристалл-то белый. Мастер, морща лоб, долго смотрел на них, а мы не дышали. Потом он, пряча глаза, положил на раскрытый медальон пальцы - как слепой, читающий на ощупь. Еще посидел и негромко сказал...
Что он сказал?!
Он прошептал, глядя в сторону:
- Бедный ты мой...
- Что?! - крикнул я.
Мастер мелко затряс головой, а орех упал на пол, захлопнулся и укатился под стол.
- Там сказано, что убит сегодня, - бесцветным голосом сообщил старик.
- Какая чушь! - со смехом сказал я. И оборвал смех под Валеркиным взглядом.
Валерка попятился к постели, словно хотел загородить Братика от беды.
- Он же не убит, - сказал Валерка. - Он просто спит. Видите?! Он спит!..
- "Сегодня" еще не кончилось, - горько возразил Мастер. Он, сутулясь, подошел к Братику, приподнял на его плече влажный лист. Даже издалека, от стола, я увидел, что вокруг ранки растеклась большая розовая опухоль.
Мастер осторожно положил лист.
- Черное воспаление, - пробормотал он. - Через час начнется горячка.
Он сел, нагнув голову, обхватил затылок.
Я чувствовал отвратительную слабость и не мог даже встать с табурета. Я только спросил:
- Неужели ничего нельзя сделать?
Мастер молча покачал головой.
Валерка как-то страшно сник и потемнел лицом. Он поверил. А я? Я тоже поверил. Здесь были свои законы.
Здесь...
- Переход! - вспомнил я. - Валерка, переход! Уйдем к нам! У нас такие врачи!
- Переход бывает в полночь, - тихо сказал Валерка. - А до полуночи он...
А до полуночи Братик умрет! Сегодня! Скоро...

Мне показалось, что он уже умер. Я рванулся к постели. Нет, он дышал, и довольно спокойно, только опять побледнел, и на губах появилась белая корочка.
- Сделайте же что-нибудь... - шепотом сказал Валерка.
- Сделайте же что-нибудь! - заорал я на Мастера. - Нельзя же так! Из-за какого-то ореха!!!
У Мастера опять затряслась голова.
- Не из-за ореха... Из-за предначертания...
- Из-за предр... прен... Тьфу! Какого дьявола? Слушайте. Не может этого быть!
Мастер не мигая смотрел слезящимися глазами.
- Может... Есть...
- Что - есть?! Про себя вы тоже знаете, когда помрете?
Он продолжал трясти головой.
- Через четыре года и три дня... Скорее всего, в День большого наводнения. Океан прорвет дамбы.
- А вы знаете, что прорвет, и ждете, как, кролики! Надо чинить дамбы, а не резню устраивать!
- Резня... Такое время. Даже Канцлер бессилен...
- Гад ваш Канцлер, - сказал я. - А вы...
Я начал его ненавидеть. За дурацкую упрямую покорность, за беспомощность, за то, что не может помочь Братику... За то, что стены в его комнате из такого же камня, как Стена!
- Вы врете! - сказал я. - Вы не понимаете! А если до наводнения вы свалитесь с лестницы? Или подавитесь косточкой от сливы? Или этот дурацкий скелет грохнется вниз и пробьет вам голову? Тогда к чертям полетят все предсказания! Тогда все посыплется, как домик из спичек!
Он покорно кивнул:
- Посыпалось бы... Но не посыплется. Потому что никто не может разбить предначертание. То, что должно случиться, уже случилось в будущем, и никто не в силах это изменить.
Братик сзади чуть слышно забормотал. Я оглянулся. Валерка лежал головой на ногах у Братика, а в руке держал его ладошку.
Я не мог смотреть на это, опустил глаза. На полу, у постели, валялась моя рапира.
Я медленно повернулся к Мастеру.
- Никто не может изменить пред... начертание, - хрипловато повторил я. - Да? А если...
Он понял. Он выпрямился. На щетинистом подбородке у него блестела капля молочного киселя. И все-таки он был не противный, а даже красивый, только совсем древний.
- Сделай это, Светлый Рыцарь, - негромко сказал он. - Я пробовал сам, я не сумел... Убей, если можешь.
Я не мог. Но теперь я отчетливо знал, как поступить.
- Валерка! - громко позвал я.
Он поднял мокрое лицо.
- Ничего, - сказал я. - Ты не думай, что всђ... Ты же звал меня не зря. До полуночи есть время. - Я поднял рапиру.

Он смотрел на меня с надеждой. Ни до этого, ни после я не видел глаз, в которых была бы такая отчаянная надежда.

15

Я шел по пустым голубым улицам и неотрывно смотрел на самую большую башню. Там, высоко над крышами, светилось оранжевое квадратное окно - недремлющее око Отца и Защитника Города и всех степей и гор до самого Океана.
Защитник... А кто защитил Братика? И того мальчишку-факельщика, сбитого кулаком бородатого солдафона? И того паренька, убитого железной стрелой?
Где ты был, Га Ихигнор Тас-ута, Великий Канцлер, когда шесть барабанщиков легли у Стены? За что они погибли? Кто этого хотел?
Я ничем не могу помочь тем шестерым. Не могу их вернуть, тут бессильна любая сказка. Только фонарики горят... То слабее, то ярче... Фонарики...
Не знал я этих ребят, но мне кажется почему-то, что все они были похожи на Володьку. На моего Володьку, который сейчас далеко-далеко от меня - за сотни лет и неизвестно за сколько километров. Может быть, и не были похожи, но мне кажется... как он сползает по стене и валится вниз лицом... Или это Братик?.. Фонарики...
Не хочу, чтобы горел еще один!
Не хочу!!
...Думаете, я стискивал кулаки или плакал? Нет, я спокойно шел через площади и мосты. По крайней мере внешне был спокойным. Все отчаяние и тоска, весь страх за Братика свернулись во мне в тугую пружину и превратились в решимость.
У входа в башню Канцлера чадили факелы и толпились гвардейцы. Видимо, я держался вполне уверенно - они посмотрели вслед и даже не окликнули, когда я вошел внутрь.
Я оказался в мраморном вестибюле. Здесь тоже были гвардейцы, а у лестницы стоял офицер с лиловой перевязью.
- Великий Канцлер ожидает меня, - решительно сказал я.
Офицер удивленно поднял брови и посторонился.
Может быть, эти гвардейцы ничего не знали про меня, а может быть, знали, но думали, что я не опасен для Канцлера. В самом деле: что такое забияка-мальчишка для могучего правителя, которому суждено жить до Эры Второго Рассвета?
Я стал подниматься по светлой лестнице, звеня рапирой о ступени.
"Светлый Рыцарь... Мастер клинка", - запоздало заговорили сзади. Но никто не пошел следом.
Лестница была очень длинной. Наконец она привела меня к высокой двери из простых темных досок. Я потянул медную скобу. Дверь отошла бесшумно, я шагнул через порог и прикрыл ее за собой.
В просторной комнате горела, как звездочка, лишь одна свеча, но было светло: в окна падали яркие голубые лучи. Окна были узкие и высокие. Видимо, квадратное окно находилось выше и светилось просто так.
В глубине комнаты качнулась тяжелая портьера, и вышел на свет высокий костлявый человек. Он был в черном костюме (как у Валерки в первый день, только без налокотника). Я разглядел его лицо: очень узкое, с плотными губами и хрящеватым носом. Гладкие короткие волосы плотно прижимались к голове. Они были седые или выглядели такими из-за луны. Бровей почти не было, а круглые глаза напоминали глаза птицы.
Я вздрогнул, но обрадовался. Ведь враг мог бы оказаться вполне симпатичным и добродушным на вид. Все тогда было бы труднее.
Но этот был таким, как я ожидал.
- Вы - Канцлер? - спросил я.

Он не возмутился и не удивился. Улыбнулся. Странно выглядит лицо, которое старается казаться добрым, хотя не приспособлено к этому.
- Да, я Канцлер. - Голос у него был сипловатый, но громкий. - А вы - Светлый Рыцарь, друг нашего славного Трубача...
Знает! Тем лучше.
Я переглотнул и спросил:
- У вас есть шпага?
Глупый был вопрос. На стенах в лунном свете блестело множество разных клинков.
Канцлер, все улыбаясь, спросил:
- Мастеру клинка понадобилось новое оружие? После того, как он потрепал в схватках стольких доблестных гвардейцев...
- Оно понадобилось вам, - перебил я. - Возьмите шпагу, Канцлер.
- Зачем? - весело удивился он.
- Чтобы защищаться... Я вас убью.
Что-то дрогнуло у него в лице. Но улыбка не сошла. Он качнулся вперед, словно стараясь разглядеть меня получше. И, увидев, что я не шучу, снисходительно объяснил:
- Меня нельзя убить. В Книгах сказано, что...
- Плевал я на ваши Книги! Они меня не касаются, я не ваш!
Он опять качнулся вперед. Перестал улыбаться и скрестил руки.
- Да... - произнес он. - Книги говорят и об этом... К сожалению, старый язык тяжел и не всегда ясен. Мы не поняли, нам казалось, что ты объявишься среди барабанщиков...
- Вот как... - тихо сказал я. - И потому была Стена?
Он отшатнулся.
- Опомнись, Рыцарь... - Это прозвучало вроде бы искренне. Но в глазах его скользнула боязнь, и теперь я знал точно: лжет Канцлер.
- Возьмите шпагу, - почти шепотом произнес я. - Возьмите шпагу или - как там у вас? - клянусь Огнем, я вас убью безоружного.
- Убить того, кто не защищается, - невелика честь.
- Те шестеро... - сбивчиво сказал я, - у Стены... Они защищались?
- Опомнись... - опять начал он, но вдруг замолчал, нехотя шагнул к простенку и снял блестящий тонкий палаш. Сбросил на пол куртку.
- Я - лучший фехтовальщик в Городе, - сказал он без хвастовства и даже как-то грустно.
- И прекрасно.
Он чиркнул по воздуху и срубил несколько кистей у портьеры. Кисти мягко стукнули об пол.
- Прямо кино, - сказал я.
- Не понимаю...
- Естественно.
- Сколько вам лет, Рыцарь?
- Двенадцать.

- Это неправда.
- Правда. Мне всегда было и будет двенадцать.
- Было... Но не будет, если ты сейчас не уйдешь, - возразил он с неожиданной злобой.
- Я не уйду. Может, начнем? Мне некогда. У меня из-за вас... умирает братик.
Я впервые так сказал - "братик". Не с большой буквы, а как о собственном братишке. Мгновенная режущая тоска ударила по сердцу. Чего я жду?
И я напал на Канцлера.
Он дрался здорово! Куда там его увальням-гвардейцам! К тому же он был просто здоровее, сильнее меня в десять раз. А у меня сразу отклеился от раны целебный лист, и по боку опять потекло. Ну и черт с ним! Лишь бы не помешали.
Да, Канцлер здорово дрался. Сперва я даже подумал, что все, крышка. Но он давил меня лишь за счет быстроты и силы. Техника его была бедновата, и наконец в контратаке я здорово поранил ему правую руку.
- Что насчет этого говорят Книги? - спросил я, стараясь отдышаться.
Он быстро переложил клинок в левую руку. Я тоже - мне было все равно.
- Меня можно только ранить, - свистящим голосом сказал Канцлер. - Только ранить. Понял?
Он как-то сразу и сильно устал. Я тоже, но он больше. Я прижал его к стене напротив окон. Он стоял на свету, сутулый, с полуопущенным палашом, и шумно дышал открытым ртом. Я не мог убить его, он был беспомощен. В схватке, сгоряча - другое дело. А сейчас...
А Братик? Я вспомнил его спекшиеся губы. И отчаянный взгляд Валерки... И опять - фонарики у Стены. Такие спокойные, будто просто так горят...
- Зачем тебе убивать меня? - спросил Канцлер.
- Чтобы разрушить ваше подлое "предначертанное будущее". Чтобы братик мой жил!
- Разве я виноват? Не я писал Книги!
- Ты не писал! Ты только учишь жить по ним! Пускай люди режут друг друга! Пускай мальчишек убивают, как кроликов! Жестяной фонарик - не велик расход для казны! Да, Канцлер?
Он, не отрывая от меня взгляда, медленно скользил вдоль стены - к двери. К спасительной двери!
Я прыгнул и загородил выход. Он спиной оттолкнулся от стены.
- Ты глупец, - медленно сказал он. - Один мальчишка не может изменить мир.
- Это ты дурак, - сказал я. - Разве я один? Я один из многих. Знаешь, сколько дралось сегодня в Цепной башне? Тебя скоро все равно прихлопнули бы, Канцлер. Просто мне надо успеть до полуночи.
- Твой брат все равно умрет.
- Врешь!!
- Не вру!!
Зря он это. Себе сделал хуже. Я сжал рукоять.
Канцлер впился в меня круглыми глазами.
На миг я словно поменялся с ним местами. Я ощутил то, что чувствовал он. В нем вырастал отчаянный страх. Потому что творилось непостижимое: из чужого мира пришел неведомый враг и грозил разрушить все, что казалось таким ясным, известным заранее. Вопреки всем законам, враг грозил ему, Канцлеру, смертью!

Стереть, уничтожить этого врага! Чтобы все опять стало прочным, покорным предсказаниям Белого Кристалла! Убить, не медля ни мгновения!
Я понял, что сейчас Канцлер кинется на меня. И в тот же миг он с нацеленным палашом в отчаянном броске пересек комнату.
Я не успел защититься. Лишь откинул тело в сторону и назад. Плоское лезвие прошло у моей груди и вдоль отброшенной правой руки. Левую кисть с рукоятью рапиры я держал на уровне пояса. Острие было поднято. Канцлер так и наделся на него - рапира вошла ему под ребра и выскочила между лопаток.
Я отпустил рукоять и отпрыгнул. Канцлер выпрямился, слегка выгнулся назад и посмотрел мимо меня удивительно спокойными глазами. Он не выпустил оружия. Он прочно сжимал эфес, а отточенный конец палаша смотрел вперед и шевелился, словно отыскивая цель.
Страх, что я безоружен перед Канцлером, сбил у меня все мысли и чувства. Я ухватился за рапиру двумя руками и отчаянно рванул на себя. Отлетел с ней к дверям. Канцлер постоял секунду и, не согнув коленей, с деревянным стуком упал вниз лицом.
Видимо, он умер сразу. Скорее всего, раньше, чем упал. Но тогда я этого не понял. Я стоял и смотрел на Канцлера и видел его худую спину, покрытую широкой лунной полосой, - эта полоса протянулась от окна. На белой рубашке Канцлера было маленькое рваное отверстие с загнутыми вверх клочками ткани по краям. Вокруг набухало на полотне темное пятно, однако отверстие выделялось четко...
Мне было жутко до тошноты. Какая-то каша отчаянных мыслей и страхов. Но самый главный страх такой: вдруг Канцлер зашевелится? Что же тогда делать? Для последнего удара не поднялась бы рука. А уйти, не убедившись, что противник убит, я не мог. И взять за руку или повернуть вверх лицом тоже не мог, не решался. Не знаю, сколько времени я так стоял. Потом пришло ясное ощущение, что лежащая на полу фигура не имеет ничего общего с жизнью.
Я с облегчением вздохнул и отодвинулся к окну. Морщась, вытер портьерой клинок. Затем, далеко обойдя Канцлера, подошел к двери.
Я готов был с боем пробиваться на свободу, но лестница оказалась пуста. Только внизу, у выхода, стояли двое часовых и незнакомый офицер. Он молча коснулся перчаткой шляпы.
Мне показалось, что на улице стоит ласковое тепло: словно луна грела, как солнце. И я опять ощутил запах шелковистой степной травы. Кружилась голова, сильно болел бок, и ноги были слабые. Но я испытывал огромнейшее облегчение.
Теперь всђ. Всђ!
Может быть, случатся еще битвы и кровь, наводнения и пожары, но Братик мой будет жить. Я порвал проклятую цепь...
Я брел и улыбался. Недалеко от фонтана с каменными рыбами до меня донесся перезвон Главных часов. Полночь.
- Всђ... - снова сказал я.
И тут же страшная и простая мысль словно пригвоздила меня к месту: "А если он все-таки умер?"
Как я бежал! Шарахались редкие прохожие, обалдело посмотрел вслед гвардейский патруль.
А если он все-таки умер? Ведь он мог умереть не из-за предсказания, а просто от раны!
Всхлипывая и задыхаясь, я ворвался в комнату. И сразу увидел изумленно-счастливые Валеркины глаза.
...Потом уже я увидел все остальное: что Братик дышит ровно, и нет на его губах белой плесени; что Мастер безмерно удивлен и суетлив (он возился с компрессом); что медальон раздавлен на полу - видимо, на него случайно наступили.
Но сначала - Валеркины глаза. И этого было достаточно.

Чтобы удержать слезы, я прикусил губу, а потом грубовато сказал:
- Залепите мне рану, Мастер.
Он закивал и, продолжая счастливо суетиться, встал на табурет, потянулся к полке. Табурет качнулся.
- Не упадите, Мастер, - сказал я. - Будьте осторожны. Всегда будьте осторожны... - Я понимал, что говорю не то, но не мог остановиться, иначе бы заплакал. - Не думайте, Мастер, что с вами ничего не может случиться до большого наводнения. Не очень верьте Книгам Белого Кристалла. А то Канцлер верил, и вот...
Сильно закружилась голова, и я уронил рапиру. Острие легло к моим ногам, а рукоять с выпуклым щитком покатилась по дуге, словно рапира хотела замкнуть меня в окружность, где радиус - клинок. Я торопливо переступил эту черту...
Постель у Мастера была одна, и меня положили рядом с Братиком. Я слышал, как он дышит. Валерка сидел у нас в ногах и молчал.
Мастер погасил свечи и лег на узкой скамье у двери.
Еще помню, что в окно заглянула луна, и я наконец увидел, что это обычная земная луна со знакомыми пятнами равнин и гор.

16

Я проспал почти до полудня. Когда проснулся, солнце горело на стеклах и медных дугах у развешанных по стенам инструментов. Братик, скрестив ноги, сидел на столе и большой иглой чинил свою майку, пострадавшую от ножниц Мастера. Он сразу встретился со мной глазами и улыбнулся. На его плече белел наклеенный кусочек ткани.
- Болит плечо, Василек? - спросил я.
Братик опять улыбнулся:
- Не-а... Только палец болит истыканный. - Он неумело откусил нитку и объяснил: - Я давно шью. Я тебе рубашку зашил.
Рубашка, отмытая от крови и заштопанная крупными стежками, лежала на табурете.
Я скосил глаза на свой голый бок. Там был заросший розовый рубец, похожий на вытянутую букву "S". Ай да Мастер!
Братик стал натягивать майку и поморщился: видимо, плечо все-таки побаливало. Потом он спрыгнул со стола, подошел, сел на краешек постели. Осторожно тронул мой шрам. Глянул тревожно, шепотом спросил:
- Страшно было?
Недавняя ночь как бы придвинулась вплотную.
- Страшно, - сказал я. - Но теперь уже всђ.
- Уже всђ, - серьезно согласился он.
Я тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Потянулся и сел. Ни усталости, ни боли! Мышцы как тугие струны!
- Где Валерка? Где Мастер?
- Валерка в Городе, - беззаботно откликнулся Братик. - Мастер внизу, у очага, варит овсянку. - Он вдруг смешно сморщил нос и признался: - Я ее не люблю.
- Валерка в Городе? - с беспокойством переспросил я.
- Да ничего, - успокоил Братик. - Он теперь тоже Мастер клинка.
Но я уже был на ногах и глазами искал рапиру.
В это время Валерка ворвался в дверь. Он был злой и очень веселый. Зазвенела в углу брошенная им шпага.

- Гвардейцы заперлись в башне и голосят по Канцлеру, как древние плакальщицы, - сообщил он. - Но того прыщавого я нашел! - Он встретил мой взгляд и торопливо объяснил: - Да нет, я просто заставил его прыгнуть со Стены в старое болото, а там - как знает. Хотя Стена высокая, а внизу трясина...
Я не улыбнулся. "Гвардейцы голосят..." Я как наяву увидел распластанное на полу тело, продранную на спине рубашку. Ни о чем я не жалел, и совесть меня не мучила. Просто стало не по себе.
У Валерки сошла улыбка, и потемнели глаза. Он вдруг подошел вплотную, положил мне на плечи ладони. Лбом коснулся моего лба.
- Прости, - сказал он тихонько. - Я обалдел от радости. Сколько миллиардов раз я должен сказать тебе спасибо...
- Да ладно... - совершенно растерявшись, пробормотал я. - Ну, ты чего... Лучше расскажи, что в Городе.
Он отодвинулся, помолчал, потом сразу повеселел и ответил с облегчением:
- В Городе кавардак. Большой Зверь объявил себя верховным правителем. Предводители оружейников обозвали его самозванцем. Поднялся крик, начальники хотели устроить сражение. Но многие люди сказали: "Канцлера нет, значит, Книги лгут. Деритесь сами". Больше сотни человек побросали у Главных часов копья и самострелы...
Через час мы попрощались с Мастером и вышли на лестницу. Недавно прошел крупный дождик, а сейчас опять было солнечно. В выемках истертых ступеней блестели лужицы. Мы побежали по ним вниз, и теплые капли забрызгали нам ноги.
Мы пересекли площадь с фонтаном. В сухом бассейне валялись длинные пики и несколько зазубренных палашей.
- Бросаем? - сказал Валерка.
- А не рано?
- Бросайте, - сказал Братик. Сказал так уверенно, что мы сразу послушались. Наши клинки зазвенели о камень.
Мы в знакомом месте перебрались через стену. Сразу обняло нас море голубоватой травы. Над ней струился солнечный воздух. Трещали кузнечики.
- Мы уйдем к рыбакам, - сказал неожиданно Братик. - Будем там жить. Теперь можно.
- А Мастер? - спросил Валерка.
- Мы будем его навещать.
Валерка кивнул.
- Люди починят дамбы, отстроят пристани и корабли. Вы станете моряками, - сказал я.
- Да, - согласился ясноглазый мой Братик.
Некоторое время мы шли просто так, ни о чем не говорили. Мы держались за руки.
У Василька на раненом плече сидел крупный голубой кузнечик. Он совсем по-человечьи поглядывал на нас крошечными черными глазками.
- Кто такой Володька? - вдруг спросил Братик.
Я вздрогнул.
- Ты ночью звал его, - объяснил Братик. - Он кто?
- Просто мальчик, - сказал я. - Вроде тебя.
И тут я увидел, что мы идем прямо к одинокой старой башне. Я оглянулся. Город белел у горизонта. А башня была рядом.

- Что - уже? - с печалью спросил я у Валерки.
Он слегка улыбнулся:
- Нет еще, нет...
Мы поднялись на балкон, но не стали входить в дверь, а по ржавым скобам забрались на самый верх башни. Это была круглая площадка. За много лет ветер нанес сюда землю, и теперь здесь росла трава. Не такая, как в степи, а невысокая, с мелкими желтыми цветами.
- Полежим, - сказал Валерка.
Мы легли на животы и стали смотреть в проем между зубцами.
- Там океан, - сказал мне Братик. - Видишь?
Я разглядел у горизонта темную полоску. В это время пришел ветер и принес запах моря.
Я перевернулся на спину. Валерка и Братик тоже. Я лежал между ними и держал их за руки.
Небо над нами было очень синим, резким, и я закрыл глаза. И почувствовал вдруг, что в руках моих ничего нет, а под лопатками доски.

17

Я лежал на плотике. Ко мне шумно плыл от острова Володька. Он явно был намерен опять окатить меня брызгами.
Я пружинисто вскочил. Я все сразу понял, но не чувствовал ни горечи, ни печали. Валерка и Братик словно по-прежнему были со мной. Я снова стал большим, но мальчишечья легкость и упругость звенели во мне.
- Без диверсий, - весело сказал я Володьке.
Он, фыркая, выбрался на плотик, а я показал ему язык и вскинул руки, чтобы прыгнуть и скользнуть вдоль воды.
- Ой... - сказал Володька.
- Что?
Он мокрым пальцем коснулся моих ребер:
- Это у тебя откуда?
На коже у меня был заросший рубец в виде вытянутой буквы "S"... Я закрыл глаза и постоял несколько секунд, заново переживая все, что было... Или не было?.. Потом посмотрел опять. Шрам оказался на месте. Он даже болел чуть-чуть, хотя выглядел старым.
- Это давно, Володька, - тихо произнес я. - Это когда мне было двенадцать лет.
- Что ты морочишь голову? - жалобно сказал он. - Мы позавчера купались, и у тебя ничего не было.
- Это случилось, когда мне было двенадцать лет, - повторил я. И от мгновенного толчка радости рассмеялся совсем как мальчишка. Я прыгнул, уплыл на глубину и долго плавал в зеленоватой толще воды. Потом вернулся к Володьке.
Он сидел, обхватив колени, и вопросительно смотрел на меня янтарными своими глазищами. О шраме он больше не спрашивал. Заговорил про другое:
- Куда ты уходил?
Я сел рядом на теплые доски.
- Уходил? Когда?
- Ну, недавно, пока я был на острове. Целых два часа гулял где-то и ничего не сказал.

Я молча смотрел на Володьку.
Он обиженно заморгал. Это было уже всерьез.
- Ну что ты... - сказал я. - Ну, уходил. Было одно срочное дело. Я расскажу.
Он кивнул, дотянулся до валявшейся обгорелой спички, начал тонким угольком царапать доски. Затем, поглядывая исподлобья, спросил:
- А меня возьмешь?
- Куда?
- Туда... Если опять будет срочное дело?
Я слегка вздрогнул. Володька рисовал на доске угловатую спираль. Потом он вздохнул, улыбнулся и разрубил ее решительной чертой.
ВЕЧНЫЙ ЖЕМЧУГ

1

Три дня мы с Варей жили у ее родителей в Старокаменке. Потом Варя осталась, а я на такси вернулся в город.
Колеса машины шумно шипели на сыром асфальте и с размаху вспарывали мелкие лужи. К ветровому стеклу прилип кленовый лист. Когда машина проносилась мимо фонарей, лист просвечивал, как тонкая ребячья ладошка.
Было поздно. Я безнадежно опаздывал в театр на совещание. Вопрос обсуждался важный: об открытии нового сезона, и я заранее представил, каким взглядом встретит меня наша грозная директриса Августа Кузьминична. Поэтому решил не заезжать домой и сразу ехать в ТЮЗ.
Машина проскочила мимо нашего переулка с одинокой лампочкой на углу. Очень быстро. И я не понял в первый миг, отчего появилась тревога. Сначала это было смутное ощущение какого-то неблагополучия. Потом оно перешло в острое беспокойство...
Еще несколько секунд я убеждал себя, что мне просто от усталости привиделась за искрящейся сеткой дождя тощая мальчишечья фигурка с поникшими плечами. Потом сказал водителю:
- Простите, я забыл. Надо вернуться, заехать...
Шофер притормозил и заворчал, что на узкой улице не развернешься, и надо было думать раньше...
Я чертыхнулся про себя, торопливо расплатился и зашагал назад.
Дождь был не очень холодный, зато нудный какой-то. Сеял и сеял. С кленов падали в лужи большие капли. Я придумывал самые искренние извинения, которые скажу Августе Кузьминичне, и ругал себя за разболтанные нервы.
Но, оказывается, ругал зря.
Он в самом деле стоял на углу, у столба с лампочкой. Прижимал к животу большого рыжего кота Митьку и пытался прикрыть его от дождя промокшим подолом рубашки-распашонки. Митька не ценил такой заботы. Время от времени он принимался дергать задними лапами и нервно колотил хозяина облипшим хвостом по мокрым ногам.
- Ты сумасшедший, - сказал я, накрывая их обоих плащом. - Ты что здесь делаешь?
Он заулыбался, весь потянулся ко мне и вдруг смутился:
- Митьку искал... На улице дождь, а он все бегает...
- У Митьки-то шкура, а у тебя... Совсем раздетый! Вот угодишь в больницу перед самым началом учебы!
- Да не холодно, - пробормотал он и вздрогнул под плащом. Потом тихонько сказал: - Хорошо, что ты приехал.
- Еще бы! Иначе тебя пришлось бы над печкой сушить... Митьку искал! Нашел ведь, так зачем еще торчишь под дождем?

Он опустил голову:
- Я ждал.
- Кого ждал?
- Ну... может, мама приедет.
- Разве она уехала?
- Ага, утром. В Лесногорск, к тете Тане.
- Тогда какой же смысл ждать? Разве она успеет за день?
Он коротко глянул на меня и опять опустил голову:
- Ну... может, успеет...
Снова шевельнулось колючее беспокойство. Я наклонился:
- Послушай, а почему ты не ждешь дома? Володька, что случилось?
Он поднял лицо, усыпанное блестящим дождевым бисером. Если речь шла о серьезных вещах, Володька не лукавил. Он вздохнул и сказал не отводя глаз:
- Я там почему-то боюсь.
Каждый человек чего-нибудь боится. Так уж устроены люди. Володька боялся всякой мелкой живности: тараканов, мохнатых ночных бабочек, гусениц, оводов и даже ящериц. Боялся одно время хулигана Ваську Лупникова, по кличке Пузырь. Боялся, что станут смеяться над его дружбой с Женей Девяткиной (хотя никто не смеялся). Но никогда в жизни ему не было страшно дома. Он с пяти лет был самостоятельным человеком, даже ночевал один, когда мама его уходила на ночные дежурства в больницу.
- Ты не заболел? - осторожно спросил я.
Он энергично помотал головой. Лоб у него был холодный.
- Так что же случилось, Володька?
Он виновато пожал плечами.
- Пошли, - решительно сказал я.
Дома я сразу же погнал Володьку под горячий душ. Пока он плескался в ванной, я устроил мокрого Митьку у электрокамина и осмотрелся. Все было привычно и знакомо. Что могло напугать Володьку в этой комнате?
Раньше здесь жил я. Целых четыре года. Потом мы с Володькой и его мамой поменялись квартирами. Это Володькина мама предложила, когда узнала, что мы с Варей хотим пожениться.
- Вам, Сергей Витальевич, внизу удобнее будет, - сказала она. - Комната попросторнее.
- Нам-то удобнее, - возразил я. - А вам? Вас тоже двое.
- А вас, глядишь, скоро трое будет, - улыбнулась она. - Коляску по лестнице неловко таскать.
Володька, который был при этом разговоре, пристально посмотрел на меня. Я пробормотал, что, "конечно, спасибо, я посоветуюсь с Варей", и, видимо, покраснел. И поспешил исчезнуть. Володька догнал меня на лестнице. Несколько секунд он стоял понурившись. Наконец шепотом спросил:
- А вы... пускать меня будете к себе... иногда?
Я неловко прижал его к свитеру и сказал, что он дурень.
Под Новый год была свадьба. Не долгая и не шумная. Володька сидел среди гостей, солидный и серьезный. Пил газировку, ел салаты и, кажется, чувствовал себя неплохо. Но потом, когда за столом царило уже шумное и слегка усталое веселье, я увидел, что он непонятно смотрит на нас с Варей мокрыми глазами. Я заерзал и, пробормотав Варе: "Извини, я сейчас", хотел пробраться к Володьке. Но она строго прошептала: "Сиди!" Встала и сама подошла к нему. Что-то шепнула ему, обняла за плечи и увела в коридор. В дверях оглянулась и сказала мне глазами: "Не бойся". Я вдруг подумал, что она сама слегка похожа на Володьку, хотя совсем светловолосая и с веснушками. Недаром у нас в театре она играла озорных и храбрых мальчишек.

Они вернулись минут через десять. Глаза у Володьки были сухие и веселые. Он ввинтился между гостями, вынырнул рядом со мной и зловеще прошептал:
- Теперь мы будем вдвоем тебя воспитывать, вот. Будешь бриться каждый день и приучишься не разбрасывать вещи.
- Инквизиторы... - сказал я с облегчением.
Жить на втором этаже Володьке нравилось. Он придумал такую штуку: привязывал к нитке граненую пробку от графина, спускал ее из своего окна и звякал о наше стекло. Это означало: "Вы про меня не забыли? Можно вас навестить?" Если мы были заняты, он не обижался. Но чаще всего Варя или я стукали в потолок ручкой от швабры. И тогда Володька спускался сам.
Спускался хитрым способом. Напротив наших окон рос могучий тополь, и от него над крышей протянулась крепкая ветвь. К этой ветви Володька прицепил несколько блоков, пропустил через них капроновый шнур и к одному концу привязал большую ребристую шину от грузовика. Он выбирался из окна, усаживался на шину и, перехватывая свободный конец веревки, плавно приземлялся в траву за нашим подоконником. Эту систему он называл "парашют".
При взгляде на "парашют" меня оторопь брала. Сам-то Володька щуплый и легонький - его хоть на суровой нитке спускай. Но как тонкий шнурок выдерживал тяжеленную шину от самосвала?
- Вот грохнешься однажды...
- Ой уж...
- Сломаешь шею, тогда будет "ой уж"!
Володька насмешливо фыркал. Но я не отступал. Очень уж ненадежно выглядела веревочка. Наконец Володька слегка рассердился, глянул в упор потемневшими глазами и решительно сказал:
- Ну что ты трепыхаешься? Эту веревочку мне Женька подарила. У друзей веревочки никогда не рвутся.
Чтобы доказать это, он спустился на "парашюте" вместе с Женей, да еще рыжего Митьку прихватил. И все кончилось благополучно, только шиной придавило к земле Митькин хвост, и бедный кот заверещал, забыв про солидность и достоинство...
А в начале августа Володька пришел без предупреждения. Остановился в дверях. Веревку, скрученную в моток, он держал на согнутом локте и поглаживал, как живого котенка. Печально глянул на нас исподлобья.
- Ты чего, Володенька? - встревожилась Варя.
- Да ничего, - со вздохом сказал он. - Так... Женька вот уехала...
- В лагерь? - глупо спросил я.
- В Африку, - сумрачно сказал Володька.
Я косо глянул на него: "С тобой по-хорошему, а ты дразнишься".
- Да правда в Африку. На целый год, с родителями. Они геологи, их послали африканцам помогать...
- Год - это долго, - сочувственно сказала Варя. - Чаю хочешь с вареньем?.. Ну ничего, приедет ведь.
- Хочу, - сказал Володька. - Приедет... Когда еще...
Варя вышла на кухню, а Володька подошел осторожно, коснулся щекой моего рукава. Поднял печальные глазищи:
- Ты смотри никуда не уезжай надолго. А то совсем...

2

Оставляя мокрые следы на половицах, Володька выбрался из ванной. Он яростно тер полотенцем всклокоченную голову и на меня не смотрел. Я понимал, что он хочет скрыть неловкость за недавний страх.

- Одевайся в сухое, а то опять продрогнешь...
Он раздраженно шевельнул худющими лопатками (без тебя, мол, знаю) и с головой и ногами скрылся в недрах платяного шкафа. Послышались возня и хмурое ворчание:
- Никогда ничего не найдешь...
Наконец он вылез. Вытащил модную майку, украшенную иностранными газетными заголовками, и новенькие шорты защитного цвета. Майка была ему впору, а шорты велики. Мама купила их Володьке весной, она надеялась, что сын за лето подрастет. Однако Володька вытянулся немного, но в ширину ничуть не увеличился, и штаны болтались на нем как юбочка. Сползали.
- Ну и жизнь, - капризно сказал он.
- Надень ремень, вот и все...
Володька ехидно заметил, что эта умная мысль ему тоже пришла в голову. Но старый ремешок он потерял на пляже, а широкий командирский пояс подарил... одному человеку.
- Кому это?
- Ну... Женьке. Когда уезжала.
Он вдруг вспомнил что-то, сердито поддернул шорты почти до подмышек и схватил со стола белую веревочку. Ловко опоясался ее концом, а весь моток, не обрезая, сунул в карман.
Капроновый тонкий шнур даже на вид был скользким. А узелок с легкомысленной петелькой выглядел совершенно ненадежно.
- Развяжется, - усмехнулся я. - И потеряешь штаны.
- Не развяжется, - рассеянно откликнулся Володька.
У него дурацкая привычка: вот так, между делом, отрицать очевидные вещи!
- Ведь развяжется, - сдерживая раздражение, сказал я. - Через несколько шагов.
Этот тип равнодушно сообщил:
- Мой узелок никто не развяжет. Кроме меня.
- На что спорим? - сухо спросил я.
Он сунул руки в карманы, выпятил живот и предложил:
- Развяжи без спора.
Ну ладно... Я поставил перед ним стул, неторопливо сел, двумя пальцами взял капроновый кончик и слегка потянул.
Узелок был прочнее, чем казалось. Я потянул посильнее. Гм... Ч-черт... Я разозлился и дернул изо всех сил! И... с чем это сравнить? Представьте, будто вас попросили порвать нитку, а оказалось, что это замаскированная стальная струна.
Узел не поддался, а Володька от рывка подлетел ко мне вплотную. Я встретился с его сердитыми глазами, и... мы поняли, что обманываем друг друга... Спорим о всякой ерунде, о веревочке, и стесняемся заговорить о главном.
Я взял Володьку за колючие холодные локти:
- Ну что ты... Ну, давай разберемся. Чего ты испугался?
Он отвел глаза, подумал, глядя в пол. Вдруг сел ко мне на колено и полушепотом попросил:
- Помолчим немного.
- Ну... хорошо. И что будет?

- И будет... пусто.
Он это спокойно сказал, но я ощутил, как у него под майкой струнами натянулись мышцы. Тогда я плотно прижал его к себе.
Стало тихо. Перестали потрескивать спирали в электрокамине. Рыжий Митька кончил вылизывать подсыхающую шкуру и непонятно смотрел на нас.
Сначала ничего не было. Потом... потом тоже ничего не было, но... как бы это объяснить? Словно исчезли стены. Они, конечно, были на месте, и все было на месте. Но стало все ненастоящим, непрочным, как воздух. А настоящим было ощущение громадного пространства. Словно мы в ночной степи или на плоском пустом берегу под темным небом. И шум... То ли чей-то шепот, то ли осторожные волны лижут шершавый песок...
Я прикрыл глаза и прислушался. Каждым кончиком нервов, каждой клеточкой тела прислушался: что это? откуда?
Нет, было не страшно. Не грозило это ни бедой, ни опасностью. Просто незнакомое загадочное пространство подошло вплотную и словно мягким темным крылом коснулось лица.
Но если за окном поздний вечер, и ты один в комнате, и тебе одиннадцать лет... Конечно, станет жутковато.
- Наверное, это ветер, - сказал я. - Ну что ты, Володька. Это ветер и дождь. Такой неуютный вечер...
Он покачал головой и прыгнул с моего колена.
- Это не вечер. Это было еще днем... Может быть, это... она?
Оглядываясь на меня, он подошел к столу и отодвинул пачку новых учебников для пятого класса. За книгами лежала морская раковина.
Большая была раковина и не очень красивая снаружи: серая, бугристая, с длинными шипами. Свернутая в спираль со множеством витков. А внутри она была темно-розовая и казалась очень глубокой. В самой глубине ее притаилась синеватая темнота.
- Откуда это?
- Я маму проводил, пришел домой и увидел... Она лежала на подоконнике. Я думал сперва, что это мама мне ее оставила. Ну, в подарок, чтобы не скучал...
- Может быть, так и есть?
Володька с беспокойством посмотрел на меня и сказал:
- Ты ее послушай. Приложи к уху.
Я поднял раковину - тяжелую, колючую - и поднес к щеке. И сразу накатил ритмичный гул. Океанские валы ровно шли на пологий песчаный берег. Еще немного - и брызги, прилетевшие с гребней волн, осядут у меня на лице. Я прикрыл глаза. Ощущение близкого моря стало полным... И вдруг мне показалось, что Володька сказал какие-то слова. Я взглянул на него, не опуская раковину. Нет, Володька молчал, только смотрел на меня неотрывно и тревожно. А слова прозвучали опять. Они проступили сквозь шум океанского наката. И еще, еще... Сначала я просто почувствовал, что это человеческие слова. Потом понял, о чем они. И сразу же узнал голос.
Он звучал как магнитофонная лента, склеенная в кольцо.
"Приходи, как раньше... Приходи, как раньше... Приходи, как раньше..." - звал из чужого мира мой далекий друг - трубач, командир и рыцарь Валерка...
Видимо, я очень долго слушал, и в тревожных Володькиных глазах появилось нетерпение. Тогда я опустил раковину.
- Володька, ты слышал в ней слова?
Он растерянно мигнул:
- Я думал, что показалось... Разве так бывает?

- Бывает, - сказал я.
У меня появилось странное ощущение. Была уверенность, что скоро случится что-то необычное, но не чувствовалось волнения. Наоборот, пришло спокойствие и даже какая-то сонливость. Я сел на стул перед Володькой, улыбнулся ему и сказал:
- Это не для тебя раковина... Просто они не знали, что мы поменялись комнатами.
- Кто? - спросил Володька и придвинулся вплотную.
- Помнишь, я рассказывал? Про Город, про барабанщиков, про Канцлера? Про Валерку и Братика... Ты, Володька, решил, что это совсем сказка?
Он взял раковину, прижал к уху. Потом прошептал:
- Зовет...
Я кивнул.
Володька требовательно смотрел на меня.
- А как туда попасть?
Я пожал плечами:
- Понимаешь, Володька, раньше он сам приходил за мной...
- Разве ты не знаешь дорогу?
"Дорогу... - подумал я. - Это не дорога. Это способ перехода в непонятный мир: то ли в сказку, то ли в другую галактику. Наверное, есть какие-то хитрые законы, только я их не изучал. До того ли мне там было?"
- Не знаю, - сказал я. - Сейчас не знаю...
- Но ты должен знать!
- Каждый раз - новый способ. Наверное, должно быть какое-то место. Особое...
- Место? - переспросил Володька.
- Да. Откуда можно уйти к ним...
- Место... - повторил Володька. Сел опять ко мне на колени, глянул снизу вверх. - Только ты не смейся и не спорь... У меня уже было, как сегодня с этой раковиной. Ну, не так, а похоже. У дедушки на даче...
Я слегка удивился. Дача Володькиного деда находилась далеко за городом. К тому же она стояла заколоченная, а дед отдыхал в Сочи.
- Было, - повторил Володька. - Когда мы там в июне жили... Знаешь, там такая улица есть, и мне иногда казалось, что в конце ее море... На самом деле ничего нет. Ну, кусты да трава. А идешь, и все кажется, что вот-вот море будет. Даже запах как от водорослей. А если глаза закроешь, то совсем будто на берегу. И шум...
- А ты доходил до конца улицы?
Володька сердито мотнул головой:
- Не доходил.
- А почему? Боялся, да?
- Да нет... Ну да, боялся. Что обманусь...
- Ну что ж... Может быть, это то, что нужно, Володька.
Он вскочил:
- Так едем!
- Прямо сейчас?

Володька очень удивился:
- А разве можно ждать?
Я встряхнулся. В самом деле, что со мной? Что за сонная одурь? Или правда старею и глупею понемногу. Может быть, там дорога каждая секунда, а мы рассуждаем!
- Одевайся, - велел я Володьке, а сам спустился к себе. Надел сапоги, взял брезентовый плащ. Положил в карман тяжелый охотничий нож - подарок приятелей, с которыми был в походе по Кавказу. Может быть, и не пригодится, а может быть... При этой мысли у меня слегка заболел шрам на левом боку, и кольнула тревога за Володьку. Но было ясно, что уговаривать его остаться бесполезно. К тому же я не знал дороги...
Володька ждал меня. Вместо раскисших на дожде сандалий он натянул старенькие, но надежные кеды, а на майку надел оранжевую курточку-штормовку с капюшоном. Он стал в ней похож на яркого тонконогого гномика, который из таинственной пещеры несет кому-то в подарок волшебную раковину.
Штормовочка была так себе, из легкой материи. "Продрогнешь, глупый", - хотел сказать я. Но Володька глянул с такой суровой нетерпеливостью, что я промолчал.

3

Как добрались до вокзала, я совершенно не помню. Мы словно сразу оказались в вагоне электрички. Он был пуст. Ярко горели лампы. У Володьки на щеках блестели дождинки, а штормовка была усыпана темными звездочками - следами капель.
Мы сели друг против друга на желтые лаковые скамейки. Поезд будто нас одних и ждал: мягко толкнулся и набрал скорость. Сразу прижалась к стеклам густая, как смола, чернота.
Володька сидел прямой и даже строгий какой-то. Положил раковину на блестящие от дождя коленки, смотрел перед собой и шевелил губами - словно повторял тихонько важный урок.
- Володька, - окликнул я. - Долго ехать?
Он вздрогнул:
- Что?.. Нет, не очень. - Приложил раковину к уху и улыбнулся: - Говорит. Будто даже громче.
Я тоже послушал. Может быть, не громче, но неутомимо и настойчиво звучал Валеркин голос...
Мы и правда ехали недолго. Даже темные звездочки на Володькиной куртке не успели исчезнуть. Не знаю, что Володька сумел различить в темноте за окнами, но вдруг вскочил и потянул меня за рукав. Едва мы вышли в тамбур, как зашипели тормоза и разошлись двери. Мы прыгнули на мокрые доски платформы. В них отсвечивал станционный фонарь. Поезд опять зашипел и умчался, а мы по скользким ступенькам спустились на размокшую траву.
- Здесь тропинка, - шепотом сказал Володька и повел меня мимо темных плетней и сараев. По-прежнему сеял дождик. - Вот здесь дедушкина дача. Видишь?
Ничего я не видел. Кругом ни огонька, даже станционный фонарик затерялся во мгле. Я уже хотел сообщить своему спутнику, что глаза у меня не кошачьи, но он вдруг виновато попросил:
- Слушай, возьми меня на руки, пожалуйста. Тут шиповник.
Я сразу подхватил его, но для порядка проворчал:
- Нежности какие. Давно ты стал бояться колючек?
- Но ведь это железный шиповник... Ты осторожнее, он и сапоги может изорвать.
Я никогда о железном шиповнике не слышал, поэтому только хмыкнул. Потом спросил:

- Если он такой вредный, почему вы с дедом его не выкорчевали?
- Как его выкорчуешь? - удивленно сказал Володька. - Я же говорю: железный шиповник. У него корни до центра Земли.
- Вечно ты выдумываешь...
- Ничего не выдумываю, - рассеянно откликнулся Володька. - Это правда... Ты иди теперь прямо, здесь короткая дорога.
Я продрался сквозь кусты и вынес Володьку на широкую улицу дачного поселка.
Тишина стояла невероятная. Даже дождик закончился и не шуршал в траве. Ни одно окошко не светилось. Однако полной темноты уже не было: в небе стали видны облака, словно отразившие далекий рассеянный свет.
Володька нетерпеливо шевельнулся, и я опустил его на дорогу. Он ойкнул. Оказалось, уронил на ногу раковину. Я поднял ее и больше не дал Володьке: разобьет еще или сам поранится.
- Куда же теперь пойдем? - спросил я.
Володька уверенно махнул рукой вдоль домов. Я взял его за плечо, и мы зашагали посередине дороги.
Стало еще светлее: облака проступили ярче, и в воздухе как бы повисла серебристая пыль. Мы молчали и думали, наверное, об одном и том же: чем кончится наше путешествие? Говорить об этом я не решался, и Володька, видимо, тоже. Мы оба, наверное, боялись спугнуть сказку. А молчать стало трудно. И я просто так, лишь бы сказать что-нибудь, полушепотом произнес:
- Какие-то странные облака. Светятся...
Володька подумал и тихонько ответил:
- Наверное, в них распыляется звездный свет.
- Такой сильный?
- А что? За облаками звезды светят очень ярко. Просто мы не видим... - Он помолчал и вдруг спросил: - А почему они горят?
- Звезды?
- Ну да. Огонь горит, если воздух кругом, а там ведь безвоздушное пространство...
- Ученые говорят, что в них атомные процессы идут. А в общем, до конца это еще не изучено.
- И главное, вечно горят...
- Не совсем вечно. У звезд тоже бывает рождение и конец.
- Ну, все равно. Миллиарды лет...
- С чего это ты о звездах задумался, Володька?
Он серьезно сказал:
- А что? Я о них часто думаю... Вот смотри: если бы не было звезд, не было бы планет. Значит, не было бы людей. Вообще ничего хорошего не было бы... И мы с тобой никогда бы не подружились...
"А ведь в самом деле..." - подумал я и покрепче взялся за Володькино плечо...
Шли мы уже минут пятнадцать, а улица все тянулась. "Удивительно, - думал я. - Это же поселок, а не город..."
Сделалось теплее. Володька откинул капюшон.
Улица стала узкой, дома вплотную подступили к дороге. В мерцающем полусвете облаков я разглядел, что это необычные дома. Точнее, это были всего два очень длинных дома - справа и слева. Они и составляли улицу. С правой стороны тускло поблескивал бесконечный ряд полукруглых окон, с левой тянулась перед домом длинная терраса или галерея - столбы с навесами.

Мы подошли совсем близко, и я увидел, что столбы покрыты резьбой: их оплетали деревянные листья и цветы. А вверху, на карнизе, я смутно различил какие-то смеющиеся маски.
- Что это за дома, Володька?
- Не знаю, - шепотом сказал он. - Я их раньше не видел.
Даже в полумраке я различил, какие опять встревоженные сделались у него глаза.
Ощутимой волной прошел вдоль домов теплый воздух, и я уловил в нем запах травы. Той серебристой травы, что росла у стен Валеркиного Города.
- Что? - поспешно прошептал Володька. - Это... уже? Это правда?
Я сжал ему руку и повел мимо резных столбов. Я не знал еще точно, где мы, но от волнения перехватило горло.
Так шли мы полминуты. Улица оборвалась наконец, и в тот же миг из-за просветлевшей кромки облака выглянул краешек луны. Я остановился и радостно прижал к себе Володьку. Луна могла светить только там. У Валерки. У нас было новолуние.
Яркий круг выкатился из-за облака целиком, и словно включили голубой прожектор.
- Ой! Ура... - с тихим восторгом сказал Володька. - Смотри.
Я смотрел. Но глаза не сразу привыкли к странному серебристо-голубому миру.
Слева на холме, в километре от нас, я разглядел белые домики. А справа и впереди, занимая половину пространства, стояла туманная мерцающая стена. И неясно было: вблизи она или очень-очень далеко. Только то, что находилось совсем рядом, я видел отчетливо: кусты и нагромождение камней.
Не знаю, что меня толкнуло, но я моментально решил забраться на камни и осмотреться. Держа в руках раковину, я по гранитным уступам взбежал наверх и тут услышал Володькин крик:
- А я?! Подожди, я с тобой!
Чтобы успокоить его, я обернулся. Из-под ноги выскользнул камень. Я шагнул в сторону, однако нога не нашла опоры. Качнувшись, я замахал руками... и ухнул в пустоту.

4

У меня есть приятели-альпинисты, кое-чему я у них научился. Извернувшись, я ухватился за каменный карниз. Раковина, конечно, улетела, но мне было не до нее. Острый толчок опасности как бы встряхнул меня, и я сразу все понял. Понял, что туманная стена с лунными искрами - это океан и что я повис на краю обрывистого берега - видимо, очень высокого. И если разожму пальцы, грохнусь об утесы или окажусь под водой (а какой из меня пловец в сапогах и плаще?).
- Володька! - сдавленно крикнул я. Но, услышав, как из-под ног у него посыпались камешки, испугался: - Не подходи, сорвешься!
Это было глупо. Кто, кроме него, мог помочь?
Ну а он? Разве он вытащит? Я висел на закаменевших пальцах и чувствовал, какое нескладное и тяжелое у меня тело.
Что внизу, я не видел. Видел только перед носом темный камень. Ноги болтались и не находили, за что уцепиться.
- Сейчас! - крикнул Володька. - Не бойся!
Я отчаянно попытался подтянуться, но пальцы едва не сорвались. Я поднял лицо, но увидел над собой лишь каменный козырек.
- Тихо ты, - почти со слезами сказал Володька. - На, держи.
По пальцам левой руки, по кисти скользнула и закачалась у щеки знакомая веревочка. С узелками и петлей на конце. Умница Володька!

Я знал, что капроновый шнурок выдержит меня. Ухвачусь, раскачаюсь, заброшу на карниз локоть и ногу. Володька вцепится в плащ, поможет выбраться... Только удержу ли я в ладонях тонкую скользкую веревочку?
Из последних сил я вцепился в камень правой рукой, а левую освободил на миг, сунул в страховочную петлю и сжал узелки. Но правая рука подвела: пальцы сорвались. От рывка узелки выскочили из ладони, тонкая петля затянула кисть, и я повис, вращаясь на шнуре.
Режущая боль была такой дикой, что я ничего не увидел, хотя сделал на веревке полный оборот.
Я застонал и схватился правой рукой за шнур, повыше петли. Он был совсем тоненький и гладкий, не удержать. А до узелков теперь не дотянуться. Боль от кисти уже подкатила к плечу, и я побоялся, что потеряю сознание.
"Не смей", - сказал я и широко открыл глаза. Я опять висел лицом к обрыву, но ниже, чем раньше: веревка опустилась приблизительно на метр. Зато недалеко был выступ: если раскачаться, можно встать на него и ухватиться за гранитный гребешок. Лишь бы выдержать!
- Володька! - со стоном крикнул я. - Ты хорошо привязал?
И услышал глухой, хриплый какой-то ответ:
- Я не успел... Я держу.
На миг я забыл даже про боль. Ужас бывает сильнее боли.
- Отпусти! - приказал я.
Мне вовсе не хотелось в герои, и я не мечтал о подвиге. Я даже успел всей душой понадеяться, что, может быть, падая, зацеплюсь за какой-нибудь выступ. Или свалюсь в воду и все-таки выберусь. А Володьке не выбраться. Он-то уж точно грохнется насмерть, если сорвется.
- Отпусти сейчас же!
- Не отпущу... Выбирайся...
- Брось, ты не удержишь!
- Удержу. Я ногами зацепился. - Он говорил глухо и с трудом.
Какие же отчаянные силы появились у него, если своими тощими ручонками он удерживал меня - взрослого тяжелого дядьку!
Я представил, как тугие капроновые пряди врезаются в Володькины ладошки, и закричал изо всей мочи:
- Брось веревку!!
- Не брошу, - сказал он и, кажется, заплакал.
Тогда я от страха за него и за себя, от боли и отчаяния начал орать на Володьку. Орал и висел неподвижно, потому что чувствовал: если чуть качнусь - Володька сорвется с каменной площадки. Потом оборвал крик. Вспомнил про нож.
Опять я повис на левой руке (она уже онемела в петле), сунул правую ладонь в карман, ухватил рукоятку. Все напряглось во мне от предчувствия жуткого падения. Но я же не погибну, нет! Рывком я сбросил с клинка ножны и тяжелым отточенным лезвием рубанул натянутый шнур...
Я им гвозди рубил когда-то, этим ножом. Но от Володькиной веревочки клинок отлетел как от стального троса. Упругая отдача вырвала нож из ладони.
Несмотря на всђ отчаяние и страх, я так изумился, что повис как мешок. Нож тихо звякнул где-то далеко внизу. Это привело меня в чувство. Я опять хотел заорать на Володьку, но почувствовал, что меня поднимают. Перед глазами появился край обрыва, потом чьи-то пальцы яростно ухватили мой плащ и потянули вверх. Я уцепился за карниз локтем, лег грудью, забросил колено. Перевалился через левое плечо на спину и от последнего толчка боли закрыл глаза.

Видимо, с полминуты я все же был без сознания. По крайней мере, не помню, как снимали у меня с запястья петлю. Я ощутил прикосновение прохладной мякоти к содранной коже. Эта прохлада всосала в себя и растворила боль. Только щекочущие мурашки бегали по левой руке, словно я ее отлежал.
Я открыл глаза и увидел Володек. Двух Володек. Они стояли надо мной рядышком. Один Володька был в своей штормовке, а другой - в светлой шелковистой рубашонке, подпоясанной тонким блестящим ремешком.
- Ну, ты чего? - жалобно сказал Володька в штормовке. - Ты живой?
А Володька в рубашке сел на корточки и поправил на моей руке накладку из влажных листьев. Под луной вспыхнули его светлые волосы. И хотя лицо осталось в тени, я все равно узнал. Сразу же. Он засмущался и спросил:
- Ну, как ваша рука? Не сильно болит?
- Василек! - сказал я почти с испугом. - Ты что? Ты почему говоришь мне "вы"?
Он улыбнулся знакомой своей улыбкой: нерешительной, но очень славной.
- Ну... ты такой большой теперь.
В самом деле! Он же никогда раньше не видел меня большим. Валерка видел, а Братик - ни разу. Я всегда приходил к нему мальчишкой. Двенадцатилетним пацаном с выгоревшими волосами и засохшими ссадинами на острых локтях...
- Ну и что же, что большой! Какая разница, Василек!
- Все равно глупый, - негромко добавил Володька.
Я не рассердился. Мне стало вдруг очень стыдно, что я, такой здоровенный, раскис и валяюсь перед ребятами. Я вскочил. Боль опять прошила руку, но я сдержался.
- Не скачи, снова загремишь, - хмуро предупредил Володька. - Лучше погляди, куда ты собирался лететь.
Далеко внизу штурмовали берег длинные водяные валы, а между утесами вырастали белые деревья: это вставали громадные столбы брызг. Только сейчас я понял, что в воздухе висит шум прибоя. Он был такой ровный, что казался частью тишины.
От края обрыва до прибоя было не меньше сотни метров.
- Ну, что? - сумрачно сказал Володька.
- Как ты меня удержал? - тихо спросил я.
Володька шевельнул плечом. Потом объяснил:
- Вон видишь камень? Я на нем лежал на спине. А ноги согнул и цеплялся за край...
Значит, он лежал навзничь на этой квадратной глыбе. Острая каменная грань врезалась ему под коленки, а веревка, намотанная на руки, срывала с ладоней кожу...
- Хорошо, что он подоспел, - шепотом сказал Володька и кивнул на Братика. - Сразу как вцепился тебе в воротник...
Два таких малька - и вытянули меня.
- Покажи руки, Володька.
Он ворчливо объяснил:
- Видишь, я штаны держу. Если отпущу, свалятся.
Он и правда еще не успел подпоясаться веревочкой.
- Никуда штаны не денутся. Покажи ладони.
Володька вздохнул, надул живот, чтобы штаны и вправду не съехали, и протянул руки. На ладонях были темные полосы. Но не такие страшные, как я ожидал.

Подошел Братик и застенчиво объяснил:
- Мы сразу листья приложили. Это черепашья трава, ее здесь много. Она тут же залечивает.
Это я и сам чувствовал: боль в руке опять утихла.
Володька подобрал с камней свою веревочку.
- Хорошая ты моя. Надежненькая... А этот вредный дядька тебя ножом. Тоже мне, Смок Белью...
- Откуда ты знаешь про нож? Ты же не видел.
- "Откуда"... Догадался. Мало ли чего я не видел? Зато слышал много... Как ты там висишь и ругаешься.
- Прости, малыш, - сказал я.
- Ладно уж, - снисходительно буркнул Володька и запоздало огрызнулся: - Сам малыш!
Братик засмеялся. Тогда засмеялся и Володька, и они посмотрели друг на друга.
А я обрадовался и рассердился. Рассердился на себя - за то, что до сих пор как бы в плену у жуткого случая. Все кончилось хорошо, сколько же еще вздрагивать? А обрадовался потому, что наконец понял: вот же он, Братик! Самый настоящий!
Теперь самое время начаться главным событиям. Не зря же Валерка послал нам раковину! Не для того же мы с Володькой пришли сюда, чтобы я поболтался на веревочке!
Было уже две Сказки: одна печальная и ласковая, другая - жестокая, но с хорошим концом. Должна быть и третья. Неизвестно какая, но должна.
...А Володька и Василек все смотрели друг на друга, словно шел между ними молчаливый разговор.
- Вы хоть познакомьтесь, - сказал я.
Володька небрежно глянул на меня:
- А чего нам знакомиться? Мы и так знаем...
Он взял Братика за руку, и мы стали спускаться с камней.
На ходу Володька негромко сказал Братику:
- Он про тебя много рассказывал... Тебя Васильком зовут? А можно Васькой?
Я поморщился. Но Братик сказал весело и просто:
- Можно, конечно.
Мы пошли по тропе среди травы. Я шагал сзади и видел только ребячьи затылки, освещенные луной. Оба лохматые и порядком заросшие. Темно-русый Володькин и совсем светлый Василька. Но я представлял, какие у Володьки и Братика сейчас лица. Володька пытается скрыть стеснительность за беззаботной улыбкой, а Василек поглядывает на него сбоку - смущенно и слегка нерешительно: кажется, хочет что-то сказать.
Наконец он проговорил вполголоса:
- Я про тебя тоже слышал...
- Он рассказывал? - торопливо спросил Володька.
- Он тебя во сне звал... В тот раз, после боя...
Володька перестал, кажется, улыбаться. Братик сказал:
- Я тогда и понял...

- Что?
- Ну... какой ты.
Володька помолчал и скованно спросил:
- Какой?
- Ну, такой... - Братик опять засмущался и не сразу нашел ответ. Потом серьезно сказал: - Как твоя веревочка...
Володька сбил шаг, и у них с Васильком дрогнули сомкнутые руки. Но не разорвались, а сцепились покрепче - ладонь в ладони.
Мне стало даже капельку обидно, что они идут рядом, а я один остался. Но в этот же миг Братик и Володька обернулись.
- Догоняй, - сказал Братик. - Ты не устал?
А Володька сурово заметил:
- Надо вместе ходить, а то опять куда-нибудь свалишься... Беда с этими взрослыми: ноги длинные, а толку никакого.
Я обрадованно догнал их, и они ухватили меня за руки с двух сторон. И пошли, крепко прижавшись ко мне. Может быть, потому, что тропа была неширокая, а по краям стояли высокие стебли с жесткими зубчатыми листьями.
- Василек, а что случилось? - спросил я. - Вы позвали...
- Ничего не случилось, - беззаботно сказал он. - Ну, ничего такого... Скоро дальнее плавание, на целый год. Брат хотел повидаться перед уходом.
- А как вы послали раковину? - вмешался Володька.
Все так же беззаботно Братик объяснил:
- Их посылают по солнечным лучам, когда полуденный ветер... Брат знает, он эти хитрости изучал, а я пока не разбираюсь.
- Мы к нему идем? - спросил я.
- К нему.

5

Скоро мы вошли в поселок. Белые домики с полукруглыми окнами и множеством деревянных лестниц в беспорядке толпились на склоне холма. Склон опускался к морю. По берегу шла высокая набережная. Она была выложена бугристыми плитами. Вдоль набережной стояли шесты, и между ними тянулись развешанные сети. На сетях, как выловленные в море серебряные монетки, сверкали крупные рыбьи чешуйки.
В лицо нам дул теплый ветерок, сети медленно качались. Пахло бочками из-под рыбы, сладковатой травой и морской солью.
Володька вертел головой, глаза у него блестели.
Изредка попадались навстречу мужчины в кожаных шляпах и полосатых фуфайках. Без удивления провожали нас взглядами.
Море шумело, и брызги иногда перелетали через парапет набережной.
У самого моря, за парапетом, поднимался еще один дом, не похожий на другие. Он был темный, с тремя рядами узких решетчатых окон, с тяжелыми звериными фигурами и узорчатыми фонарями на выпуклом фасаде. И я вдруг сообразил, что это высокая корма парусного корабля.
Мы подошли ближе. Округлый борт с балюстрадой навис над нами. На плиты набережной был спущен гибкий трап.
По трапу сбежал к нам Валерка.
Он без улыбки взял мои ладони и сказал:
- Здравствуй.

И с Володькой поздоровался. Как с давно знакомым. Володька смущенно засопел.
Валерка выглядел старше, чем в прошлый раз. Было ему на вид лет пятнадцать. Над губой темнели волоски, лицо стало худым и казалось очень смуглым. Он был в узкой черной форме. На плечах и рукавах его короткой куртки неярко блестело серебряное шитье. На боку висел тонкий палаш в черных ножнах.
- Он капитан? - шепотом спросил Володька у Братика.
Валерка услышал и улыбнулся:
- Штурман...
Мы поднялись по трапу, и несколько личностей пиратского вида почтительно расступились перед нами. Валерка привел нас в просторную каюту. Мягким, но сильным светом горела круглая лампа, подвешенная к выгнутой балке потолка. На широком столе были раскинуты карты. На картах спал большущий рыжий кот.
- У, какой! Больше Митьки, - с завистью сказал Володька.
- Это Рыжик наш, - сказал Братик.
Он потянул Володьку на обтянутую кожей койку, а мы с Валеркой сели у стола.
Была в нас какая-то скованность.
- Ты не сердись, - проговорил Валерка. - Я не встретил... Третий день погрузка, а сегодня еще подвязывали паруса.
Братик встрепенулся:
- Уже сделали? Мы пойдем, я покажу Володьке корабль!
Они вмиг исчезли из каюты. Я с тревогой посмотрел вслед.
- Да ничего, - успокоил Валерка. - Там кругом матросы...
- Значит, отстроили все же корабли, - сказал я.
- Да. Это сумели...
- И теперь в плавание? Далеко?
- Далеко... Почти наугад. Говорят, на юге есть большой материк. А что там, никто не знает. Может быть, на нем целые страны и люди лучше нас живут. И умнее... Ты ведь знаешь, как мы жили: всђ на свете провоевали. Что помнили - забыли, что умели - разучились. Теперь открываем планету заново.
- Но главное, что плывете. Ты штурман теперь... А Братик?
Валерка вздохнул и прикусил нижнюю губу. Посмотрел на меня жалобно, как маленький.
- Ему нельзя плыть.
- Опасно?
- Не то что опасно. Смертельно.
Я, не понимая, молчал.
- Мы пойдем через полуденную черту, - сказал Валерка. - Там бешеное солнце, стальные лучи. Взрослые могут вытерпеть, а такие, как Василек... Понимаешь, у них не выдерживает кровь. Становится желтой, как лимонный сок, жидкой делается. Из любой царапинки бежит без остановки. Даже старые шрамы будто тают и начинают кровоточить. А ты ведь помнишь, у него на плече...
Еще бы не помнить! Этот жуткий треугольный глазок от рапиры гвардейца...
- Как же Братик будет без тебя? - спросил я.
- Вот так и будет, - печально сказал Валерка. - Поживет с Рыжиком у рыбаков.
Легко сказать "поживет у рыбаков". Это Василек-то, у которого старший брат - единственный свет в окошке!

Но тут я вспомнил, какой Братик сегодня. Он вовсе не казался печальным. Смеялся, прыгал. Я удивленно посмотрел на Валерку, и он понял. Он сказал:
- Все уже было. Сколько слез пролилось... Но мы собираемся давно, и он привык к мысли, что мне придется уплыть. И он твердый все-таки... А сегодня еще вы пришли, вот он и радуется.
- Мы будем его навещать. Ведь это можно, да?
У Валерки нервно дрогнули брови. Он собрался что-то ответить. Но в это время завизжала дверь, и в проеме показалась могучая фигура - в кожаных штанах, сапогах, в клетчатой рубахе и драной шляпе, из-под которой торчали концы пестрой косынки. Этакая глыба с лицом, заросшим шерстью.
Глыба стащила шляпу и сквозь косынку поскребла скрюченным пальцем затылок. И заговорила почтительно приглушенным басом:
- Прошу прощения у Светлого штурмана Иту Лариу Дэна, только матросы в полном недоумении. Капитан велел грузить сначала волокно, а сверху бочки с солониной.
- Ну и делайте, как велел капитан, - нетерпеливо откликнулся Валерка. - Ему лучше знать.
- Оно вроде бы справедливо, - прогудел рыжий великан. - Только осмелюсь заметить Светлому штурману, что бочки тяжелые. Их если погрузить высоко, на волне появится лишняя раскачка. Вам трудно будет инструментами звезды ловить.
Валерка улыбнулся:
- Ладно, поймаю...
- Опять же при такой погрузке запасные цепи придется укладывать под палубой у бизани. А там рядом компаса...
- О, черт, - сказал Валерка и встал. - Извини, я сейчас.
Он выскочил из каюты, зацепив рукояткой палаша косяк. А я подумал, что мне трудно будет называть его Валеркой. Теперь это Светлый штурман Иту Лариу Дэн, знающий тайны звезд и моря. И видимо, имеющий власть на корабле не меньше власти капитана.
Вернулся он через две минуты. Виновато проговорил:
- Капитан очень хороший человек, но в компасах и картах - во... - Он постучал ногтем по большому глобусу с очертаниями незнакомых земель. Спящий Рыжик недовольно дернул хвостом.
Я опять хотел спросить, можно ли будет навещать Братика. И снова появилась в двери голова в косынке на рыжих космах.
- Осмелюсь еще раз побеспокоить Светлого штурмана и его гостя. Ваш юный брат и его друг носятся по вантам и между мачтами, как летучие обезьяны. Смотреть, конечно, полная радость, только один раз они уже скатились в рыбный трюм.
Тут уж вскочили мы оба. Но "летучие обезьяны" сами влетели в каюту. Они бухнулись на кожаную лежанку, задрав ноги, облепленные рыбьей чешуей. Я заметил, что Володька подпоясан блестящим ремешком, а рубашка Василька заправлена в коротенькие штаны, и из кармана торчит белая веревочка.
Светлый штурман Иту Лариу Дэн принял решительный вид. Он заговорил с Братиком суровым тоном, в котором я уловил, однако, беспомощную нотку.
- Сколько раз я втолковывал: не смей носиться по мачтам!
- Мы больше не будем, - кротко сказал Братик. Покосился на Володьку, и оба фыркнули.
- Достукаешься, что выставлю с судна, - пригрозил штурман.
Братик лукаво заметил:
- Ты же над парусами не начальник. Ты над приборами начальник, а над парусами боцман Вига Астик. Он разрешает.

- Выставлю с боцманом, - пообещал Валерка. Сжал губы, чтобы не засмеяться, и отвернулся, изобразив спиной возмущение. Негромко, но чтобы слышал строптивый брат, сказал мне:
- До того вредный стал. Никакого сладу...
Я выразительно посмотрел на своего Володьку и сообщил, что у этих двух пиратов начинается, видимо, знаменитый переходный возраст.
- Слушай, штурман, ваши ученые что-нибудь пишут про переходный возраст в своих мудрых книгах? Что при этом надо делать?
- Пишут, конечно, - охотно откликнулся Валерка. - За уши драть надо, чего же еще.
- И здесь не без дураков, - заметил Володька.
Они с Братиком поднялись и на цыпочках двинулись к двери.
- Куда?! - рявкнул я.
Володька обернулся:
- Мы не будем скакать. Мы посмотрим, как протягивают штуртрос.
Штурман Дэн махнул рукой. Братик и Володька дурашливо изобразили пай-мальчиков и удалились.
- Спелись голубчики, - сказал я с улыбкой. И увидел Валеркино лицо. Мне даже страшновато стало - такая безнадежность была в этом лице.
- Плохо, наверное, что спелись.
- Что случилось, Валерка?
- Видишь, они полюбили друг друга. А сегодня расстанутся. Василек еще не знает...
- Но ведь...
Он покачал головой:
- Думаешь, я из-за плавания позвал тебя? Плавание - что... Уплыл и вернулся... Дело не в этом. Планеты расходятся. Нам больше не увидеться, Сережа...

6

Планеты расходятся...
Мы стояли на высокой кормовой палубе, у планшира, и над нами качались громадные деревянные блоки. Над близким волноломом гавани вставали под луной белые языки пены, а в бухточке, где стоял корабль, было тихо. У борта слегка плескалась рябь, да шипел в тросах ровный ветерок.
Внизу, на средней палубе, Братик и Володька натянули между мачтами веревочку и учили ходить по ней Рыжика. Любопытно, что Рыжик слушался. Матросы толпились вокруг и сдержанно посмеивались в волосатые кулаки.
Но все это я замечал машинально, а думал о другом, о печальном. Планеты расходятся. Какая-то космическая сила разрывает наши пространства.
А меня и Володьку уносит от Валерки и Братика. Навсегда...
- А может быть, не навсегда?
Штурман Дэн покачал головой. Он знал о неизбежности движения перепутанных галактических миров и не мог ошибиться.
Он сказал:
- Ты и сам, наверное, заметил: переход сделался труднее.
- Не заметил я. Шли и шли. Сперва дождик, потом луна...
Валерка грустно улыбнулся:

- Шли и шли... Это в протяженности. А во времени? Ты же не стал, как в тот раз, мальчиком.
Да, он прав. А я как-то не подумал об этом. Наверное, потому, что рядом со своим Володькой привык быть большим. А может быть, случай на обрыве выбил меня из колеи...
Я спросил:
- Нельзя было уже сделать, чтобы я стал... ну, как вы?
- Можно, только очень тяжело. Надо строить лабиринт. Я этого никогда не делал.
Мы помолчали.
- Когда уплываете? - спросил я.
- На рассвете... А вам надо уйти раньше, пока луна...
Я подумал, каким тягостным будет прощание. И Валерка меня понял. Он проговорил:
- Даже не знаю, как сказать Васильку.
- Может быть, пока не говорить?
- Нельзя обманывать, - хмуро откликнулся Валерка.
Я услышал позади мягкий толчок и оглянулся. Это упал на четыре лапы Рыжик, которого выпустил из рук не то Братик, не то Володька.
Они стояли рядом и одинаково смотрели на нас отчаянными глазами. Они так сцепились руками, словно уже сию секунду их могли оторвать друг от друга. Я понял, что говорить ничего не надо. Но Валерка не выдержал. Глянул на Володьку, на меня и умоляюще сказал:
- А может, останетесь?
Я на миг забыл про все на свете и снова почувствовал себя мальчишкой. Я качнулся Валерке навстречу. Ведь это же так просто: остаться.
И тут же услышал удивленный Володькин голос:
- А как же мама?
Да. Как быть с теми, кого любишь? И Володькина мама, и Варя, и тот малыш, который должен у нас родиться. Это обязательно будет сын, и мы назовем его Валеркой. Как быть со сказкой, которую я написал для театра и которую ребята не увидят, если я не вернусь? Как бросить все, к чему привязан с детства? Всю планету, с ее горечью и радостью, жестокостью и лаской? С нашей травой и нашим солнцем?
Валерка опустил глаза.
- Простите, ребята, - сказал он.
Молчаливым и печальным оказался наш обратный путь. Если люди расстаются на время, они дают друг другу наставления, мечтают о будущей встрече, а о чем было нам говорить? О том, что никогда не забудем друг друга? Это ясно и так.
Валерка и Братик проводили нас очень далеко. Уже кончились длинные дома, и затерялся в тучах лунный свет. И опять начал сеять дождик. Братик зябко передернул плечами, и Валерка торопливо накинул на него свою расшитую куртку.
Наконец мы остановились у зарослей железного шиповника, недалеко от заколоченной дачи. Встали тесным кружком. Было совсем темно.
- Пора нам... - сказал Валерка.
Я молча сжал в темноте его узкую ладонь.
- Не потеряй... ремешок, - тихо и сбивчиво сказал Братик Володьке.

- Не потеряю. А ты веревочку... не потеряй.
- Ни за что, - прошептал Братик. Он прижимался ко мне плечом, и я почувствовал, как плечо задрожало.
Я ни разу не видел, как плачет Братик. И сейчас не видел из-за темноты. Но я понял.
Жалость, тоска и злость смешались и подкатили к горлу. Потому что все было дико и несправедливо!
- Валерка... - сказал я. - Ребята... Подождите. Ну нельзя же так! Должно же случиться что-то хорошее, раз мы встретились!
Володька и Братик замерли с напряженностью взведенных курков. А Валерка тихо сказал:
- Придумай.
Мне даже насмешка почудилась. Но это не Валерка смеялся, а сама Третья Сказка. В ней был нарушен какой-то закон: в ней ничего не случилось, и она принесла только горечь расставания.
Что я мог придумать? Дважды я выручал друзей из беды, но тогда у меня было оружие, и я знал, с кем драться.
А может быть, дело не в этом? Тогда я был мальчишкой, а сейчас взрослый и, наверное, поэтому не могу отстоять наше мальчишечье счастье.
- Валерка! Ты же говорил, что можно. Трудно, а все-таки можно... Лабиринт.
Пускай ничего не случится. Пускай ничего я не придумаю. Но хоть на полчаса я опять стану таким же, как они. Еще раз вместе пробежимся по щекочущей высокой траве. Лишь бы не это прощание под моросящим дождем.
Валерка выдернул из моей руки ладонь.
- Ты верно говоришь, - сказал он. - Что-то не так. Неправильно... Ладно, я попробую.
Он отошел, и в трех шагах от нас размытым пятном забелела его рубашка. По резкому шелесту я понял, что он выхватил из ножен палаш.
Через несколько секунд на острие поднятого клинка зажегся зеленый огонек. При этом свете мы хорошо разглядели Валерку. Он стоял вытянувшись, с направленным вперед палашом. Рука и клинок были одной прямой линией. Голову Валерка опустил и словно прислушивался.
Он был неподвижен сначала. Потом откинул назад левую руку и несколько раз стиснул и разжал пальцы. Будто искал, за что ухватиться. Я понял и подскочил. Валерка не глядя вцепился в левое запястье (боль опять прошла по руке). Пальцы у Валерки леденели. Мало того, я тоже начал весь холодеть. Казалось, тепло уходит из нас, как энергия из электрических батарей. Мне стало даже не по себе.
И вдруг все это кончилось. Погас зеленый огонек. Валерка разжал пальцы, расслабленно опустил палаш и долго не мог попасть клинком в ножны.
- Ну вот всђ, - сказал он наконец, и я почувствовал в темноте его улыбку.
Перед нами в сумраке неясно обрисовались скалы, и в них абсолютной чернотой проступала узкая щель.
- Что ж, пойдем, - сказал Валерка. - Не отставайте, а то можно заблудиться. Это же лабиринт...
- Слушай, штурман, а Володька наш не станет совсем младенцем, если я...
Валерка перебил с усмешкой:
- Не станет, если не захочет.
- А ты не опоздаешь на корабль?
- Нет, - со сдержанным торжеством в голосе откликнулся штурман Иту Лариу Дэн. - Теперь время нас подождет.

7

Даже не знаю, с чем это сравнить. Мы шли то по траве, то по камням, но не могли разглядеть их, а только слышали шорох подошв и шелест стеблей. Я чувствовал, что рядом твердые высокие стены, но их тоже не видел, а видел зыбкий темный туман, в котором передвигались, мерцая, россыпи неярких звезд и даже целые спиральные галактики. Одна - косматая и плоская, размером с тарелку - медленно прошла у моего плеча назад. Я оглянулся и при убегающем свете разглядел Володьку и Братика. Они держались за руки. Лица у них были бледные и серьезные.
Валерка шел впереди. Он поглядывал вверх, где на извилистой полосе обычного земного неба светили несколько неизменных звезд. Мы часто сворачивали, и при каждом резком повороте из тумана выплывали разноцветные планеты, похожие на елочные шарики. Они проходили сквозь меня и Валерку, словно мы были из воздуха. Это похоже было на сон, когда ничто не удивляет и не страшно.
Потом снова стало темнее. Стены сделались непрозрачными. Валерка вдруг замедлил шаги, и я опять почувствовал его улыбку. Он спросил:
- Так сколько же тебе лет?
Я тоже улыбнулся и нетерпеливо сказал:
- Ты же знаешь: всегда двенадцать.
- Ну, смотри, - серьезно откликнулся Валерка, и голос его вдруг разнесся по галактикам. - Здесь такое место. Каким хочешь, таким и выйдешь. Хоть ребенком, хоть стариком... Хоть ангелом с крылышками, хоть рыцарем в латах. Задумай...
Не надо мне крыльев. И лат не надо! Пусть я стану снова обычным пацаном с заросшей тополями улицы Чехова, где когда-то жил с мамой и друзьями. Пусть, как в прошлый раз, будут на мне разношенные мягкие кеды тридцать шестого размера (на левом лопнул шнурок, и я заменил его проводком в красной изоляции). И мятые синие шорты с потертыми и побелевшими от стирки швами. И рубашка, которую неумело и заботливо зашил мне Братик после боя с Канцлером...
Или... не рубашка?
Все детство, лет с пяти и чуть ли не до пятнадцати, я мечтал о матроске. Такие форменки - маленькие, но настоящие - носили ребята из кружка судомоделистов в городском доме пионеров. Но в кружок принимали тех, у кого не было троек...
Я мечтал о матроске отчаянно, до тоски. Больше, чем о велосипеде. По крайней мере, так мне вспоминалось сейчас. Потому что велосипед в конце концов купили, а морская форменка так и осталась несбывшейся сказкой.
Один раз мне чуть не повезло. На рынке-толкучке, где мы с мамой искали шланг для стиральной машины, хмурый тощий дядька продавал мою мечту. Мама посмотрела мне в глаза и пожалела меня. Но денег не хватило. Не хватило столько, что не было смысла и торговаться. Наверное, я заревел бы. Но рядом крутилась веснушчатая девчонка со спокойно-насмешливыми желтыми глазами. Я ее немного знал, она недавно стала жить на нашей улице...
...Зеленоватая планета размером с яблоко неслышно прошла через толщу стен и повисла невдалеке от нас. У нее было кольцо, как у Сатурна. Планета быстро вертелась внутри кольца и разбрасывала отблески, похожие на светлых бабочек.
- Ух ты... - тихонько сказал сзади Володька.
Одна светлая бабочка теплым крылом задела мою ладонь. Я поднял к лицу руки - они стали тонкими и легкими. Я увидел синие обшлага с тремя полосками, белые рукава. На правом рукаве у локтя виднелась аккуратная штопка.
Значит, это было? Или не было...
Я же знал, что мы не купили матроску. И, несмотря на это, вспомнил сейчас, что все-таки купили. Да, упросили дядьку подождать и сходили за деньгами. Потом мама несла домой плоский газетный сверток, а я, радостный и благодарный, тащил скрипучую корзину с картошкой (мы зашли за ней в овощные ряды). Корзина безжалостно оттягивала руки и больно скребла по ногам лопнувшими прутьями. Но это была такая ерунда по сравнению с моим счастьем. И тени от веток весело танцевали на потрескавшемся асфальтовом тротуаре... Только это случилось, кажется, не в нашем городе, а в Северо-Подольске, где мы гостили у дяди. Но не все ли равно?

Я теперь помнил!
Матроска оказалась великовата, и мама до вечера перекраивала ее и перешивала, а я пританцовывал от нетерпения. Наконец я нырнул головой в прохладные полотняные складки, и мне показалось, что матроска пахнет как паруса на старых фрегатах.
Я перед зеркалом расправил складки под ремешком, глубоко вздохнул, повис у мамы на шее и чуть не уронил ее.
- Пират, - сказал мама. - Не носись долго по улицам, уже поздно.
Вечер висел над городом прозрачно-синий, с желтой полосой за низкими крышами. Кое-где на огородах горели маленькие оранжевые костры. Стояло такое тепло, что воздух казался пушистым. И все кругом было молчаливым, но живым. Облетала черемуха, и густо цвели над заборами яблони. И еще казалось, что в воздухе неслышно лопаются невидимые почки каких-то громадных цветов. Вот-вот эти цветы выступят из полумрака, коснутся теплых заборов, сухих телеграфных столбов, железных крыш, и тогда все оживет и задрожит от непонятной радости.
Едва я отошел от крыльца, как мне в плечо и в грудь с размаху ударились два майских жука. Я вздрогнул, хотя жуков ничуть не боялся. Просто нервы были натянуты. Сердце колотилось от радостного страха и смущения. Так колотилось, что бумажный голубь, спрятанный под матроской, вздрагивал и шевелил крыльями. Еще бы не колотиться! Я ведь не просто так вышел на улицу. Я шел к дому, где жила девчонка с желтыми глазами.
Замирая и оглядываясь, я перелез через забор и прыгнул в траву. Лето еще не начиналось, а трава уже стояла большая, особенно разрослись лопухи. Они были прохладные и мягкие, как губы доброго большого зверя. Я посидел в лопухах, скользнул к большой яблоне и по корявому стволу забрался в чащу веток. Цветы белые - и матроска белая. Цветы щекотали мне щеки, и я чувствовал, что пушистые тычинки оставляют на коже пыльцу.
В просветах между листьями я видел открытое окно. И девочку. Она сидела у настольной лампы и читала учебник географии за пятый класс, такой же, как у меня. Она рассеянно теребила двумя пальцами нижнюю губу и слегка хмурилась. Так славно она хмурилась...
Я сидел и смотрел, пока она не перелистнула страницу. Тогда я испугался: вдруг закроет книгу и уйдет! Перестал дышать и достал из-под матроски бумажного голубя. Это было мое первое письмо к девочке. Ничего я на нем не писал, только нарисовал на крыльях красные звездочки, как у самолета. Но все равно...
Я сосчитал до пяти, рывком высунулся из веток, прицелился и послал голубка. Он хорошо пошел сначала, а у самого подоконника нырнул к земле. И сердце у меня нырнуло. Но голубок взмыл, влетел в комнату и клюнул матовый белый абажур. И упал на стол.
Она вздрогнула. Взяла его, обернулась к окну. Она смотрела прямо на яблоню. Прямо на меня!
Я шумно упал в траву. Неуклюже, но быстро перевалился через забор и припустил вдоль переулка. Дышал отчаянно, со всхлипом. Непонятное чувство - какая-то смесь стыда и радости - обжигало лицо. Она меня заметила! В белой матроске на темном заборе, конечно, заметила! И узнала... Ну и пусть! Пусть узнала!..
Лишь у крыльца я увидел, что на рукаве вырван клочок...
- Надо же так набегаться, - сказала мама. - Бурлишь, как самовар...
- Ма... ты не сердись. Я порвал нечаянно...
Мама вздохнула и пошла за нитками.
...Было это или не было?
Когда я вернусь, я спрошу у Вари, не залетала ли в ее детство бумажная птичка с красными звездочками на крыльях.
Долго ли шли, не знаю. Не чувствовалось время. Его, может быть, вообще не было в этом лабиринте. Но вот запрыгали у меня по белым рукавам матроски солнечные пятна.

Мы, жмурясь, вышли из расщелины в яркий летний день. Перед нами лежал пологий берег со светлыми пляжами. Кое-где из ровной земли торчали обрывки желтых скал - в одиночку и группами. Впечатление было такое, словно скалистую местность занесло до каменных верхушек песком, и он образовал ровные площади. Местами они заросли сплошной высокой травой, но были и прогалины, где сквозь песок торчали только отдельные тонкие стебельки. Трава тоже была желтоватого цвета. Она гнулась под ровным ветром и звенела, как звенит в полях спелый овес.
На желтую сушу ровными синими грядами с белыми гребешками двигался океан. Волны далеко-далеко разбегались по пескам, а уходя, оставляли шипящие языки пены.
Было столько солнца, тепла и спокойного праздника в этом летнем мире, что тревога и горечь растаяли. Мысль о неизбежном расставании не забылась, но отступила и стала пока не главной. А главным был яркий день, который ждал нас. И мало ли что еще могло случиться!
Я увидел веселые Володькины глаза.
- Так вот ты какой на самом деле, - сказал Володька.
Я чувствовал знакомую легкость и струнную упругость в своих ребячьих мускулах. И все ощущения были ребячьими. От чрезмерного недавнего загорания - на плотах в Северо-Подольске - слегка болела на плечах кожа (это была несильная, даже приятная боль, а касание матроски было прохладным и ласковым). Немного ныла коленка с подсохшей ссадиной - ободрал недавно на откосе у Северо-Подольской крепости... А рука совсем не болела!
Володька еще раз оглядел меня от кедов до матросского воротника и заметил:
- Ничего. Сейчас хоть на человека похож.
- Будешь дразниться - получишь, - пообещал я. - Теперь имею право.
Володька отскочил и показал язык. Братик скинул на песок штурманскую куртку и торопливо встал рядом с другом.
- Кто на наших?
Это он шутя сказал, даже ласково. С веселым прищуром и улыбкой. Но я подумал: "Не дай Бог кому-нибудь всерьез обидеть Володьку на глазах у Василька".
Они стояли плечом к плечу, и опять я заметил их удивительное сходство. Не в лицах, а в чем-то неуловимом: в улыбке, может быть, или в движениях... Оба с растрепанными волосами, с одинаково озорными взглядами. У Братика выбилась из штанишек и полоскала по ветру шелковистая рубашонка, у Володьки задралась пестрая майка, открыв поцарапанный загорелый живот.
- А где твоя штормовка?
- Там осталась, - беспечно откликнулся Володька. - Застряла в шиповнике, я ее бросил.
- Растяпа, - по привычке сказал я.
Они, переглянувшись, двинулись ко мне, и я отскочил. Конечно, они потоньше и пониже ростом, но зато двое. Уж если взрослого вытянули из-под обрыва, мальчишку отваляют в песке за милую душу.
А Валерка на нас поглядывал с молчаливой усмешкой. Он был теперь самый старший.
Но и он не был взрослым. Вдруг подхватил с земли куртку, вытянул ею меня по спине и закричал:
- Купаться!
Мы радостно заорали и бросились к морю.
Теплые волны были упругими и добрыми. Мы так наплавались и напрыгались в них, что обессиленно бухнулись ничком, едва выбравшись на берег.
Это было такое счастье: лежать под солнцем, слизывать с кожи соленые капельки и подгребать под себя горячий песок.

За травой, за камнями, в сотне метров от нас, на плоском бугре стоял серый маяк. Он был совсем рядом с выходом из лабиринта, но мы, когда появились здесь, не заметили башню: она стояла у нас за спиной, а мы смотрели на море.
Зато теперь мы разглядывали маяк внимательно. Это была квадратная башня с узкими окнами и чем-то вроде круглой застекленной беседки, похожей на громадный фонарь. Я вспомнил, что стеклянная надстройка у маяков так и называется - "фонарь". Там должны стоять яркие лампы. Но на этом маяке ламп, наверное, не было. В решетчатых стеклах "фонаря" чернело множество пустых клеток, а на верхнем карнизе я различил кустики.
- Он не действует? - спросил я у Валерки.
- Давно уже. Лет сто... Знаешь, куда нас занесло? Это Желтый остров Западного Каменного барьера. Очень опасное место для кораблей. Штурманы обходят его по такой дуге, что тратится лишняя неделя. Вот пока горел маяк - другое дело...
- Почему же сейчас не горит?
Валерка досадливо двинул острыми плечами:
- А кто починит? Я же говорил, мы всђ начинаем заново. До многого руки не дошли. Здесь давным-давно и не бывал никто. Я это место сам раньше только на карте видел.
- Далеко отсюда до вашей гавани?
Валерка смущенно сказал:
- Миль триста. Промахнулся я немного с лабиринтом... А может быть, это и хорошо.
- На маяк слазим? - спросил Володька.
- Обязательно, - пообещал Валерка.
Но подниматься с песка не хотелось, и мы лениво валялись на солнце.
Наконец Братик подполз к Володьке и зашептал на ухо. Они поднялись, пошли вдоль пляжа по шипучей пене и скоро исчезли за грядой камней - она тянулась с берега в море, как остаток древней крепостной стены.
Я с некоторым беспокойством посмотрел им вслед, однако вставать было лень. "Ничего не случится", - сказал я себе.
Но через несколько минут что-то случилось. Братик и Володька выскочили из-за камней и пустились к нам. О чем-то кричали.
Мы вскочили.
Они подлетели возбужденные, но без испуга, а с радостью:
- Пошли скорее! Мы лодку нашли!

8

Скалистая гряда врезалась в море метров на семьдесят, а потом круто поворачивала и шла вдоль берега, постепенно рассыпаясь на отдельные камни, как сплошная линия, которая вдруг рвется на тире и точки. Этот невысокий каменный барьер образовал бухточку. Волны лишь кое-где перехлестывали в нее, и вода была почти спокойной. В самом тихом месте, там, где гряда делает поворот, стояла, приткнувшись к скале, парусная лодка.
Мы добрались до нее по каменистому гребню.
У лодки была высокая узкая корма с затейливой резьбой, широкий корпус, обведенный узорчатым поясом по округлым бортам, крепкая мачта и длинный косой ређк со свернутым на нем парусом.
Братик первым прыгнул в лодку. За ним, конечно, Володька. Лодка закачалась, словно проснулась.
- Как для нас приготовлена! - весело сказал Володька. А Братик ухватился за руль, и тот бесшумно заходил в медных петлях.

Мы с Валеркой тоже прыгнули.
- А ничего, что мы без спросу? - сказал я Валерке. - У нее, наверное, есть хозяин? Кто-то приплыл сюда.
- Приплыл с полвека назад, - отозвался штурман Дэн. - Смотри, какая старая.
И в самом деле, в мелких щелях обшивки и у шпангоутов блестел песок, принесенный ветром. Древесина планшира выветрилась, а к железным втулкам уключин прикипела морская ржавчина.
- Но тогда лодка гнилая, наверное...
- Это дерево не гниет. Вот разве парус...
Парус был треугольный, вроде тех, какие у нас называют латинскими. Он закачался, когда мы его развернули, хлопнул под ветерком.
- Хорошая ткань, - сказал Валерка. - Каменистое волокно. Тоже не гниет.
- Вроде капрона? - спросил Братик и потрогал обмотанную вокруг живота веревочку.
- Вроде... - согласился Валерка.
А Володька нетерпеливо сказал:
- Раз лодка есть, надо плыть. Не зря же она...
Валерка встал к рулю, а мне дал шкот - мягкий трос, идущий от нижнего угла паруса.
- Держи, чтобы не полоскал.
Братик и Володька сбросили с каменного выступа канатную петлю, которая удерживала лодку. Оттолкнули нос.
И мы пошли!
Сначала не очень быстро пошли, но, когда гряда кончилась, ветер навалился на парус, растянул складки, и мы понеслись.
- Поворот! - сказал Валерка.
Лодка покатилась носом в открытое море, парус перекинуло, а меня нижним углом огрело по уху и чуть не выкинуло за борт.
- Держи! - завопил Валерка. - Я же сказал - поворот!
Я очень хотел выглядеть морским волком и натянул шкот изо всей силы. Братик и Володька бросились мне помогать.
Лодка весело мчалась в распахнутый синий океан, разлинованный шипучими белыми гребнями.
Может быть, если смотреть с берега, скорость была небольшой. Но мы шли круто к ветру, волны бежали навстречу нам, и казалось, что мы взлетаем на них со скоростью глиссера.
Лодка легко взбегала на гребни, но иногда теплые брызги окатывали нас. Мы хохотали и не боялись. Все равно вся одежда осталась на берегу, на нас были только плавки да веревочка на поясе у Братика.
Лодку стало сильно класть на правый борт. Чтобы открепить ее, Братик и Володька с левой стороны ухватились за планшир, зацепились ногами и сильно откинулись назад. Почти вывалились за борт. Гребни перехлестывали через них, и они радостно орали.
Мне стало завидно, и я, не выпуская шкота, перебрался к Володьке и Братику. Тоже откинулся за борт.
- Перевернете лодку, черти, - сказал Валерка.
Но мы не слушали Светлого штурмана, хотя он и обещал выкинуть нас из лодки. Тогда штурман вскользь заметил, что в этих водах на таком удалении от берега уже плавают всякие кальмары и другие морские гады - скользкие и кусачие. Володька торопливо перебрался к мачте и сообщил, что ему надоело окунаться. Деловито спросил:

- А куда плывем?
- Все равно. Давайте вон на тот островок, - сказал наш командир.
Впереди, в полукилометре от нас, поднимались каменные зубцы.
Минут через пять мы подошли к скалам. С подветренной стороны, где как раз не было сильной волны, виднелся неширокий проход.
Парус заполоскал. Хватаясь за камни, мы завели лодку в крошечную круглую бухту. Скалы вокруг были такими высокими, что бухточка напоминала грот.
- Наверное, это жерло старого вулкана, - сказал Володька шепотом, но этот шепот на шелестящих крыльях разнесся по каменным уступам.
- Скорее это остатки морского храма, - сказал Валерка. - Смотрите.
Вверху на желтоватой плоскости скалы было выбито громадное лицо с длинным подбородком и своеобразным разрезом глаз.
- Суровый портрет, - заметил я. - Какой-нибудь бог моря?
Валерка кивнул:
- Кажется, это Хранитель морских глубин...
- Не Хранитель глубин, а Хака Баркарис - Раскаленный Клык и Звезда Океана. Адмирал пиратской флотилии, - серьезно сказал Братик.
- Откуда ты знаешь? - удивился Валерка.
Братик хитровато глянул на него:
- Читал. Думаешь, ты один изучал науки?
- Зазнайка, - сказал Валерка, но без насмешки, а скорее с удовольствием. И растрепал Васильку волосы на загривке.
Братик притворно надул губы.
- У, какой... - буркнул он, легонько двинул Валерку локтем, но тут же потерся ухом о его плечо. Потом застеснялся незаметной этой ласки и весело предложил: - Окунем штурмана? Он один сухой.
Мы дружно поддержали эту мысль. А Светлый штурман Иту Лариу Дэн убежал на нос и оттуда сказал, что пиратский адмирал Хака Баркарис был бы в восторге от такого бандитского экипажа, как мы.
Преследовать штурмана мы не стали. В этой похожей на храм бухте не хотелось дурачиться.
В узкие проходы среди камней вливалась вода, когда накатывал гребень. Плеск и журчание наполняли бухту. Но всякий другой звук все равно вызывал гулкое эхо.
Свет падал сверху золотистыми столбами. Столбы эти уходили в толщу воды и постепенно растворялись в зеленом сумраке. Дна не было видно. Только смутные тени водорослей колыхались в глубине.
Володька и Братик легли животами на планшир и стали смотреть в воду.
- Если здесь бывали пираты, значит, на дне могут лежать сокровища, - заявил Володька.
Братик тут же его поддержал.
- А глубина-то, - сказал Валерка. - Разве донырнешь?
- Давайте смерим, - предложил Володька.
Они с Братиком отыскали на дне лодки уключину, покрытую окалиной морской ржавчины, и привязали к концу веревочки.
- Здесь ровно двадцать метров, - сообщил Володька. - Достанет или нет?

Они стали опускать свой самодельный лот. Но достал ли он до дна, было непонятно. Веревочка, размотавшись почти до конца, ослабла, потом снова натянулась - и так несколько раз. Братик переглянулся с Володькой и потянул ее назад.
- Мамочка! - не скрывая ужаса, вдруг завопил Володька. Торопливо стуча локтями и коленками по шпангоутам, он уполз на корму.
На конце веревочки не было уключины. Вместо нее, прицепившись клешней, висел громадный краб.
- Да не бойся, - со смехом сказал Братик.
- Ага, не бойся! Чудовище такое.
Краб в самом деле выглядел страшновато. Его туловище было размером с чайное блюдце, а клешни - каждая с Володькину ладошку. Панцирь оброс ноздреватыми ракушками, среди которых запутались обрывки водорослей. От этого краб казался замшелым каким-то, старым и сердитым.
Но Братик бесстрашно, словно котенка, посадил его на колени. Ласково поскреб твердую крабью спину.
- Совсем не чудовище. Он добрый.
Краб далеко выставил на стебельках глаза-шарики и повернул их к Братику. Мне показалось, что с любопытством.
- Хороший... - снова сказал ему Братик и отколупнул несколько ракушек. Из-под них блеснула чистая эмаль панциря - голубоватая, с мраморными прожилками.
Крабы, конечно, не умеют улыбаться, но мне, честное слово, показалось, что этот смотрит на Братика с улыбкой.
Братик ему тоже улыбнулся. Потом сказал, не поднимая головы:
- Володька, иди сюда.
- Я что, псих?
Братик опять засмеялся:
- Иди, иди.
Володька вздохнул и, как был на четвереньках, двинулся навстречу страху.
Краб ждал, приподняв клешни.
- Смотри, он все понимает, - сказал Братик. И сунул мизинец в крабью клешню. Володька охнул и зажмурился. Краб чуть-чуть сдавил палец Братика и тут же отпустил. Это было похоже на ласковое рукопожатие.
Володька приоткрыл один глаз.
- Теперь ты, - сказал Братик. - Не бойся.
Володька жалобно оглянулся на меня.
- Давай, давай, - сказал я.
И Володька совершил подвиг: дал крабу свой мизинец.
Потом, когда ничего страшного не случилось, он шумно подышал, сел, привалившись к борту, и локтем вытер капли со лба.
- Молодец, - прошептал Братик. То ли Володьке, то ли крабу.
- Это очень умные звери, - объяснил мне Валерка. - Некоторые ученые пишут, что у больших крабов есть свой язык.
- Крабы все понимают, как люди, - сказал Братик. - Давайте мы его попросим что-нибудь найти.
- Давайте! - совсем по-ребячьи обрадовался штурман Валерка.

- А как это - попросим? - слабым голосом поинтересовался Володька.
- А вот сейчас...
Братик взял моток веревочки, наклонился над крабом и, немного смущаясь, проговорил полушепотом:
Житель моря, добрый краб, Ты наш друг, а не раб. Будь так добр, достань со дна То, что спрятала волна.
После этого он сунул крабу в клешню веревочку и опустил его за борт. Мы увидели, как наш морской гость погружается в зеленую глубину. Белый шнурок потянулся за ним.
Скоро краб исчез в тени среди водорослей.
- Подождем, - сказал Братик и намотал веревочку на палец.
- А долго ждать? - спросил я.
- Не-а...
Прошло минуты две, и Братик стал выбирать шнур. Мы с Валеркой легли животами на планшир, но Братик сказал:
- Пожалуйста, не надо. А то он подумает, что мы жадные.
Мы были не жадные, но любопытные. И с нетерпением ждали, когда краб снова окажется в лодке. Даже Володька ждал.
Братик ухватил краба за твердую спину и посадил на планшир. Наш восьминогий друг встал на четыре задние лапы, а остальные конечности поднял, словно приветствуя нас. Глаза его весело блестели. В левой клешне у краба зажат был приплюснутый серый шарик размером с небольшое яблоко. Братик подставил руку, и краб уронил свой подарок ему в ладонь.
Потом он сам опрокинулся в воду. Но прежде чем покинуть нас, этот странный морской житель (я сам видел, честное слово) прощально помахал клешней.
- Ну вот, даже спасибо не сказали зверю, - заметил Валерка.
- Я сказал, только тихонько, - возразил Братик.
- А что он принес? - заинтересовался Володька. Он сразу приободрился, когда краб исчез.
На ладошке у Василька лежал панцирь морского ежа. Он был старый, иголки с него осыпались, и остались только мелкие бугорки. Панцирь был похож на круглую коробочку с отверстием в донышке.
Братик потряс коробочкой, и в ней что-то застучало, как в погремушке. Потом бок у панциря проломился, и на дно лодки упала светлая горошина.
Валерка схватил ее. Я увидел, что он даже слегка побледнел.
- Не может быть... - пробормотал он.
- Жемчужина? - спросил я, наклоняясь рядом.
- Жемчужины бывают в плоских раковинах, - недоверчиво проговорил Володька. - А эта в какой-то черепушке.
- Это не простой жемчуг, - тихо сказал Валерка. - Он не растет в раковинах. Это вечный жемчуг.
Я заметил, как вздрогнул и широко открыл глаза Братик.
Жемчужина лежала на ладони у Валерки. Светлая полупрозрачная бусина с затаенной голубой искрой внутри.
- А почему она вечная? - спросил я. - Не тускнеет?
- Это капля звездного дождя, они падают с неба, - объяснил Братик. - И застывают в море.

- Как метеориты? - спросил Володька.
- Почти, - задумчиво откликнулся Валерка и покачал жемчужину на ладони. - Только метеориты из камня или железа, а это... в общем, это звездное вещество... Между прочим, один такой шарик может сделать человека императором или перессорить целые государства...
- Ничего себе добыча... - опасливо заметил Володька.
А я сказал:
- Давай выкинем к аллаху...
Валерка улыбнулся:
- Зачем выкидывать? Мы с Васильком его вам подарим - тебе и Володьке. Вы же не собираетесь в императоры... Будете вспоминать нас.
Последние слова кольнули меня мыслью о близкой разлуке. Но я прогнал эту мысль: до конца Третьей Сказки еще далеко, и нечего грустить раньше времени.
Валерка взял мою ладонь и переложил в нее жемчужину. Весила она как добрая свинцовая пуля, а размером была с крупную ягоду смородину.
Я понимал, что отказываться нельзя.
- Спасибо, Валерка. Спасибо, Василек.
Братик сказал:
- Она в темноте светится. Как будто маленькая луна...
- А почему все-таки этот жемчуг вечный? - снова спросил я.
Валерка сказал с непонятной строгостью:
- Он горит вечно. Если зажечь, начинает сиять, как солнце, и уже никогда не гаснет. В Старом Городе на Западных островах одна жемчужная крупинка, в десять раз меньше этой, освещает целую площадь уже много веков. И ничто не страшно такому огню. Даже под водой не гаснет.
- Без воздуха горит?
- Звезды тоже горят без воздуха, - сказал Валерка.
Володька тронул пальцем жемчужину.
- Значит, она - маленькая звезда?.. Какой хороший этот краб. Не буду я больше бояться крабов.
Мы засмеялись. Я положил тяжелую горошину в кармашек на плавках. Братик стал сматывать веревочку. А пиратский адмирал Хака Баркарис непонятно смотрел на нас со скалы.

9

С попутным ветром мы долетели до берега в несколько минут. Валерка ловко ввел в бухту лодку, мы ее привязали и по камням выбрались на пляж.
Близился вечер, и в воздухе прибавилось желтизны. Тише стал ветер, и звонче шелестела трава. Мы уже не шумели и не дурачились. Утомились немного.
Начинался отлив. Океан отступал, открывая мокрое песчаное дно с темными плетями водорослей и круглыми блестящими лужами.
Братик и Володька немного побегали по этим лужам, брызгая друг друга, но без особой охоты. Потом Володька наткнулся на выпуклую блестящую спину зарывшейся в песок черепахи. Он захотел показать Братику, что не боится морской живности, и стал откапывать черепаху. Она была неподвижная и какая-то слишком уж круглая. А потом оказалось, что это глиняный горшок, покрытый странным клетчатым орнаментом.
- Это знаете что? - оживленно сказал Валерка. - Это посудина древних мореплавателей, которые здесь жили тысячу лет назад.
- Может, в ней клад? - заинтересовался Володька.

Но в древней посудине ничего не было. Кроме мокрого песка.
- В них варили раньше похлебку из синих водорослей, - сказал Валерка.
- Хочу похлебку из синих водорослей, - с шутливой жалобностью сообщил Братик. - Есть хочется.
- Бр, - сказал Володька.
- И ничего не "бр". Она вкусная. Только этих водорослей здесь нет.
- Давайте наловим и сварим крабов, - предложил Валерка и украдкой покосился на Братика.
- Еще чего! - вскинулся тот.
Мы засмеялись.
Маленькие серые крабы, словно услышав о коварных Валеркиных замыслах, разбегались по песку и прятались под камнями. На многих камнях темнела щетина плоских ракушек - вроде черноморских мидий.
- Сварим моллюсков, - сказал Валерка. - Вполне съедобно.
- А где огонь? - спросил Володька.
Я сразу вспомнил. Побежал, разыскал на берегу свою одежду, вытряхнул карманы. Выпали два синих билета - с ними я и мой приятель Алька Головкин лет пятнадцать назад ходили в кинотеатр "Темп" на фильм "Смелые люди". Потом скользнуло мне в ладонь увеличительное стеклышко - Алькин подарок.
Солнце стояло невысоко, но грело еще хорошо. Я навел огненную точку от стекла на билеты, и скоро на них запрыгал бесцветный огонек.
Мы набрали сухой травы и веток, сварили ракушки в старинном горшке, в морской воде, которая булькала совсем по-домашнему - как суп на газовой плите. Некоторые раковины открылись сами, другие Валерка вскрывал острием своего палаша. Мясо было солоноватым и пахло морем. Ну и прекрасно! Володька сказал, что всю жизнь будет помнить этот обед.
Всю жизнь... Будет помнить! И мы снова подумали все об одном: скоро наступит время, когда останется только одно - помнить друг друга.
Мы легли рядом на сухой песок, прижались плечами и стали молчать. Справа от меня был Валерка, слева мой Володька.
Валерка сказал наконец:
- Что-то все равно не так. Будто не сделали самого главного.
- Мы на маяке не были, - напомнил Володька.
- Разве это самое главное? - с мягким упреком сказал Братик.
- А кто знает? - упрямо произнес Володька.
Я посмотрел на него, потом на Валерку. Видно, у меня и у Валерки мелькнула одна мысль.
- Надо зажечь маяк, - торопливо сказал я. - Не зря же мы попали на этот остров.
Братик и Володька разом приподнялись, уткнув острые локти в песок.
Валерка подумал и покачал головой:
- Я тоже хотел... Нет, невозможно. Там должны гореть масляные лампы. А где масло? Кто будет следить? Их надо заряжать, они не могут гореть вечно.
Володька слева от меня резко шевельнулся, и я почувствовал его требовательный взгляд. Я сказал:
- А жемчуг? Он горит вечно.
Валерка быстро вскинул и опустил глаза.

- Это же подарок. Он же ваш - Володькин и твой.
- Он и будет наш. И ваш тоже, - заговорил я как можно убедительнее. - Только он будет гореть! Как... - У меня в голове заскакали всякие мысли про негасимый огонь дружбы и тому подобное. Но здесь не нужны были красивые слова. И я заговорил сбивчиво: - Ну, как будто мы вместе... Зажгли для всех...
- И ты вернешься раньше, Дэни, - вдруг тихо сказал Братик. - Не надо будет огибать Барьер.
Верно, Василек! Тут штурману Дэну совсем нечего возразить.
Я вынул из кармашка тяжелый шарик с голубой искоркой внутри. Валерка взял его на ладонь.
- А как зажечь? От простого огня он не загорится. Он вспыхивает лишь от очень сильного пламени. От молнии или от горячего железа...
- Эх ты, штурман! - воскликнул я. - Ты забыл? На всех маяках есть громадные линзы! Мы соберем солнечные лучи!.. Бежим, пока солнце не ушло!
Запыхавшись, мы выбрались на каменную площадку у подножия маяка. Дверь была сорвана. Угрюмо чернел сводчатый вход. Нас не испугала эта угрюмость, мы торопились не упустить солнце: оно было близко от горизонта и стало желтоватым. И все-таки мы задержались у башни.
Недалеко от фундамента, среди обкатанных камней лежал огромный якорь. Изъеденный солью, весь красный от морской ржавчины. Его веретено плотно прижималось к плоской базальтовой площадке, один рог с треугольной лампой торчал вверх, а второй целиком ушел в камень. Словно давным-давно камень расплавился, охватил якорную лампу жидкой массой и застыл снова.
Валерка погладил ржавое туловище якоря.
- Знаете, сколько времени он лежит? Здесь было когда-то морское дно, а потом вода отступила. Наверное, он оторвался от корабля больше тысячи лет назад. Так и остался... Смотрите, он намертво врос в планету.
Мы с Братиком тоже погладили покрытую ржавчиной спину якоря-великана. А Володька хотел пошевелить большое кольцо, куда ввязывают канат, но оно приросло к проушине.
- Солнце уходит, - сказал я.
Тени от якоря, от камней, от невысоких скал, где был выход из лабиринта, стали длинными и протянулись по склону.
Мы вошли в башню.
Башня была квадратная снаружи и круглая внутри. Будто в четырехугольном столбе просверлили широкий ствол. Там, где снаружи приходились углы, каменная кладка получилась особенно толстой. В ней давние строители выбили полукруглые углубления. Ломаной линией от ниши к нише уходила вверх железная тонкая лестница.
Когда мы стали подниматься, она гулко задрожала и с перил посыпалась ржавая чешуя.
Идти было страшновато. Круглая пустота гудела вверху и внизу. Но в узкие окна проникало солнце и рассекало эту пустоту лучами; лучи стали уже розовыми, и надо было спешить.
Я шел последним и смотрел, чтобы Володька и Братик по своей беспечности не загремели со ступеней. Поэтому лишь мельком поглядывал по сторонам. Но все же заметил в нишах мотки полусгнивших канатов, круглые фонари и какие-то черные сундуки, от которых тянулись вверх странные кожаные веревки.
После полутьмы круглого колодца застекленный фонарный ярус почти ослепил нас. Отсюда, с высоты, солнце еще не казалось слишком низким - это первое, что я заметил.
А второе... Второе - то, что линз не было.
Вернее, они были, но совсем не годились для нашей цели. Это оказались не выпуклые стекла, как мы ожидали. Маячные линзы состояли из множества хрустальных колец - одно внутри другого. Издалека они, наверное, были похожи на ребристые стекла автомобильных фар. К тому же эти кольца наглухо были вделаны в неподвижные металлические рамы - ни повернуть, ни снять.

Мы с недоумением и досадой переглянулись. Братик сказал Валерке без упрека, но очень огорченно:
- Разве ты не знал?
Валерка хмуро ответил:
- Я же не маячный мастер. Я на маяки до сих пор только с воды смотрел...
Мне стало до жути обидно. Неужели всђ зря?
Володька вдруг предложил:
- А если оставить здесь жемчуг и провести к нему громоотвод? Будет гроза, ударит молния...
- Здесь не бывает гроз, - печально сказал Валерка.
Братик зачем-то полез на площадку среди линз, где раньше находилась лампа. Сейчас там торчали два железных рычага. Радужные пятна от хрустальных колец заскользили по рубашке Братика, потом яркий зайчик прыгнул ему на глаза. Братик сощурился, поднял к лицу ладонь и локтем зацепил гибкий рычаг.
Раздался треск, и среди железа проскочила синяя искра.

10

В седьмом классе меня один раз крепко трахнуло разрядом от электрической машины (знаете, такой прозрачный круг с ручкой, щеткой и блестящими шариками). С той поры я нервно отношусь к электричеству.
Я судорожно ухватил Братика за рубашку и рывком выволок его из-за линз. Он удивленно моргал. Володька тоже моргал. А Валерка заметно испугался за братишку.
- Это что же, - сказал я ему. - У вас есть электричество?
Он досадливо покосился на рычаги и хмуро ответил:
- Было... Многое у нас было, да забылось. Теперь снова ищем. - Он опять посмотрел на контакты, на Братика и спросил: - А это... опасно было?
- Смотря какое напряжение, - сказал я и вспомнил кожаные шнуры и черные сундуки в нишах. Это, наверное, кабели и аккумуляторы, с давних пор сохранившие энергию.
На косых железных рычагах были острые клювы, а чуть пониже - деревянные накладки. Видимо, для рук. Я на дрожащих ногах пробрался за линзы и, взявшись за дерево, опять сдвинул контакты. И снова с треском проскочила синяя ломаная искра. Длиной в два сантиметра.
- Это же молния! - воскликнул Володька. - Она зажжет!
Вот как все просто решилось. Мы обрадовались и стали думать, как укрепить жемчужный шарик между клювами контактов.
От пола поднимался медный винт с круглой площадкой - вроде табуретки для пианистов. Видимо, на этой штуке раньше крепился патрон для лампы. Я до отказа поднял площадку. Однако высоты винта не хватило.
Володька и Братик переглянулись. Володька торопливо сказал:
- Надо камень подложить, и чтобы в нем была ямка. Внизу есть такие.
Не успел я ответить, как под Володькиными ногами загудела лестница.
- Осторожнее, ты, летучая обезьяна! - заорал я вслед.
В маячном колодце еще не успокоилось эхо, а Володька уже вылетел из башни на солнечный свет. Мы увидели его с балкончика, который опоясывал "фонарь" маяка.
Недалеко от якоря Володька нашел круглый камень и с натугой поднял его.
- Спускайте веревочку! - крикнул он.

Братик торопливо размотал капроновый шнурок.
- Не хватит, - с сомнением сказал я.
- Хватит, - сказал Братик тоном, очень похожим на Володькин.
И правда, веревочки хватило. В самый раз. Володька крест-накрест обвязал камень и крикнул, чтобы мы тащили.
- Тащим! А ты поднимайся!
- Я подожду. Вдруг еще камень понадобится!
Больше камни не понадобились. Булыжник с ямкой наверху словно специально для нас кто-то приготовил. Когда я положил в ямку жемчужину, клювы рычагов уткнулись прямо в нее.
Я нетерпеливо сдвинул их поближе.
Синяя змейка молнии проскочила раз, другой, опоясав белую горошину. Потом искры заплясали непрерывно. Жемчужина отбросила голубые зайчики, но не зажглась.
- Слабое напряжение, - сказал я.
- Значит, ничего не выйдет? - огорченно спросил Валерка.
- Не знаю. Вот если бы получилась вольтова дуга... Она даже металл плавит.
- А как сделать?
- Если бы графит был... Хотя бы карандашик!
- Может, у Володи есть? - сказал Братик.
Мы вспомнили, что Володька все еще ждет внизу, и бросились на балкон. Володька стоял, задрав голову.
- У тебя есть простой карандашик? - крикнул я.
- Зачем?
- Для контактов!
- Это очень надо?
- До зарезу!
- У меня есть, только он в штормовке остался!
От досады я чуть не плюнул.
- Если надо, я сбегаю! - крикнул Володька.
"Сбегаю"! Будто за газетой в соседний киоск.
- Не валяй дурака! - громко сказал я и обернулся за поддержкой к Валерке. Но штурман Дэн непонятно молчал. А Братик сказал умоляюще:
- Пусть сходит. Это же очень важно...
И сбросил вниз моток веревочки.
- Пошли тогда все вместе, - сказал я.
Валерка хмуро объяснил:
- Вчетвером - это в четыре раза дольше. А время лабиринта на исходе.
Я не понял насчет лабиринта. Понял только, что должен идти кто-то один. Значит, Володька, потому что другие не отыщут в темных кустах штормовку.
- Но он же заблудится!
- Не так уж это сложно, - сказал Валерка и крикнул Володьке: - Когда пойдешь вперед, держи за лунным зайчиком. А обратно...

- А обратно я по веревочке! Как Том Сойер в пещере! - откликнулся Володька.
Я увидел, как он привязал конец веревочки к якорному кольцу.
- Не хватит же! - крикнул я.
- Ой уж!.. - ответил снизу Володька и, разматывая шнурок, исчез среди скал.
Я приготовился ждать и тревожиться. Видимо, Третьей Сказке необходимы и такие минуты... Я стал смотреть, как опускается к морю солнце.
Ждать и тревожиться почти не пришлось. Володька вернулся стремительно. Я не видел, как он появился из-за скал, а сразу услышал гулкий топот на лестнице.
Володька шумно дышал. На нем была штормовка с темными звездочками дождя. От нее пахло сырыми листьями.
В первый миг я от радости чуть не облапил Володьку. Но сдержался и спросил, чтобы скрыть слишком явный восторг:
- Ну, все в порядке?
- Угу... - сказал Володька. - Васек, возьми карандашик.
Братик взял карандашный огрызок и зубами расколол его на продольные половинки. Вынул грифель.
Я вытянул из кеда проводок, служивший шнурком. Валерка палашом соскоблил с проводка изоляцию. Очищенной проволочкой мы примотали к железным клювам графитовые стерженьки.
- Готово? - прошептал Валерка.
- Да. Только отойдите. Надо осторожно.
Я знал, что жемчуг вспыхнет. Он не мог не вспыхнуть. Сама Сказка привела к этому: и старый маяк, и подарок доброго краба, и мысль, что должны мы оставить память о дружбе...
И не зря же Володька шел в одиночку по звездному лабиринту!
Я медленно, почти торжественно сдвинул рычаги, ожидая разряда. Вспыхнул белый огонь! И в этот миг что-то черное хлестко ударило меня по лицу. Я отлетел и грохнулся спиной о железную раму маячной линзы.
Из-под купола крыши с темных перепутанных балок на нас падали с шелестящим шумом громадные летучие мыши!
Или это были не мыши? Странные и страшные существа - безголовые или, может быть, наоборот, состоящие из одной головы. Они походили на мягкие мешки из мокрой кожи - размером с боксерскую грушу. И на каждом мешке было лицо! Отвратительное, но человечье! С осмысленной ненавистью в тусклых желтых глазах. А из щек росли перепончатые крылья!
Откуда они взялись, эти чудовища? Наверное, ждали своего часа, притаившись на балках, а мы не заметили их. Мы же не смотрели вверх, когда пришли сюда, не до того было.
Злобная стая атаковала нас, и было жутко от хлопанья крыльев и мелькания страшных темных лиц. Что-то знакомое уловил я в этих лицах: то ли жестокость маски Хаки Баркариса, то ли злое отчаяние Канцлера, с которым я дрался в поединке...
Братик и Володька вскрикнули, покатились к стеклянной стенке "фонаря". Потом вскочили. Володька сорвал с себя пластинчатый поясок и стал яростно отмахиваться от летучих гадов, придерживая левой рукой штаны. Братик сдернул рубашку и отбивался ею. Мне под руку попался стальной прут, и я с гневной радостью и отвращением почувствовал, как от моих ударов хрустят и ломаются перепончатые крылья.
Но выручил нас, конечно, Валерка. Его тонкий палаш начал рассекать воздух, и несколько "летающих мешков" с отвратительным шмяканьем ударились о каменный пол. Остальные взмыли на балки.
Бой продолжался с полминуты, не больше. Однако мы все дышали тяжело и прерывисто. Очень неожиданным было нападение, и слишком отвратительным показался враг.

Три разрубленных "мешка" на полу вздрагивали мокрой кожей и шевелили крыльями. Я не мог смотреть на их перекошенные умирающие лица.
- Ну и твари, - сказал я, передергивая плечами.
- Крылатые нежити, - сквозь зубы ответил Валерка. - В старину считали, что это души убитых злодеев. Я думал, они давно вымерли. Откуда они...
Отчаянный крик Василька перебил его:
- Жемчуг!!
По слегка наклонному полу прямо к двери катился светлый шарик. Видимо, налетевшие враги сбили его крыльями.
Почему мы не бросились за жемчужиной? Почему оцепенело смотрели, как она убегает от нас? Бывает так: видишь, как что-то падает, а подхватить не можешь, замираешь...
Лишь когда жемчужина исчезла в дверном проеме, и мы услышали несколько звякающих ударов по ступенькам, оцепенение прошло. Мы бросились на лестницу...
Искали мы долго и отчаянно. На ступеньках, в нишах, на полу первого этажа. Прощупали каждую щель. Когда солнце ушло за горизонт и лучи его, пробивавшиеся в башню, погасли, мы раздули на берегу остатки костра и сделали из веток факелы. Но и огонь не помог.
По правде говоря, мы с Валеркой понимали с самого начала, что не найдем жемчужину. Такой крошечный шарик в громадном каменном колодце с закоулками и щелями... Но Володька и Братик, странно переглядываясь, упрямо обшаривали щели между каменными плитами. Наконец все ветки сгорели.
Мы вышли на воздух.
Над морем горел желтый закат. Мы стояли у якоря и смотрели на это ясное свечение. У Василька и Володьки лица стали смугло-золотистыми и совсем одинаковыми. Одинаково строгими и хмурыми.
- Ну ничего, - заговорил Валерка. - Не плакать же теперь. Ладно, ребята, все равно что-то было...
"Что-то было, - подумал я. - Но наверное, ничего уже не будет. Грустная Сказка идет к концу".
И, словно отвечая мне, Валерка сказал:
- Нам пора.
- Искупаемся напоследок, - попросил я и увидел благодарные глаза Володьки и Братика.
- Но у нас мало времени. Скоро лабиринт исчезнет, - откликнулся Валерка.
- Откуда ты знаешь? - как-то капризно спросил Володька.
- Чувствую. Я же сам его строил.
- Мы только окунемся, - жалобно попросил Братик.
- Давайте, - коротко сказал Валерка.
Он бросил у якоря куртку, Володька швырнул на нее штормовку, и мы побежали к морю.
У самой воды я оглянулся. Закат отражался в стеклах маячного фонаря, и они горели, словно маяк все-таки зажегся.

11

Волны были теперь янтарными и стали еще теплее и ласковее. Они будто смыли с меня горечь неудачи. По крайней мере, когда я выбрался на песок, то прежней досады не чувствовал.
Но наступали минуты, о которых я боялся думать.

Я машинально натягивал матроску и думал о странной природе человеческих привязанностей. Ну кто мне эти двое ребят? Ведь не братья. И даже давними друзьями не назовешь. Что же так связало меня с ними? То, что они из другого мира? Чушь какая! Да если бы они оказались мальчишками с соседней улицы, я был бы самым счастливым на свете! Может быть, дело в том, что мы рисковали друг для друга? Но это бывало со мной и раньше. В кавказском походе мы с приятелем выволокли из ледяного потока двух парней. Ну и что? Теперь только под Новый год открытками обмениваемся. А Валерка и Братик... Почему же сердце останавливается, как подумаю, что сейчас разойдемся?
Если вспомнить, мы и знакомы-то в общей сложности не больше трех дней. А Володька с Васильком - те лишь сегодня увиделись. И вот прикипели друг к другу.
Я посмотрел на них. Братик помогал Володьке застегнуть хитрую пряжку блестящего пояска, и они о чем-то шептались. Быстро и деловито. Они словно не собирались прощаться. Они вели себя как два одноклассника, которые договариваются завтра пойти в кино.
Может быть, не почувствовали еще до конца, что сейчас расстанутся навсегда? Или не подавали виду?
Они же крепкие ребята...
Валерка тоже смотрел на Василька и Володьку. Я вдруг вспомнил, что сегодня впервые узнал его настоящее имя.
- Дэни... - тихо сказал я.
Валерка обернулся. У него были ласковые глаза, и он хотел сказать что-то хорошее.
И вдруг он вздрогнул. Поднял голову, будто услыхал далекий сигнал.
- Время убегает.
Мы начали торопливо зашнуровывать кеды.
- Скорее, - нетерпеливо попросил Валерка.
Мы бросили шнуровать и торопливо зашагали к маяку.
- Еще скорее надо, - уже с открытой тревогой сказал Валерка.
Володька и Братик переглянулись.
- Тогда побежим! - предложил Володька, и мы рванули вверх по склону.
Но Володька вдруг ойкнул и ткнулся в траву.
Я подскочил.
- За камень зацепился, - сказал Володька, глядя на свой локоть. - Вот...
Кожа была содрана, по руке текли темные струйки.
Я скинул матроску, зубами рванул нижний шов, с треском отодрал от подола узкую ленту, смутно вспоминая, что однажды так уже было. Начал заматывать Володькину ссадину. Валерка стоял рядом. Я чувствовал, что все жилки звенят у него от страшного нетерпеливого беспокойства. Но что я мог сделать, если у Володьки кровь?
Я затянул узел.
- Бежим!
Володька вскочил и снова сел.
- Нога, - хмуро сказал он. - Кажется, подвернулась.
Я подхватил его на руки. Бежать мы теперь не могли, но я торопился изо всех сил.
Был уже виден вход в лабиринт. Скорее! Скорее же!..

У входа словно размыло края. Скалы как бы растеклись, и щель заплыла, исчезла. Упругий толчок воздуха остановил нас. Качнулась земля, контуры камней и маяка стали размытыми, пространство сдвинулось, и... вместо скал и якоря я увидел каменную насыпь, поросшую редкими кустами, а башня исчезла.
- Что это? - растерянно спросил я.
- Эхо времени. Волна, - как-то устало сказал Валерка и сел на валун, поставив палаш между колен. У него был вид человека, который опоздал на последний пароход и знает, что сейчас торопиться бесполезно.
Я опустил Володьку, и он довольно прочно встал на больную ногу.
А Василек... Он глянул на Володьку, потом подошел к брату, сел на корточки, положил подбородок на Валеркино колено.
- Ну, ты чего, Дэни, - сказал он ласково и немного виновато. - Ты не горюй, у нас же есть лодка. Корабль без тебя не уйдет. При хорошем ветре мы доберемся до Гавани за трое суток... А там переход...
В первый момент я обрадовался: значит, ничего страшного не случилось! Но тут же чуть не взвыл от отчаяния:
- В Гавани же нет лабиринта! Значит, я в таком виде явлюсь домой?
Братик тихонько засмеялся:
- Да нет, это обратный переход. Там все просто.
Я облегченно вздохнул. А Володька заметил:
- Я бы на твоем месте только радовался, если бы таким вернулся. По крайней мере, сам на себя похож.
- Ага, - сказал я. - И Августа Кузьминична тоже бы радовалась. Подумать только: зав литературной частью в матроске и шортиках...
- А чем плохо? У вас же детский театр. По-моему, директорша была бы довольна.
- А Варя? - спросил я. - Она тоже была бы довольна?
Володька подумал и не без ехидства заметил, что с Варей, конечно, сложнее.
Мы уже шутили. А что? Выход был найден, расставание отодвинулось на несколько дней, и эти дни обещали новые приключения. Конечно, будет очень трудно в открытом море на маленькой лодке, но зато мы вместе!
- Дэни, ну ты чего молчишь? - опять обратился к брату Василек. - Мы напечем ракушек для провизии. Для пресной воды есть горшок. Если понемножку пить, то хватит. Да мы с тобой можем и морскую...
- Я тоже могу... - вставил Володька.
Штурман Дэн шевельнулся и отложил палаш.
- Вы разве не понимаете? - спросил он угрюмо. - Откуда здесь лодка? Вы не знаете, что такое эхо времени?
Мы с Володькой не знали. Братик, видимо, тоже. И ответом Валерке было наше испуганное молчание.
- Нас волна от лабиринта закинула неизвестно куда, - сказал Валерка. - На тысячи лет назад или вперед. Смотрите, нет ни якоря, ни маяка. Даже скалы другие...
Володька торопливо шагнул ко мне и прижался забинтованным локтем к моему боку...
Потом сошлись мы все четверо в молчаливый кружок и сели на камни среди травы. Отчаяние часто бывает молчаливым.
Закат светил долго, но вдруг как-то сразу догорел, и наступила темно-синяя ночь. Без луны. Зато высыпали звезды, видимо-невидимо. И очень яркие, и не очень. Одни казались совсем близкими, а другие горели в непостижимой дали. Через все небо протянулся изумительно светлый Млечный Путь. Сгустки звездной пыли словно клубились в космической глубине. Но это был чужой Млечный Путь и незнакомые созвездия.

Боже мой, как мне захотелось под хмурое ночное небо, на улицу дачного поселка, где шелестит в листьях дождик, пахнет сырой травой, а за деревьями, вдали, глухо вскрикивают электрички... Но не было туда пути. А если и был, мы его не знали. Валерка сказал, что нельзя построить второй лабиринт.
При свете звезд мы различали друг друга. Никто не шевелился. Братик положил голову на колени Валерке и, казалось, задремал. Володька сидел, обняв себя за плечи, и смотрел в землю.
Вдруг он ударил кулаками по коленям и с тоской сказал:
- Ну, дурак я, дурак. Всђ из-за меня.
- Ты же не виноват, что споткнулся, - сказал я.
- Да виноват же! - со слезами в голосе крикнул Володька. - Я нарочно упал! Я время тянул.
Не поднимая головы, Братик прошептал:
- Мы оба виноваты. Мы хотели, чтобы на лодке. Чтобы еще вместе...
- Я догадался, - сказал Валерка.
- Теперь вы нас никогда не простите, - бесцветным от отчаяния голосом произнес Володька.
- Простим, - сказал Валерка.
Мы еще помолчали, потом Братик поднял голову и спросил:
- Что же теперь делать?
- Думать о ночлеге, - спокойно и очень по-взрослому ответил штурман Дэн. - Ночью будет свежо. Соберите побольше сухой травы и веток, мы устроим гнездо.
Братик и Володька вскочили.
- Далеко не отходите, - предупредил я.
Володька спросил:
- Можно, я возьму саблю? Ветки рубить.
Валерка вынул из ножен и отдал ему палаш.
- Только осторожнее, - сказал я.
Они отошли за камни, но мы слышали их приглушенные голоса и удары клинка по твердым сучьям.
Валерка спросил сбивчиво и нерешительно:
- Послушай... вот если бы я... ну, если бы со мной что-то случилось... совсем... Вы бы взяли к себе Василька?
- Что за чушь тебе в голову лезет! - сердито сказал я.
- Все-таки скажи. Ну, если бы...
- О чем ты говоришь! - возмутился я. - Неужели бы оставили?.. Только... Он сам захотел бы? Наша Земля ему чужая.
Валерка покачал головой:
- Не чужая, раз вы там. Кроме вас, у него никого нет.
- А ты?
Валерка сел ко мне вплотную и вполголоса произнес:
- Я неправду говорил. Лабиринт построить можно... Только никто не строил его трижды.

- А зачем трижды? У тебя он будет второй...
При рассеянном звездном свете я заметил Валеркину улыбку, невеселую и короткую.
- Это вроде поговорки, - объяснил он. - Трижды никто не строил, потому что второй лабиринт отнимает жизнь у строителя.
- Почему, Валерка?
- Ну, это трудно объяснить. Ты видел огонек на клинке? В нем сгорают все силы... Да мне даже не страшно, только обидно...
Я вспомнил, как леденела Валеркина рука.
- А если взяться всем?
- Не поможет. Первый все равно умрет... Это же лабиринт.
- Ну и к чертям его тогда!
- А как быть?
- Не знаю. Что-нибудь придумаем.
Он поднялся, встал у меня за спиной, положил мне на плечи ладони.
- Сережа, что мы придумаем? Нас закинуло неизвестно в какие времена. Только лабиринт еще может спасти вас.
Он так и сказал - "вас".
Я сбросил с плеч его руки:
- Дудки, Светлый штурман! Этот номер не пройдет!
- Да перестань, - досадливо сказал он. - Ты же знаешь, что иногда это необходимо. Ты же сам хотел разрубить веревку.
Оказывается, он знал!
- Ну, хотел... Я надеялся, что, может быть, спасусь. Да и выхода не было.
- А сейчас есть выход?
Я промолчал.
- Подумай о тех, кто остался там, у вас.
Это был нечестный прием. Я подумал за себя и за Володьку и... Конечно, я не собирался соглашаться с Валеркой, но в моей твердости появилась трещинка.
- Братик умрет без тебя, - сказал я.
- Не умрет, если будет с вами.
Сзади раздался громкий шелест. Мы оглянулись. Это незаметно подошел Володька и бросил охапку травы.
- Беседуете... - непонятно сказал Володька.
- Где Василек? - с тревогой спросил Валерка.
- Сейчас придет... А сабля у тебя острая. Ж-жик - и нет куста.
- Хороший клинок, - со скрытым беспокойством откликнулся Валерка. - Он где? Не потеряли?
- Вот он. - Володька поднял с земли палаш. - А без него ты мог бы построить лабиринт?
- Без него не мог бы. Давай сюда...
- Сейчас... - Володька сделал шаг назад. - Тут где-то была щель в камне... Ага!

Клинок звякнул о валун. Володька замер на миг, потом рванулся назад и навзничь упал в траву. Раздался короткий звук лопнувшей стали.
Мы подскочили к Володьке, а с другой стороны, роняя ветки, подлетел испуганный Братик.
Володька лежал на спине, прижимая к груди обломок палаша.
- Ты с ума сошел! - заорал Валерка.
Володька неторопливо встал и отбросил обломок.
- Это ты сошел с ума, - сердито сказал он. - Я же слышал... Ишь чего задумал!
Валерка сразу притих и опустил руки.
- Ну и дурак, - сказал он совсем по-мальчишечьи. - Ну и будем сидеть здесь всю жизнь.
- Не будем сидеть, - негромко, но твердо возразил мой Володька. - Мы пойдем. Что-то все равно должно случиться. А чтобы случилось, надо идти.

12

Мы шли.
Сначала под ногами были мелкие камни, а у колен качались пушистые метелки на тонких стеблях. Потом вышли мы на твердую плоскость. Свет Млечного Пути стал еще ярче, и видно было на сотню шагов. Я разглядел шестиугольные каменные плиты, ими оказалась покрыта широкая полоса земли. Она прямой лентой уходила к звездному горизонту.
- Смотри, Дэни, дорога, - сказал Братик и взял Валерку за руку. Другую руку он протянул Володьке, а Володька крепко сцепил свои пальцы с моими. Мы тесной шеренгой зашагали по гранитным плитам. В непонятном тихом мире, в неизвестном времени, не зная куда...
Справа мерцал океан, слева и впереди терялась в ночи каменистая равнина. Отдаленно шумели волны. Ветра не было. От нагретого за день гранита поднимался теплый воздух. Идти было легко, прямой ровный путь слегка убаюкивал, успокаивал.
- Хорошая дорога, - сказал я. - Здорово строили ваши древние мастера.
- Это не древние, - отозвался Валерка. - Это, наверное, наоборот... Я смотрю на звезды, они сдвинулись так, как должны стоять в далеком будущем...
Володька слегка сбил шаг.
Я спросил:
- Но если сейчас... другое время, то почему всђ по-прежнему? Пустой остров.
- Он же далекий. Заброшенный...
- Но на планете, наверное, все не так. Ты не хочешь... в это будущее?
- Не хочу, - тихо ответил Валерка. - Я для него ничего не сделал еще...
- Дэни, - вдруг сказал Володька хмуро и незнакомо. - Если вернетесь, вы там постарайтесь, чтобы не было у вас такого будущего.
- Какого? - тихо, но с тревогой спросил вместо Валерки Братик.
- Вот такого... - Володька мотнул головой. - Зачем вам будущее с военными самолетами? Это же взлетная полоса...
Мы шли молча, уже иначе глядя на гранитные шестиугольники. Из щелей росли кустики и трава.
- Все уже заброшено, - сказал я.
Володька все так же хмуро ответил:
- А пока не забросили, сколько было крови...

Туп-туп, туп-туп, - мягко стучали наши шаги, и казалось, что вся планета пуста. Может быть, в самом деле пуста?
Неужели все оказалось напрасным? Зря погибли барабанщики, зря дрался я с Канцлером?
- Но почему военные? - нерешительно спросил Валерка. - Может быть, просто самолеты? Обыкновенные самолеты...
Володька глотнул и сказал:
- У меня папа был военный летчик... Он меня брал один раз на аэродром, семь лет назад. Я маленький был, но помню: кругом степь и ничего нет, только бетонная полоса, почти такая же...
А я-то думал, что все знаю про Володьку. Они с матерью про отца никогда не говорили, и я считал, что Володька всю жизнь рос без него.
- Ты никогда не рассказывал... Он в самолете погиб?
- В машине, - тихо сказал Володька. - Они с братом ехали вдоль полосы, а на взлете взорвался истребитель. Ну и осколком в бензобак... Машина тоже взорвалась, их обоих и убило сразу.
- Брат тоже был летчиком? - спросил я.
- С моим братом, с Васькой. Мы же были близнецы... Меня тогда в наказание за что-то дома оставили, а он с папой поехал...
Туп-туп, туп-туп, - глухо ударяли наши кеды по взлетной полосе. И беспощадно ярким светом горели звезды. Между ними то и дело вспыхивали серебряные стрелки метеоритов.
- Так вы постарайтесь... - опять сказал Володька.
- Если вернемся, - сказал штурман Дэн.
- Для этого надо вернуться, Дэни, - сказал Братик.
- Надо. А как? Между прочим, не я сломал клинок...
- Надо всем вернуться, - тихо и упрямо отозвался Володька. - Ты же не знаешь... Может быть, все сделалось не так оттого, что ты не ушел в плавание. Надо вернуться и пойти.
- Ну, придумай, как... - со сдержанной досадой откликнулся штурман Дэн.
- Я думаю, - с непонятной усмешкой сказал мой Володька.
Мы прошли уже несколько километров, а полоса не кончалась: видимо, для здешних самолетов был нужен очень длинный разбег. Что нас ждет, когда оборвется эта дорога? Самолеты в конце полосы взмывают в небо. А что будет с нами?
Я надеялся на какое-то чудо: вдруг неведомые силы пространства и времени унесут нас на дождливую улицу дачного поселка! Это было бы самое хорошее. Но за этим хорошим пришло бы и самое горькое: прощание с Валеркой и Братиком.
- Валерка... - позвал я.
- Что?
А я просто так окликнул. Чтобы голос его услышать.
- Неужели ты знаешь, как должны стоять звезды через тысячи лет? - спросил я.
- Конечно, - немного удивленно сказал Валерка. - Любой штурман знает... Вон смотрите, впереди двенадцать звезд, прямо перед нами. Это созвездие Краба. Раньше оно было сплюснуто, будто краб присел, а сейчас он поднялся.
В самом деле, контур созвездия напоминал громадного краба. Володька тоже это увидел:
- Смотрите, он поднял клешни!

Братик с улыбкой сказал:
- Не бойся, этот краб не кусается.
- А я и того не боялся. Только сначала... А как вы думаете, тот краб обиделся на меня?
- Ну что ты! - сказал Братик.
- Хорошо, что не обиделся! - обрадовался Володька.
Он оторвался от нас и стал уходить вперед. Скоро он обогнал нас шагов на десять. Как белая бабочка, мелькала на его локте повязка.
- Ты почему ушел? - окликнул я.
- Не мешайте, я стихи сочиняю, - знакомым полушутливым тоном отозвался Володька.
- Самое время, - заметил Валерка.
Братик негромко рассмеялся.
А я не поверил Володьке. Догнал его.
- Володька... Ты почему никогда не говорил про отца и брата?
Он помолчал и скованно сказал:
- Ты не обижайся.
- Да что ты, я не обижаюсь. Но... почему?
- Я боялся.
- Чего?
- Ну... ты мог подумать, что я с тобой подружился, потому что мне отца не хватает. Мама так один раз сказала. А я не потому... Мне просто хорошо было, что ты такой...
- И мне тоже... - вдруг сказал сзади Братик.
У меня даже в горле заскребло.
Володька быстро глянул на меня сбоку и прошептал:
- В прошлом году, помнишь, ты мне сказал одну вещь? Что, если чего-нибудь сильно захотеть, обязательно добьешься... Мы тогда еще купаться шли, помнишь?
Я кивнул, я помнил.
- Ну вот... А я чепуху ответил. Про то, что муху в мыльный пузырь не загонишь... Я глупый был, не сердись...
- Да я и тогда не сердился! Почему ты это вспомнил?
Володька со вздохом сказал непонятно:
- Потому что полоса кончилась.
Полоса неожиданно оборвалась, и ничего нового не было впереди. Все те же кусты, камни да трава. Но на последней плите, на самом ее краю - то ли как награда за наш долгий путь, то ли как насмешка - светился голубым огоньком шарик вечного жемчуга.
Столько всего случилось перед этим, что мы сейчас даже не удивились. Мы сели на корточки, и я взял шарик в ладонь. Он был теплый, почти горячий, словно совсем недавно упал с неба.
- Это наша? Или это другая жемчужина? - спросил Братик.
- Не важно, - задумчиво сказал Володька. - Раз она есть, мы должны сделать, что хотели.

- У нас нет огня, - возразил Валерка.
- Столько звезд и нет огня? - усмехнулся Володька.
- При чем здесь звезды? - спросил я.
- Потому что жемчужина - тоже звезда... Только нужны лук и стрела. Звезды надо зажигать на высоте.
Братик молча побежал к темным кустам. Он все понимал быстрее нас. Мы услыхали треск и шелест. Через минуту Братик вернулся, принес тонкий длинный сук и прямую, как тростинка, ветку.
- То, что надо, - заметил Володька.
Мы с Валеркой не расспрашивали и не мешали. Володька твердо знал, что делает. Может быть, сейчас была у власти его собственная Сказка.
Он зубами расщепил ветку-стрелку, вложил в развилку жемчужину. Зубами же сделал на другом конце зарубку. Деловито сплюнул и сказал:
- Тетива нужна.
- А веревочка? - вспомнил я. - Она где?
Володька ответил не сразу, будто удивился моим словам. Потом досадливо хмыкнул:
- Веревочка... Там же, где штормовка и куртка. И якорь, и маяк. Где они?.. Веревочку вспомнили. За нее никто не заругает, а за штормовку от мамы влетит.
"От мамы влетит"! Как будто до мамы всего полчаса на электричке.
Все еще ворча, Володька размотал на локте бинт, скрутил жгутом. Они с Братиком согнули сук и привязали жгут к его концам. Володька наложил на тетиву стрелу с жемчугом.
- Ну, загадай, чтобы выдержала, - шепотом сказал он Братику. Тот кивнул.
- Выдержит, - успокоил я. - Вон какой жгут.
Братик и Володька неожиданно фыркнули. Володька заметил с сожалением:
- Это у него от взрослых времен. Взрослые чудовищно бестолковы.
Я, честное слово, чуть его не треснул! Ну что это такое? Дома насмешничает - это пускай, но тут... Или совсем не понимает, где мы и что с нами?
Но Володька уже стал серьезным.
- Только не смейтесь, - попросил он.
Как будто нам было до смеха!
Володька медленно поднял и плавно растянул свой лук.
- Что, Васек? Стреляем?
- Давай! - звонко сказал Братик.
Хлопнула тетива. Мы взглянули вверх, но, конечно, не увидели стрелу. А Володька в это время проговорил торопливо, но отчетливо:
Житель моря, старый краб, У тебя есть звездный брат. Попроси его помочь Разорвать чужую ночь!
Он поспешно передохнул, словно собираясь говорить дальше, и в эту секунду по глазам ударила вспышка.
Золотой шар загорелся над нами, озарив землю ярким, почти солнечным светом. Я зажмурился и услышал, как рядом смеются Братик и Володька. Смеются, будто не грозят нам больше никакие беды.

Я открыл глаза и увидел, что шар уменьшается. Но он не угасал, он уходил в высоту. Быстро улетал к звездам и скоро сам стал как яркая звезда. А еще через несколько мгновений затерялся среди звездных россыпей, которые стали бледнеть на странно посветлевшем небе.
Володька тихо сказал:
- Улетела наша звездочка, не разглядеть.
- В свои приборы я бы разглядел, - откликнулся Валерка.
- Ну, значит, разглядишь, - неожиданно весело пообещал Володька.
И только тогда я сообразил, что нет ни острова, ни взлетной полосы. Мы стояли среди камней над обрывом, недалеко от места, где я сорвался. Небо светлым было от луны. Она по-прежнему освещала белые домики Гавани, а у набережной я различил Валеркин корабль.

13

Братик сказал Валерке:
- Видишь, Дэни, мы дома. А ты не верил.
- И сейчас почти не верю, - ответил Валерка. И не обрадованно даже ответил, а скорее утомленно. - Как это случилось, не пойму.
- Просто сказали вовремя нужные слова, - то ли шутя, то ли серьезно объяснил Володька.
- Ну, может быть, - рассеянно проговорил Валерка. Это он Володьке сказал, а смотрел на меня. Внимательно и неотрывно.
- Ты что, Валерка?
- Подожди, не двигайся, - попросил он.
- Почему?
- Ну, пожалуйста... Я хочу запомнить тебя таким.
Вот оно что. Уходит Сказка.
- Значит, конец? - спросил я одними губами.
- Да, - беззвучно сказал он. И спросил погромче: - Хочешь взять что-нибудь на память?
- А можно? Не исчезнет при переходе?
Он чуть-чуть улыбнулся:
- Если будешь держать в руках. Держи крепче - пронесешь.
Я торопливо скинул через голову матроску и свернул в тугой узелок.
Валерка кивнул. Посмотрел на луну, на море. Виновато сказал:
- Теперь надо идти.
И он шагнул к тропинке.
- Дэни, - окликнул я. - Постой... Мы всђ сделали как надо? Не будем ни о чем жалеть?
Валерка обернулся.
- Всђ, - сказал он. - Всђ, что могли за один день. Звезда горит над островом, она лучше маяка. Штурманы не будут больше огибать Каменный барьер... А остальное... Что ж, будем делать каждый у себя. Ты же знаешь, дел хватит на всю жизнь.
- Тогда идем, - сказал я и шагнул за Валеркой.
Несколько секунд я чувствовал, как мне гладит голые плечи ласковый ветер Валеркиной планеты. А потом ощутил на себя плащ, сапоги и всю прежнюю амуницию. И осталась у меня от детства только свернутая в узелок матроска. Я вздохнул и сунул ее в просторный карман плаща.

Мы подошли к началу улицы, где стояли глухие длинные дома. Остановились.
- Всђ, - сказал Валерка.
Значит, в самом деле уже всђ? Насовсем?
Василек растерянно как-то посмотрел на старшего брата, на меня. Подошел ко мне и неловко прижался к моему рукаву. Потом быстро взял за обе руки Володьку и отвел в сторону.
Я взглянул на Валерку.
- Что ж, прощай, - тихо сказал Валерка. Прикусил нижнюю губу, посмотрел мне в лицо. Тоска была у него в глазах.
- Прощай, - с трудом сказал я.
Он шагнул вплотную и лбом прислонился к моему плечу. Я неловко обнял его.
Прощай, Валерка. Теперь в самом деле прощай. Видимо, законы Сказки нерушимы. Три раза встречаются люди, и третья встреча - последняя. Остается сжать зубы, чтобы не заплакать, и разойтись.
Я глянул поверх Валеркиного плеча и увидел Братика и Володьку. Они держали друг друга за локти и молчали. Потом разом опустили руки и стали медленно отступать друг от друга. Валерка словно почувствовал это. Оторвался от меня и тоже стал отходить. Спиной вперед. И как-то само собой получилось, что Братик оказался рядом с ним, а Володька рядом со мной.
И мы расходились, расходились, не отрывая глаз друг от друга...
Потом, как при первом расставании в Северо-Подольске, почувствовал я, что Валерку и Братика отделила от меня прозрачная, но глухая стена.
Я смотрел на уходящих друзей не отрываясь. За ними сияло лунное пространство. Валерка теперь казался черным тонким силуэтом. А Братик вдруг попал в поток лучей и словно вспыхнул серебристым светом: в его растрепанных волосах, в каждой шелковинке его рубашки, на незаметных волосках рук и ног загорелись голубоватые искры. Словно кто-то кинул в него горстями светящуюся пыль...
Чтобы так и запомнилось все, я закрыл на секунду глаза. А когда открыл, Валерки и Братика не было. Круглая луна катилась за дождевые облака, и голубой мир Валеркиной планеты угасал. Я отвернулся.
- Пойдем, - прошептал Володька.
Он дал мне теплую свою ладошку, и мы пошли не оглядываясь. Сначала по улицам. Потом мимо плетня с железным шиповником, мимо темных дач и мокрых берез. К станции.
Дождь перестал, но воздух был зябкий. Я накинул на Володьку край плаща.
На платформе все так же одиноко горел фонарь. Я посмотрел на Володьку. У него было непонятное лицо: хмурое, но не очень печальное. Он словно тревожился о чем-то и чего-то ждал. А может быть, просто крепился, чтобы не показать печаль. Он глянул на меня снизу вверх, и брови у него разошлись.
- Ну, ты чего? Ты держись, ладно?
Я заставил себя улыбнуться и кивнул.
...Потом был вагон электрички с его яркими лампами и лаково-черной ночью за окном. Тоска не отпускала меня. И под железное грохотанье колес я думал, что все это несправедливо. Нельзя, чтобы люди расставались без надежды встретиться. Если это было по правде, если есть она, Валеркина планета, то должен же быть способ не терять друг друга! А если это сказка, на кой черт она нужна, такая жестокая!
И тут я понял, что вру сам себе. Эта сказка была нужна. Разве лучше, если бы я не встретил Валерку и Братика совсем? Нет! Несмотря на всю горечь и тоску, я счастлив. Потому что Валерка и Братик есть. Все равно есть!
Тоска пройдет, сказал я себе, а память останется. Может быть, с грустью, но уже без боли мы будем вспоминать все, что случилось. С печалью и с радостью одновременно. Я и Володька...

Володька приткнулся у меня под боком. Вдоль вагона дуло. Володька свернулся на сиденье калачиком, натянул на ноги полу моего плаща и тихо дышал. Мне показалось, что он дремлет, и я хотел укрыть его получше. Но когда я посмотрел на него, увидел тревожно распахнутые глаза.
...Домой мы добрались на случайном такси. Была глубокая ночь.
- У меня переночуешь? - спросил я.
Володька покачал головой:
- Дома.
Я понял его. Ему нужно было остаться одному со своей печалью и тревогой. Чтобы успокоилась душа. Может быть, ему захочется плакать, а это лучше делать, когда один...
Но меня по-прежнему беспокоило его лицо. В глазах у Володьки была не только грусть, а еще какое-то странное ожидание.
- Володька... ты боишься чего-то?
- Ну что ты... - сказал он серьезно. Сжал мой локоть и ушел к себе.
Я постоял перед закрывшейся дверью. Потом подумал: мало ли какие глаза могут быть у человека, который проник в неведомый мир, нашел и потерял друга...

ЭПИЛОГ

До утра мне снился Океан: его ровный накат на плоские пески Желтого острова. Сначала были синие волны под ярким солнцем, затем они стали янтарно-прозрачными под ясным закатом, а дальше - темными, с россыпью бликов от яркой луны. У раскиданных по берегу камней волны разбивались и разбрасывали брызги.
Вдруг эти брызги стали стекленеть на лету и со звоном ударяться в распахнутые створки моего окна.
Я открыл глаза и успел заметить, как вверх ускользнула сверкающая стеклянная пробка. А может быть, мне показалось...
Было ясное утро. Голубело небо, ярко желтел под солнцем угол соседнего дома. Качал листьями куст рябины, и на его верхушке краснели кисти ягод (внизу их уже оборвали).
Сразу стало понятно, что последние дни августа решили подарить нам тепло: за окном была не осень, как вчера, а яркое позднее лето. Утро в окне было как солнечный пейзаж в раме.
И вдруг сверху, из-за оконного карниза, медленно опустились и закачались на фоне этого пейзажа четыре ноги.
Это были абсолютно одинаковые ноги. По крайней мере, попарно одинаковые. В одинаково потрепанных кедах, зашнурованных одним и тем же лентяйским способом - лишь до половины. С одинаковым загаром и царапинами...
Будь одна пара ног, я сразу бы понял, что спускается Володька. Я даже помигал: не двоится ли в глазах? Нет. Но в чем же дело?
Володька всегда ревниво охранял свое право на "парашют" (не потому, что жадный, а потому, что "парашют" приземлялся прямо под наше с Варей окно). Пользоваться не позволял никому, а катал иногда только Женьку.
Значит, Женька неожиданно вернулась?
Но она, хотя и бегала порой в мальчишечьих кедах, шнуровала их аккуратно, и размер у нее был поменьше.
Тогда...
Вот еще в чем одинаковость - на всех четырех кедах серебристо блестели редкие рыбьи чешуйки.
Вздрогнул я и хотел вскочить, но тут же понял: сон это. И, печально улыбнувшись такому сну, стал смотреть спокойнее.

Мой взгляд, направленный в окно, скользил над чем-то белым и синим.
Я на миг опустил глаза и увидел на спинке стула маленькую матроску. Я же сам вчера вынул ее из кармана плаща!
Сердце ухнуло куда-то, и я рванулся к окну.
Четыре ноги плавно опустились, в окне появилась шина от самосвала. В ней, как в раме круглого портрета, сидели, прижавшись плечами, Володька и Братик.
Володька улыбался широко и жизнерадостно, а Братик робко, как гость, явившийся без приглашения.
В этот миг я словно бы разделился на двух человек. Внутри меня ожил двенадцатилетний Сережка, который завопил от восторга и потянулся навстречу друзьям. А взрослый Сергей Витальевич (который был снаружи) повел себя по-идиотски. Видимо, от полного ошеломления он сказал голосом строгого завуча:
- Как это понимать?
Василек нерешительно посмотрел на Володьку и прошептал:
- Я же говорил: попадет.
Володька пренебрежительно двинул плечом. Это короткое шевеление заменило длинную фразу: "Не видишь разве, что он просто так, для порядка, потому что считает себя очень большим и серьезным?"
А мне Володька деловито объяснил:
- Понимаешь, мы решили: пускай Васек поживет у нас, пока штурман плавает...
Мальчишка внутри у меня заплясал, но я опять подумал: "Сон это..." И спросил подозрительно:
- А Валерка знает? Он согласен?
Братик тихо сказал:
- Он ведь уже уплыл...
А Володька добавил:
- Мы ему не говорили, потому что не знали: получится ли у нас... Мы пошлем ему говорящую раковину.
Кажется, вид у меня оставался недоуменным и озабоченным, и Володька продолжил разговор:
- А чего? С мамой я договорюсь. Учебники будут одни на двоих. Школьные формы у меня две - новая и старая. Я возьму старые штаны и новую куртку, а Васек - наоборот. Или я наоборот...
- Вы умные люди... или наоборот? - растерянно сказал я. - Кто запишет в школу человека без документов?
Володька глянул на меня как на занудного спорщика:
- У тебя же в гороно все начальство знакомое.
Он был прав. И маленький Сережка, танцевавший внутри меня, хотел уже пройтись колесом. Но вдруг и его и меня словно обдало холодом! Потому что не могло быть того, что сейчас было! Ведь вчера мы распрощались навсегда!
- Слушайте, а это... планеты? Они же расходятся!
Наверное, у меня было очень испуганное лицо. Василек опять улыбнулся виновато, а Володька снисходительно сообщил:
- Да никуда они не разойдутся. Я же не отвязал веревочку.
- Что? - по инерции спросил я и посмотрел вверх. Шина висела на толстом размочаленном канате.

Володька вздохнул и объяснил:
- Так уж получилось. Я когда вышел из лабиринта на нашей стороне, привязал ее. Ну, чтобы на обратном пути не сматывать. Мотать-то долго, а по натянутой я обратно, как трамвай по проводу, - ж-ж-ж...
- А к чему привязал? - глупо спросил я.
Он сказал с невинной улыбкой милого мальчика:
- К шиповнику...
Все стало ясно.
Якорь, намертво вросший в планету, и железный шиповник с корнями до центра Земли. И между ними - белый шнурок с хитрыми Володькиными узелками. Двадцатиметровая веревочка - бесконечная, как Вселенная, и вечная, как пламя нашего жемчуга. Она прошила завихрения загадочных миров, тонкая, слабенькая на вид. Как насмешка над всеми законами пространства и времени... Выдержит? Не поддастся чудовищной силе разбегающихся звезд?
Выдержит, понял я. Ведь у нас теперь есть общая звезда. Мы сами зажгли ее над пустынным островом. И поэтому веревочка связала наши планеты.
Веревочка. Ни порвать, ни развязать. Что может быть проще и прочнее?
Мой маленький Сережка с радостным воем встал на голову. А дурак Сергей Витальевич поморгал, и все же произнес нерешительно:
- Заговорщики... Вам не кажется, что это космическое хулиганство?
- Ой уж... - сказал Братик негромко, но с явно Володькиной интонацией.
А Володька насмешливо спросил:
- Что космическое хулиганство? Веревочка? Скажи кому - засмеют.
Тогда засмеялся я. Засмеялся, отбросив сомнения и страхи и поверив наконец, что это не сон. Засмеялся, до конца отдавшись радости. Я протянул к ним руки:
- Лезьте сюда, обормоты.
Они радостно качнули шину, забросили на подоконник исцарапанные шиповником ноги, а я ухватил их за рубашки...
В это время со двора донесся оглушительный вой. Какая-то смесь аварийной сирены и коллективного рева в детских яслях. Мы подскочили как от взрыва.
Под нашим окном, у стены, гневно распушив хвосты и вздыбив шерсть на выгнутых спинах, мерили друг друга негодующими взглядами два апельсиновых кота. Митька и Рыжик. Они устрашающе орали, готовясь сцепиться в смертельном поединке.
...Впрочем, к середине дня коты подружились и вдвоем отлупили соседского самонадеянного дога по имени Помпей.
1977 г.
Владислав Крапивин. ГОЛУБЯТНЯ В ОРЕХОВЕ
OCR by Ksu Datch
ЧЕРНЫЕ ЗЕРКАЛА КРИСТАЛЛА
Предисловие
Так лови свое слово, чтобы разом начать все дела, Как положено, все еще раз положить на лопатки, Чтобы девочка-Время из сказок косу заплела, Чтобы Время-мальчишка пугал и стрелял из рогатки.
Александр Башлачев

Все началось с рассказа. Маленького рассказа, опубликованного в январском номере журнала "Пионер" за 1970 год. Назывался он "Далекие горнисты" и рассказывал о сне... Чудесном сне о возвращении в детство, о светлой радости обретения друга, о щемящей печали расставания. О двух мальчиках - горнисте Валерке и его младшем брате, невесть какими завихрениями пространства и времени занесенных в современный провинциальный городок и так рвущихся обратно. Туда, где бой, где напали враги и надо трубить тревогу...
Тогда еще мало кто мог подумать, что этот небольшой рассказик положит начало огромному фантастическому циклу о Великом Кристалле. Да и, пожалуй, всей фантастике Крапивина. Многие могут возразить: маленькая повесть "Я иду встречать брата" была опубликована на восемь лет раньше "Далеких горнистов" - вот оно начало! Что ж, может быть, так оно и есть. Но "Я иду встречать брата" явно была пробой пера молодого автора и ни сюжетно, ни стилистически почти не отличалась от множества подобных произведений советских фантастов того времени, после спутника и полета Гагарина очень любивших писать о героических завоевателях космоса. А "Далеких горнистов" можно смело заносить в анналы отечественной фантастики, как один из лучших рассказов семидесятых годов. А еще этот рассказ значим для нас тем, что спустя семь лет появились его продолжения.
Честно говоря, уже сам факт наличия продолжений несколько нивелирует то ощущение пронзительной и светлой тоски, что оставляла открытая концовка рассказа. Но повести "В ночь большого прилива" и "Вечный жемчуг" также можно считать знаковыми для всей дальнейшей фантастики Крапивина. Во-первых, появляется взрослый герой, заявивший: "Мне всегда было и будет двенадцать", и такого героя можно встретить на страницах большинства произведений цикла. Во-вторых, декларируется один из базовых постулатов фантастики Крапивина: любые законы мироздания бессильны перед настоящей дружбой! И веревочка, связывающая планеты и пространства, в том или ином виде встречается почти в каждой книге. Это ли не предтеча идеи Великого Кристалла?
Здесь необходимо сделать небольшое отступление. В собственно цикл "В глубине Великого Кристалла" (иногда еще его называют циклом о Командорах) входит семь повестей:
"Выстрел с монитора", "Гуси-гуси, га-га-га... ", "Застава на Якорном поле", "Крик петуха", "Белый шарик Матроса Вильсона", "Сказки о рыбаках и рыбках", "Лоцман" и примыкающая к циклу повесть "Кораблики, или "Помоги мне в пути... "
Также частично пересекаются с циклом две написанные ранее трилогии: "В ночь большого прилива" и "Голубятня на желтой поляне". Плюс, по мнению автора, еще две повести можно поселить в пространстве Великого Кристалла: "Я иду встречать брата" и "Оранжевый портрет с крапинками". В них Кристалл еще не упоминается, однако по духу они весьма близки к базовому циклу.
Однако "события нарастали и время ускоряло бег". Время приближения Кристалла.
В 1983 году журнал "Уральский следопыт" печатает повесть "Голубятня на желтой поляне" (впоследствии - "Голубятня в Орехове"). Сюжет ее, как неоднократно заявлял автор в различных интервью, тоже родился из сна. Сна о мальчике, неожиданно возникшем в закрытом пространстве рубки звездолета. "Был, видимо, июнь" - так начинается повесть, и солнечное "июньское" настроение не покидает читателя на протяжении всего действия. Полосы солнечного света, бьющие через люк космического корабля, поляна, желтая от одуванчиков, старый парк около цирка, ребятишки, беззаботно резвящиеся у фонтана, - все это создает такой мощный заряд положительных эмоций, что дальнейшие события, порой грустные и трагические, воспринимаются сквозь призму ощущения радости лета. Даже печальные главы о желтой тоске проникнуты ощущением уверенности, что летом не может случиться ничего плохого. Хотя эмоциональная встряска читателю обеспечена еще не раз... Приключения скадермена Ярослава Родина и его юных друзей на планете под названием Планета постоянно держат в напряжении, заставляя сопереживать героям повести.
Надо заметить, что в "Голубятне... " появляется еще один персонаж, то или иное перевоплощение которого можно будет встретить во многих следующих романах цикла о Кристалле. Это одинокий мальчик, обладающий трансцендентными способностями. Потом будет придумано общее название таким детям - койво. А пока мы встречаем мальчика Игнатика, способного в поисках родственной души проникнуть на космический корабль, находящийся в субпространстве, и играючи творящего многие другие чудеса. Впрочем, верой в то, что почти любой ребенок способен творить чудеса, пронизаны почти все сказочные и фантастические повести Крапивина. Впрочем, и реалистические тоже...

"Праздник лета в Старогорске" поначалу планировался как совершенно самостоятельная повесть. Действие в ней происходит на Земле за много лет до событий, происходящих в первой части. История журналиста Глеба Вяткина, невероятным образом переместившегося в параллельный мир, доброго бесхозного робота Еремы и троих мальчишек, создавших миниатюрную галактику-искорку, казалось бы, никакого отношения не имеет к приключениям Яра и его друзей. Но появляются гипсовые манекены и злобные клоуны, очень напоминающие "Тех, кто велят", олицетворявших мировое зло в первой части трилогии. И это не единственная связь...
Главный герой "Праздника... ", Гелька Травушкин, от чьего лица ведется повествование, пожалуй, самый нетипичный герой Крапивина. Ершистый, неустроенный, вечно обижающийся, закомплексованный ребенок мало напоминает сложившийся в литературоведении стереотип "крапивинского мальчика". И это лишний раз опровергает заявления некоторых литературных критиков, что у Крапивина есть всего один герой, переходящий из книги в книгу под разными именами. Читая повесть, постоянно ощущаешь некое чувство обреченности и какого-то необъяснимого беспокойства за судьбу главного героя. И трагическая развязка трилогии не будет такой уж неожиданной... А пока... Пока на старом вагоне можно укатить в другое пространство, а рельсы сходятся, если идти по ним с другом...
Завершает трилогию повесть "Мальчик и ящерка", в которой сводятся воедино все незаконченные линии предыдущих частей. Стоит отметить, что принцип построения трилогии (две независимые части плюс третья, их связывающая), по-видимому, позаимствован у Жюля Верна - вспомните, как сходятся в "Таинственном острове" пути капитана Немо и героев "Детей капитана Гранта"... "Мальчик и ящерка", пожалуй, одна из самых трагичных вещей Крапивина. Кроме того, в ней окончательно сформировался нравственный императив относительно отношения к врагу. Если в предыдущих повестях цикла "главный враг, олицетворение зла" погибал, в общем, случайно, то ключевой момент "Мальчика... ", определивший позицию автора во многих последующих произведениях, - момент молчаливого согласия Яра на убийство Магистра. Враг должен быть уничтожен! Во имя добра. Точки расставлены, цели и средства определены. При всем гуманизме произведений Крапивина, образ Врага в них в дальнейшем показывается в максимально черном цвете. Возможно, чтобы героям проще было сделать окончательный выбор. Усталому Канцлеру и симпатично-дружелюбному Магистру ой как далеко до Полоза, Мухобоя или даже Лобмана.
Печальная развязка повести несколько сглаживается оптимистическим финалом. И шеренга барабанщиков, собравшихся из разных произведений, подводит итог размышлениям о месте фантастики в творчестве Крапивина и ее связи с реалистической прозой автора.
В одном из интервью Владислав Петрович среди самых любимых персонажей своих книг назвал Альку из "Голубятни на желтой поляне" и Фаддейку из повести "Оранжевый портрет с крапинками". Действительно, нельзя не симпатизировать рыжему выдумщику Фаддейке, способному силой мысли перемещаться на Марс... В повести поднимается еще одна, традиционная для Крапивина тема - ребенок и война. Постулат "Дети не воюют с детьми" и вытекающее из него убеждение, что только ребенок может остановить войну, находят веские доказательства в "Оранжевом портрете... ". Школьник неожиданно становится предводителем марсианского народа иттов и останавливает пусть и ведущуюся по рыцарским законам, но все равно кровопролитную и ненужную войну. И пусть сама ситуация совершенно фантастична, но, сопереживая герою повести, мы и сами становимся чуть-чуть добрее... Может быть, эта капля доброты когда-нибудь окажется той самой каплей, что переполнит чашу и убедит будущего генерала, сегодня мальчишкой прочитавшего эту книжку, что не все проблемы можно решить бомбами и ракетами...
Надо сказать, что важнейшей особенностью прозы Крапивина становится ее эмоциональная составляющая. Крапивин относится к тем редким авторам, которые могут воздействовать на читателя уже непосредственно текстом. Настроение может быть задано буквально несколькими фразами, парой образов или ассоциаций, песней или стихами, вставленными в текст. В фантастических произведениях автора воздействие усиливается красивыми символами - Река, Пустой Город, Станция Мост, Сходящиеся рельсы, Колокола в пустыне и т. д. И еще Кристалл...
Настала пора поговорить о восьмикнижии, связанном идеями Кристалла и Командорства. Что такое Кристалл? На страницах книг цикла это объясняется неоднократно. Как, впрочем, и кто такие Командоры. Вопросам топологии миров Кристалла и теории Командорства посвящена не одна статья (и даже дипломная работа), поэтому не будем вдаваться в подробности. Стоит, однако, заметить, что именно эти понятия объединяют столь разные повести, вошедшие в цикл. И еще их объединяют два персонажа: мальчик Юкки, бродящий по Дороге, идущей сквозь пространства с грани на грань Великого Кристалла, и Яшка - то разумный кристаллик, то мальчик, то звезда, мозаика его жизни полностью складывается только по прочтении всех повестей цикла, объединяя их тем самым в единое целое.

Начинается цикл повестью "Выстрел с монитора". Написанная в стиле "роман в романе", так впоследствии неоднократно использованном Крапивиным ("Острова и капитаны", "Лужайки, где пляшут скворечники"), повесть, действие которой происходит в разных временах и пространствах, становится своеобразным

прологом всего сериала.

Психологическая антиутопия "Гуси-гуси, га-га-га... " - одно из самых серьезных и нетипичных произведений Крапивина. Корнелий Глас, служащий с мещанскими наклонностями, оказавшийся волей обстоятельств на берегу Стикса, в ожидании лодки Харона совершенно преображается. Социальная система "машинной демократии", казавшаяся такой незыблемой и единственно верной, пытается подмять под себя бывшего рекламщика. Счастливо избежавший неминуемой смерти, Корнелий становится совершенно другим человеком - бунтарем, разрушителем устоев, воспитателем. Блистательно прописанная ломка психики обывателя перед лицом смерти, религиозная тема, пожалуй, впервые появившаяся на страницах книг Крапивина, жесткий и динамичный сюжет ставят "Гусей... " на одну полку с самыми знаменитыми антиутопиями нашей фантастики.
Особым образом продолжает тему антиутопии утопия "Застава на Якорном поле". Гигантский мегаполис, благоустроенное и гуманное общество. Но основной мотив "Заставы... " - никакое общество не спасет человека, если он одинок и ему плохо. Даже если он обладает невероятными способностями. Чувством одиночества ребенка, потерявшего родителей в огромном благополучном городе, пронизаны страницы повести. Ну а о том, что мальчик не погиб, бросившись навстречу поезду, и что счастливый исход - не предсмертное видение, мы узнаем две части спустя.
В "Крике петуха" Крапивин возвращается в город Роттерберг к событиям "Гусей... ". Несмотря на то, что это почти прямое продолжение рассказа о приключениях Корнелия Гласа и юного Цезаря Лота, в "Крике петуха" пересекаются пути и героев остальных частей. Именно поэтому повесть можно считать центральной, "интегральной" частью всего цикла.
Городок конца сороковых годов, очень напоминающий Тюмень, где прошло детство Крапивина, уже давно стал одним из любимых героев писателя. Автор регулярно обращается к теме детства в послевоенное время, реалии которого он знает не понаслышке. Зачастую в это время переносится действие сказочных и фантастических произведений. Такой повестью и стал "Белый шарик Матроса Вильсона". Рассказ о дружбе советского пионера со звездой кажется невероятным на фоне жесткой реальности послевоенного времени. Ну а мораль - лучше быть земным мальчишкой рядом с другом, чем звездой, но в одиночестве, - подводит итог многочисленным доказательствам, приводящимся Крапивиным в его книгах и доказывающим, что ничего нет сильнее дружбы на этом свете.
Самое странное и необычное произведение цикла - "Лоцман". Сам автор в одном из интервью утверждает, что планировал ограничить цикл пятью повестями, однако "потом неожиданно как-то, подспудно, откуда-то изнутри пошла повесть "Лоцман"... А потом уже туда встряла предпоследней неожиданно... повесть "Сказки о рыбаках и рыбках". Герой "Лоцмана" писатель Игорь Петрович Решилов - фигура наиболее близкая автору среди многочисленных взрослых персонажей его небиографических произведений. Повесть о путешествии умирающего писателя и его юном проводнике поднимает огромные этико-философские пласты, особенно в частях, посвященных ненаписанному апокрифу о детстве Христа.
Две последние части цикла, как уже говорилось, "пришли сами собой" и стоят несколько особняком. И если в сумрачных "Сказках о рыбаках и рыбках" мы еще встречаемся со знакомыми персонажами и реалиями миров Кристалла, то в "Корабликах", самой, наверное, надрывной повести Крапивина, многочисленные игры с пространством и временем существенно отходят на второй план по сравнению с чувствами и "приключениями духа" главных действующих лиц. Психология взаимоотношений человека с самим собой, материализовавшимся из детства, противостояние невесть откуда взявшемуся темному alter ego Полозу создают невероятно эмоциональное давление на психику читателя. Финальное перемещение во времени в сороковые годы подводит некую итоговую черту под всем циклом о перемещениях в параллельные пространства через грани Великого Кристалла.
Наступает время Безлюдных Пространств...
Дмитрий Байкалов
Вступление
ОДИН И ЧЕТЫРЕ

Был, видимо, июнь. У цирка цвели кусты желтой акации. Алька, не вставая со скамьи, дотянулся до ветки, сорвал похожий на ушастого зверька цветок, сунул в рот. Сладко зажмурился.
Тик посмотрел на Альку и сделал то же самое.
- Травоядные, - сказала Данка.
Тогда и Чита, не отрываясь от книги, добыл себе цветочек.
Яр вспомнил, отчетливо вспомнил, как всасывается в язык сладковатый, с травянистым запахом лета сок. Виновато посмотрел на Данку и тоже потянулся к ветке. Данка сделала вид, что не заметила.
Яр осторожно раскусил корешок цветка, тихонько засмеялся и закрыл глаза. Он отчетливо услышал голос мамы: "Яська, опять ты жуешь эту зелень! Ты превратишься в верблюда".
"Еще немного, и я вспомню мамино лицо", - подумал Яр.
В сквере было шумно. До утреннего представления оставалось минут сорок, в цирк пока никто не спешил. Мальчишки и девчонки играли в прятки и догонялки. Кто-то смеялся, кто-то кричал: "Это не по правилам, пускай теперь Сашка ищет!" Щелкали пистонные пистолеты. Перебивали и путали друг друга считалки.
Вот знакомая:
На золотом крыльце сидели Царь, царевич, король, королевич...
Вот незнакомая:
Раз-два! Три-четыре! Синий слон живет в квартире! На слоне лежит доска, Раз-два-три - Тебе искать!
Яр вспомнил, как он, зажмурившись и прижавшись лбом к забору, торопил приятелей: "Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать! Кто не спрятался - я не виноват!" Та-та-та-та! - разлетался топот подошв. Разбегутся, притаятся. И тихо во дворе, как на пустой планете...
Не надо про планеты.
Надо сидеть и радоваться подарку судьбы. Лету. Вот этим голосам и смеху...
Кто-то радуется, а кто-то не очень. Вон курчавый пацаненок в клетчатом костюмчике поссорился с мальчишками. Они кричат:
- Не видишь, что ли, нас уже четверо!
- Ну и что? Никто же не узнает! - обиженно доказывает он.
- Ненормальный какой-то! Иди один, а то получишь!
Ребята убежали, а курчавый мальчишка надулся и так сердито сунул в кармашки кулаки, что весь его желто-синий костюмчик смялся и скособочился.
Яр пожалел мальчишку, как самого себя. Когда он был маленький, его, случалось, тоже не брали в компанию...
Алька забрался на спинку скамьи, балансировал на ней и рвал с куста цветки покрупнее.
- Сядь, - сказала Данка. - Свалишься и весь извозишься.
- Щас... - Алька прыгнул, зацепил Читу. - Ой...
- Обормот, - вздохнул Чита. И снова взялся за чтение.
- Правильно, обормот, - сказала Данка. - А ты, Вадик, тоже. Хотя бы сегодня обошелся без книжки... Такое дело, а ты...

- Я все понимаю. Одно другому не мешает.
- Что тебе говорила учительница? - поддел Читу Алька. - "Если бы ты, Вадик, глотал учебники как глотаешь книжки, ты учился бы на одни четверки".
Чита перелистнул страницу.
- А почему не на пятерки? - спросил Яр.
Чита поднял голову и снял очки. Данка округлила глаза. Тик... в его карих глазах - Яр увидел ясно - метнулись непонятные тревога и радость. Алька подскочил и свалился в траву.
- Вот это да! Вот сказать бы ей: "Поставьте мне пять!"
- Ребята, вы не смейтесь, - растерянно сказал Яр. - Конечно, я могу что-то напутать... Вот когда мы учились...
Алька от смеха перекатился с травы на песок дорожки. Данка подняла его и бесцеремонно шлепнула:
- Ну что за чучело!
Из какого-то незаметного кармашка выдернула платочек, стала смахивать сухой песок с белой Алькиной рубашки - еще недавно чистой и отглаженной. А заодно - с волос, шеи, щек и ушей. Алька, чуть косолапя, перебирал исцарапанными ногами, фыркал, отворачивался и все время хихикал.
Потом успокоились, опять расселись на скамейке. После споров и смеха выпадают иногда такие тихие минутки. Данка, укоризненно вздыхая, сворачивала платок. Алька помусоленным пальцем стирал с колена прилипшие песчинки и заглядывал в книжку Читы. Тик молчаливо приткнулся к Яру. Яр обнял его за плечо, откинулся на спинку скамьи и разглядывал здание цирка.
Это был старый деревянный цирк. Поразительно знакомый. Над парадным входом поднимались на дыбы громадные фанерные кони - черные с красными седлами. В стороне от них белозубо улыбалась фокусница София Марчес с пунцовой розой в смоляных волосах. И держала на ладони лилипута (София и лилипут тоже были фанерные).
Яр вспомнил, как он, восьмилетний, с замиранием ждал на представлении, когда же София вытащит из какой-нибудь вазы или коробки крошечного лилипутика и вот так поставит на ладонь. Но этого ни разу не случилось. Лилипуты, выступавшие в аттракционе Марчес, были не такие уж маленькие - ростом вот с этого "клетчатого" мальчика, который все еще стоял с кулаками в тесных кармашках.
Мальчик будто ощутил взгляд Яра, сердито обернулся, растопырил локти и зашагал через кусты к дальнему дощатому забору.
- А что за забором? - спросил Яр у Данки. - Городской сад?
Она кивнула. Алька вскочил:
- Конечно сад! Мы там в пиратов играем! Там по вечерам гулянья, а днем почти никого... Только там в гущине крапивы много.
Яр осторожно сказал:
- Мне кажется, там должен быть фонтан. Два мальчика с луком...
- Да, - быстро отозвался Тик. - Хочешь посмотреть? Это близко, там в заборе дыра...
Фонтан стоял посреди поляны, окруженной старыми березами. Это был круглый каменный бассейн. Посреди бассейна торчала сложенная из булыжников горка, а на ней темнели фигурки двух бронзовых мальчишек. Один, вытянувшись в струнку, поднял согнутый лук с нацеленной в зенит стрелой. Другой сидел у его ног и держал запасные стрелы. Оба смотрели вверх.
"Сколько лет они в этом саду... - подумал Яр. - Вечные ровесники всех мальчишек, которые здесь играли и будут играть... А там в последний раз их не было. И сада не было, и цирка..."
Фонтан работал в четверть силы. Из тонкой трубки-стрелы выбивалась небольшая струйка, и вода стекала по мальчишечьим рукам и плечам (на плечах лежали зеленые полоски медной окиси). На внутренней стороне бассейна выплевывали водяные жгутики озорные детские рожицы, тоже отлитые из бронзы. В бассейне вода слегка рябила, но сквозь нее хорошо различалось бетонное дно. Яр заметил дрожащий блеск нескольких белых и желтых монеток.

- Ура, - деловито сказал Алька, - будет нам мороженое.
Дрыгнув ногами, он скинул растоптанные сандалеты и соскользнул с края бассейна в воду. Тик хотел пойти за ним, но Данка не пустила:
- Если будет мокрый, то пускай хотя бы один... И вообще это неприлично - мелочь в воде собирать.
- Дана, не обрастай предрассудками, как классная дама, - возразил Чита. - Все собирают.
- И вовсе я не буду мокрый, - сказал Алька. Вода была ему чуть выше колен. - Ух и теплая...
Он стал бродить вокруг каменной горки. Иногда нагибался и, макая подвернутый выше локтя рукавчик, доставал добычу.
- Вон еще денежка! - командовал Тик.
- И вон! - показывал снятыми очками Чита.
Яр тоже не зевал:
- Алька, смотри! Рядом с ногой!
Даже Данка сперва увлеклась. Но скоро сказала:
- Хватит уже. В цирк опоздаем.
- Там еще много осталось, - с сожалением отозвался Алька. Но пошел к барьеру.
- Сюда каждый вечер монетки бросают, - объяснила Данка Яру, - потому что этот фонтан все любят. Он все нашествия пережил.
"Какие нашествия?" - хотел спросить Яр. Но тут приблизился Алька, пришлось его вытаскивать на сушу.
- Много? - спросил Тик.
Алька разжал кулачок. На ладони лежала кучка мокрых монеток - серебристых и медных. Яр взял одну желтую. Размером она была в точности как знакомые по давнему детству пятаки. И тоже рубчики по краям. Но изображение оказалось незнакомым: четырехугольная звезда, похожая на розу ветров. Яр перевернул монету. И поморщился от неожиданности: на другой стороне была цифра "4". В подтверждение ее по кругу шла надпись:
Четыре копейки. Размен. знак.
Яр с непонятной досадой положил "обманный пятак" в Алькину ладошку. Потом рассердился на себя: расстраиваться из-за такой мелочи, как незнакомая монетка, просто глупо. После всего, что случилось!
Он поймал тревожный взгляд Тика: "Что-то не так?"
"Все в порядке", - улыбнулся Яр.
И Тик улыбнулся. Чуть виновато.
Они пошли к лазейке, ведущей в сквер, к цирку. Алька, гордый добычей, топал впереди. Яру показалось, что Алькина походка стала чуть больше "кавалерийской", чем раньше. И тут же Данка сказала:
- Ты почему хромаешь?
- Да так...
- Алька!
- Ну, там, кажется, стекло было...
- Вечно с тобой истории. - Данка опять достала платочек. - Дай сюда ногу, балда... Вот засоришь да схватишь какую-нибудь заразу...
- Ой, уже схватил... Р-р-р! У меня бешенство! - Алька запрыгал на одной ноге.

- Дурь у тебя... - Данка разорвала платок на ленты. Общими силами замотали порезанную Алькину ступню (он хихикал от щекотки). - Обувайся, радость ненаглядная. Да ступай осторожнее.
- "Осторожнее, осторожнее"... Нога, что ли, отвалится?
- Не ворчи и слушайся старших, - усмехнулся Чита.
- Это Дарья-то старшая? Ой-ой-ой! Вот это да!
- Тогда меня слушайся, - сказал Яр. - Я-то уж точно старше. Даже и не сосчитать, во сколько раз.
Не оглядываясь, Алька проговорил с ехидцей:
- Ну и что? Зато ты не настоящий, а придуманный.
- Алька! - со звоном сказал Тик.
Все остановились. Чита растерянно надел очки.
- Алька, ты что?.. - сказала Данка.
Алька быстро глянул на всех, отвернулся и засопел.
Тяжелая неловкость навалилась на всю компанию. Яр коротко вздохнул. Обижаться было глупо. Но все же на миг ему стало жаль себя. Так же, как жаль было курчавого мальчишку, которого недавно прогнали четверо приятелей...
Судя по всему, назревала ссора. Может быть, даже со слезами. В такой, казалось бы, дружной компании!
Чтобы все сделать шуткой, Яр крякнул, как рассерженный Дед Мороз, и пробасил:
- Тут где-то растет крапива, про которую ты говорил. Я вот сорву, а там посмотрим, придуманный я или нет.
Это прозвучало ненатурально и глупо. Данка отвела от Яра глаза и сказала Альке:
- Бессовестный. Извиняйся сейчас же.
Алька порозовел, опустил пшеничные ресницы. Сказал сипловато, но все же с чуть заметной игривой ноткой:
- Простите, пожалуйста, я исправлюсь.
- Бессовестный, - опять сказала Данка.
- Мы не опоздаем? - чересчур озабоченно спросил Тик.
Яр взглянул на часы:
- Двадцать минут до звонка. Пошли! Мы ведь хотели еще мороженого купить.
- В цирке за мороженым сейчас очередища, - возразила Данка. - А здесь, в саду, недалеко киоск есть. Вы идите и подождите меня у скамейки, я сбегаю. Алька, дай деньги.
Насупленный Алька вытряс из кармана монетки.
Тик переглянулся с Данкой.
- Я с тобой сбегаю! Тебе не унести столько порций. Сразу... пять...
- Я с вами, - сумрачно сказал Алька.
- Ты хромой.
Данка и Тик умчались. Алька секунду подумал и кинулся за ними...
Яр и Чита сели в сквере на прежнее место. Чита сию же минуту уткнулся в книгу. Яра это даже слегка разозлило. Но он постарался прогнать досаду и неясную тревогу. Вдохнул в себя лето и стал смотреть, как втягивается в цирковые двери пестрая ребячья толпа.

Яра легонько тронули за плечо. Сзади стоял хмурый Алька. Он шагнул назад и поманил Яра за собой.
Они быстро отошли.
- Что, Алька? - с испугом спросил Яр.
Это был какой-то другой Алька. Без всякой смешинки в серо-зеленых своих глазах, будто похудевший и подросший.
- Что, Алька? Что случилось?
Тот шагнул к Яру вплотную, прочно взялся за его рубашку, уткнул ему под ребра запрокинутый подбородок. И, глядя снизу вверх, тихо спросил:
- Ты очень обиделся?
Яра накрыло теплой волной.
- Ну что ты, Алька, - одними губами сказал он.
- Нет, правду скажи.
И Яр сказал правду:
- Самую капельку. Но сейчас уже нисколько не обижаюсь. Честное слово.
Алька переглотнул. Еще острее уткнулся подбородком.
- Пожалуйста... Ну, пожалуйста-пожалуйста, извини меня. Ладно?
Яр улыбнулся, пятерней взъерошил Алькины нестриженые волосы. Несколько секунд Алька смотрел с жалобной тревогой. Потом тоже заулыбался, превращаясь в прежнего Альку. Яр подхватил его, невесомого, вскинул на вытянутых руках, закружил над собой. Алька радостно заверещал, дрыгая ногами и теряя сандалеты.
Подбежали Данка и Тик. Подошел Чита.
- Я тоже так хочу, - сказал Тик.
Яр усадил босого Альку в траву, взметнул вверх Тика. Тик не стал верещать, упруго выгнулся, раскинул в стороны ноги, развел прямые руки (в каждой - стаканчик с мороженым).
- У нас такое упражнение называлось "мельница", - вращая Тика над головой, сказал Яр.
- А у нас - "штурвал"! - крикнул Тик.
И правда, его тонкие ноги и руки мелькали как спицы в рулевом колесе парусного корабля из старинного фильма про пиратов.
Яр приземлил Тика и спросил у Данки:
- Тебя повертеть?
- Нет, я уже большая, - вздохнула она.
Предлагать "верчение" серьезному Чите Яр не решился. Но тот сказал ревниво:
- А меня?
- Ты, наверно, и там читать будешь?
- Не-а, - отозвался Чита с дурашливой, почти Алькиной интонацией. И отдал Альке очки (тот сразу их нацепил). А Яр уже не первый раз подумал вот о чем: обычно, если человек снимает очки, взгляд его делается беспомощным, а у Читы - у Вадика - глаза становились твердыми, как у стрелка из лука. - Летим, - сказал Чита.
...А через пять минут они сидели в цирке. Лизали остатки тающего мороженого. Смотрели, как над желтой ареной зажигаются фонари. У выхода выстроились униформисты в красных с золотом мундирах. Пахло опилками, конюшней, сухим лаком скамеек. Голоса и смех уносились под купол, где блестели никелем трапеции. Стоял такой знакомый "цирковой" гул. Все было как раньше...

Когда раньше? Где?
"Этого не может быть!" - опять резанула Яра холодная мысль. Но тут же улетела. "Ну и пусть! - мысленно крикнул ей вслед Яр. - Это есть!"
Оркестранты на балконе гудели и пиликали вразнобой - пробовали свои скрипки и тромбоны. И вдруг замолчали. Вспыхнули еще фонари - яркие до синевы. Над оркестром на темном панно забегали, запереливались круглые цветные огни.
Яр подумал, что это похоже на щит корабельного компьютера. Конечно, когда корабль меняет режим. А если крейсер висит в субпространстве, то огни горят неподвижно...

Глава 1. ГОСТЬ

1

Огни горели неподвижно. Могли они и совсем не гореть. Свечение лампочек на пульте было лишь традицией. По крайней мере, когда крейсер зависал в субпространстве перед дальним "прыжком". Вахта в это время тоже была не нужна. Если кто-то и дежурил, то опять же отдавая дань традиции или бессоннице.
Капитан Виктор Сайский бессонницей не страдал, а традиций не одобрял, так как они уставом СКДР не оговаривались. Но, с другой стороны, они не были и нарушением. Поэтому Сайский лишь досадливо помолчал, когда Ярослав сообщил, что не пойдет спать и останется у пульта.
Ярослав был старше всех в экипаже, старше даже астронавигатора Олега Борисовича Кошки, хотя тот уже выглядел пенсионером. У Сайского могли возникнуть подозрения, что разведчик Ярослав Родин просто не доверяет автоматике крейсера, а заодно и капитану, который эту автоматику сам отлаживал и проверял. До последней ячейки! Но высказывать подозрения и вступать в спор капитан не мог. Помолчав, он только спросил:
- Ну... а что же вы собираетесь делать в течение сорока часов? Если не секрет.
- Не секрет, - без улыбки сказал Ярослав. - Буду сидеть. Вспоминать...
Он говорил правду. Часы молчания, когда крейсер повисал вне привычных измерений и понятий, когда он по земным представлениям просто не существовал, и ничего, абсолютно ничего не могло случиться, Ярослав любил. Любил тишину и домашнее тиканье пружинного будильника "Янтарь". Будильник неторопливо отмерял локальное время.
Ярослав сидел и вспоминал. Собственно, это было главное, что оставалось у него. От поиска Яр ничего не ждал. Скорее всего, опять будут пустые ненужные планеты: каменистые глыбы, сожженные жестким излучением, или жидкие шары в оболочках метановых и аммиачных атмосфер. Они годятся для диссертаций, а для жизни бесполезны.
А если и будет жизнь - вроде микробов и горного мха на Виктории или тех безобидных песчаных тварей на АЦ-1, - ну и что?
Вероятность найти цивилизацию, с которой можно общаться, равна ноль целых, ноль, ноль, ноль, ноль... Найти остатки такой цивилизации легче. По крайней мере, на Леде нашли. И тысячи умов кинулись разгадывать: кто были существа, построившие посреди каменистой равнины громадный арочный мост? Что означают мозаичные фигуры на поле, частично изрытом ударами метеоритов? Кто-то уверял, что нашел разгадку. Была даже написана "История цивилизации Леды". Сначала она понравилась Ярославу. Позже он перелистывал ее с усмешкой. Автор строил догадки и доказательства, то и дело пристегивая факты из истории Земли. Это было похоже на попытку примерить чужую одежду. Ярослава перестали интересовать загадки мозаичных фигур и гигантских арок.
Волновать себя тайнами давно сгинувших в космосе жизней? Зачем, если не сумел разобраться в своей?
Это был не эгоизм. Скорее это было одиночество. А может быть, усталость.
И, оставаясь один, Ярослав теперь вспоминал не Леду, не Черные Кристаллы, не метановые вихри Меркатора и не стада песчаных кротов на АЦ-1. Он вспоминал двор на улице Огарева. Юрку вспоминал, Славика, игру в лунки, синие вечера с костром на лужайке за стадионом и бумажные самолеты, которые пускали с голубятни. И очень часто - маму.
Мамина могила не сохранилась.

Когда Яр пришел из первого броска, кладбище - уже сильно заросшее - еще темнело над речным обрывом. Он отыскал тогда холмик с решеткой и плоским серым камнем. К холмику даже вела тропинка, - видимо, за могилой присматривала Галина. Она не дождалась Яра, вышла замуж за какого-то журналиста, но, значит, что-то сохранила в душе... Яр поправил камень, покрасил решетку и через три месяца ушел на знаменитом СКДР-7 к Черным Кристаллам.
Когда он вернулся, Нейск ничем не напоминал прежний город. На месте кладбища блестели стеклянные павильоны какой-то фабрики. Это неожиданно сильно обидело, даже оскорбило Яра. Он понимал, что жизнь идет и все меняется, но выдержка скадермена изменила ему. Он отказался встречаться с журналистами и участвовать в конгрессе Академии, который был посвящен Черным Кристаллам. Не пошел даже на встречу с учениками "своей" школы. Вернее, той, что стояла на месте бывшей кирпичной, трехэтажной. Впрочем, обижать ребят Ярослав не хотел. Но он не знал, как говорить с ними. Дети стали не похожи на прежних - рассудительные, крайне вежливые, во взрослых костюмах, со взрослой расчетливостью в глазах и речах. С десятилетнего возраста знающие, кто из них кем станет.
Или Яру так казалось? Все равно он не пошел...
Он три года проработал в обсерватории Звездного центра и старался жить как все. И у него получалось. Даже чуть-чуть не женился второй раз. Но тут ему сказали про рейс "девятки", и он сразу согласился...
Будильник в тишине тикал с удвоенной громкостью. Это был старый квадратный будильник с треснувшим на уголке стеклом. Очень похожий на тот, что стоял на подоконнике в комнате маленького Ярослава - Яськи. Когда он принимался трезвонить (от усердия даже подпрыгивал), Яська вскакивал, подбегал, давил кнопку и опять кидался в постель. Но теперь уже ногами к подушке. Это чтобы мама, когда придет стаскивать одеяло, удивилась. И мама каждый раз притворялась, что удивляется. А потом начинала щекотать Яськины пятки. А он хохотал и лягался.
- Ну, хватит, хватит, Ясик. Ох, какой же ты еще ребенок...
Мамин голос Яр помнит. Каждое звучание, каждую нотку. Руки помнит с прожилками и царапинками. Завитки волос и родинку на мочке уха... А лицо ускользает, ускользает... Карточки сгорели вместе с комбинезоном во время аварии вездехода на Меркаторе. Был еще один снимок - фаянсовый медальон на памятнике. Но где он теперь?..
Будильник стоял на полированном выступе, который тянулся по всему пульту. В полировке, как в черной воде, отражался светлый циферблат и цветные лампочки панели. И магнитная кассета - ее забыл Дима Кротов, самый молодой член экипажа. На одной стороне ленты были записи популярных ансамблей, на другой - чей-то голос. Дима слушал его в одиночку, в своей каюте...
Яр дотянулся до кассеты и убрал ее в выдвижной экранированный ящик. Иначе при смене режима запись могла изрядно пострадать. Почти сразу Яр услышал за спиной легкие шаги. "Вспомнил", - с усмешкой подумал он и сказал:
- Дима, я убрал вашу кассету в третий ящик.
Дима не ответил. Яр оглянулся. Посреди рубки стоял мальчик.
Мальчик лет одиннадцати, белобрысенький такой, с немного оттопыренными ушами, с царапиной на вздернутом носу. В сетчатой безрукавке с большой дыркой на плече, в мятых серых брюках с "пузырями" на коленях. Правая штанина подвернута, будто он только что ехал на велосипеде. К пыльным вельветовым полуботинкам пристали пушинки, - видимо, от цветущего тополя.
Мальчик посматривал вокруг со спокойным любопытством.
"Ну что ж..." - подумал Яр и опустил руку в левый карман с ампулой.
Когда Яр учился в Ратальской спецшколе, у них на курсе был паренек, Стасик Тихов, он коллекционировал старую фантастику. Немного наивные, но в общем-то увлекательные романы и повести о звездных путешествиях. В этой коллекции был целый раздел, который назывался "Визиты": истории о том, как в космолетах и орбитальных станциях неожиданно появлялись люди или иные существа. Не из экипажа, а другие. В разделе было три части. В первой говорилось о "зайцах" (чаще всего о мальчишках), которые тайно пробирались на корабли, чтобы участвовать в экспедициях. Вторая часть содержала рассказы о "гостях": о лицах разного возраста, повадок и характеров - они проникали на звездолеты и станции неведомыми науке путями, иногда с помощью колдовства. В третьей части речь шла о призраках.

Практика звездных экспедиций два первых варианта отрицала начисто.
А "призраками" занималась медицина.
Врачи именовали эту болезнь длинным латинским термином. У скадерменов называлась она короче, но тоже по-научному - "псевдоконтакт".
Псевдоконтакт проявлялся чаще всего у молодых астролетчиков, которых вдруг охватывала тяжелая тоска по Земле, или у ветеранов, уставших от долгих рейсов и разведок. В этих случаях космонавты видели перед собой - очень реально - знакомых или незнакомых людей, которые вступали в беседы, звали куда-то, вспоминали о прошлом.
Псевдоконтакта отчаянно боялись. Он свидетельствовал, что следует менять звездную профессию на земную...
Яр был далеко не молод, ностальгией не страдал. Значит, годы?.. Черт знает, когда они успели пролететь...
"Ну что ж... - подумал он довольно хладнокровно. - Придется снова засесть в обсерватории..."
Но это позже. А пока - рейс. Бросок. В рейсе следует оставаться скадерменом. Яр щелчком выбил на ладонь крупную пилюлю пентарина. С некоторым сожалением взглянул на мальчишку, который сейчас исчезнет. Мальчишка был удивительно знакомый. Нет, Яр не знал его имени и раньше никогда не видел. Но такими были приятели в его детстве. Таким, видимо, был когда-то он сам.
Этот пацаненок прикатил на своем велосипеде из тех времен, когда о звездных полетах писали только фантасты. Когда не существовало неофициального, но почетного титула "скадермен", да и самого проекта СКДР не было в помине. А был старый Нейск, заросший одуванчиками двор, шаткая заброшенная голубятня, где играли то в партизанский штаб, то в полет на Венеру...
Мальчик стоял вполоборота к Яру и разглядывал на потолке центральный, выключенный сейчас плафон.
- Испортился, что ли... - тихонько сказал он и стал медленно поворачивать голову к Яру.
Яр вздохнул и раздавил зубами желатиновый шарик.
Ледяные стрелы ударили в язык, в нђбо, в мозг. Все вокруг стало холодным и пронзительно ясным. Таким ясным, что приглядись - и поймешь, куда и по каким ячейкам скачут за пультом электронные импульсы. Прислушайся - и узнаешь, какие сны снятся юному Диме Кротову или добродушному Борису (Сайский снов, естественно, не смотрит, так как это не предусмотрено инструкциями).
В мыслях тоже ясно, чисто и холодно. Исчезли сумятица, неуверенность, нерешительность. Исчезло все ненужное, все, что мешает, все, что кажется...
Мальчик не исчез.
Он тоже стал ясным, как бы видимым насквозь. Яр, например, понял, что в кармане у мальчишки шелуха от семечек подсолнуха и огарок свечки, и что у него побаливает натертая башмаком пятка, и что здесь, в рубке крейсера, мальчику интересно, а смущения он не испытывает и настроен даже как-то по-хозяйски.
Черт знает что...
Оставалось прошептать "сгинь-пропади" и плюнуть через левое плечо. Яр этого не сделал, хотя про суеверность скадерменов ходили анекдоты. Он ощущал странную беззаботность. Как школьник, который говорит: "Я сделал все, что полагается. Теперь, если что-то не так, я не виноват".
Мальчик встретился с Яром светло-карими глазами. Взгляд был спокойно-доброжелательный и самую чуточку снисходительный. Мальчик улыбнулся уголками губ и опять поднял глаза. На выпуклые хромированные буквы над пультом.
- Эс-Ка-Дэ-Эр-девять, - полушепотом прочитал он. - Суперкрейсер дальней разведки...

- Совершенно верно, - сказал Яр, поворачиваясь вместе с креслом. Гость явно не собирался растворяться в воздухе, и оставалось одно: принять "правила игры". "Черт возьми, почему я не ударяюсь в панику? И почти не удивляюсь? - спросил себя Яр. - Защитная реакция мозга?"
А мальчишка был такой славный и абсолютно настоящий. Как он устоял перед пентарином? Этого не могло быть...
- Совершенно верно, - сказал Яр. - Суперкрейсер дальней разведки. Сокращенно - "эскадер". В просторечии - "скадер".
- А почему "девять"? - Мальчик опять посмотрел на Яра. Как на привычного собеседника.
- Потому что девятый номер. По порядку. Так построили...
- Да? - Мальчик то ли с недоумением, то ли с легкой досадой шевельнул выгоревшими бровями. - А я, когда сюда шел, думал, он один. Просто "эскадер"...
- Ты сюда шел... - задумчиво сказал Яр. - И вот пришел... Да?
- Ага. - И он опять слегка улыбнулся.
- Ну и... может, поздороваешься хотя бы?
- Ой... здрасьте. Простите. - Он чуть покраснел и зашевелил большим пальцем в полуботинке - в том месте, где вельвет был протерт почти насквозь.
Яр, бестолково улыбаясь, молчал. Мальчик решил, видимо, что хватит смущаться, и повел веселыми глазами по пульту.
- Сколько приборов всяких. В сто раз больше, чем я думал... А это что за кнопка?
Яр в броске перехватил руку.
Он не мог ее перехватить. Рука должна была оказаться из воздуха. Или из чего там у призраков? Но она, по-мальчишески тонкая, твердая, теплая, оказалась настоящей. Когда Яр испуганно разжал хватку, на загорелой коже остались белые пятнышки от пальцев.
Мальчик удивленно морщился.
- Извини, - сказал Яр. - Больно? Я не хотел. Но это кнопка аварийного вызова, сейчас поднялся бы такой тарарам...
- Ой... - сказал мальчик и виновато засопел.
Яр откинулся в кресле.
- Ну ладно... Любопытно все-таки, откуда ты взялся?
- Я? Ну... я сперва поехал к Данке, чтобы спросить про цирк. А потом сюда, на поляну. Думаю: наверно, пора заглянуть. - Он почему-то вздохнул. - Велосипед у забора поставил, а сам сюда, по лесенке. Вот...
- Угу... Ты хочешь сказать, что крейсер стоит на поляне и к нему ведет лесенка?
Мальчик быстро и прямо взглянул Яру в глаза. Кивнул.
- М-да... - медленно сказал Яр. - Видишь ли, я убежден в другом. Я уверен, что он висит в субпространстве, которое даже не совсем пространство и про которое ученые до сих пор спорят, что же это такое. И в которое трудно приехать на велосипеде хотя бы потому, что...
- Да, я знаю, - перебил мальчик и нетерпеливо мотнул головой. - Это по-вашему, в этом... в субпространстве. А в самом деле, по-нашему, на поляне...
- По какому это "по-вашему"? - слегка уязвленно спросил Яр.
- Это... Мы так придумали. Я и ребята. Когда стали в вас играть...

- Ничего себе заявочки! - Яр от изумления вспомнил мальчишечью терминологию давних лет. - Это, выходит, я придуманный? И весь экипаж, и крейсер?
Мальчик впервые смутился очень сильно. Оттопыренные уши стали алыми. Он опустил голову и левым башмаком начал неловко чесать правую щиколотку. Прошептал, не глядя:
- Ну... вы не обижайтесь, пожалуйста.
- Я не обижаюсь... - Яр дотянулся, взял его за локти (взял настоящего, живого, пахнущего травой, мальчишечьим потом, велосипедной смазкой и клейким тополиным соком), поставил перед собой. - Я не обижаюсь, малыш... но мне трудно в это поверить. В лесенку, в поляну...
- Тогда пойдемте! - Мальчик весело отпрыгнул назад.
- Куда?
- На поляну!
Яр понял, что сейчас мальчик уйдет.
- Постой! Скажи хотя бы, как тебя зовут?
Мальчик мигнул.
- Игнат... тик, - проговорил он с легким усилием. Видимо, не знал: сказать полное имя или уменьшительное.
Яр этого не ждал. Среди его приятелей-мальчишек были Саши, Валерки, Вовки, Юрки, Сережи. Потом пошла мода на Денисов, Егоров, Данилок... Игната он не помнил ни одного.
Но все равно хорошо.
- Значит, Игнатик?
- Ага, - сказал мальчик с облегчением, будто сдал маленький экзамен. - Или иногда просто Тик... Вы пойдете?
Яр улыбнулся:
- Я же на вахте.
- Ну и что? Корабль на автоматическом контроле, вахта сейчас не обязательна.
- Хорошо... - Яр встал. Если играть, так до конца. Но кажется, конец был близок. Какой?
Игнатик шагнул к двери аварийного гермошлюза и ухватился за хромированный рычаг, утопленный в глубокой выемке. Вопросительно оглянулся на Яра.
- Чтобы открыть эту дверь, надо ее разблокировать и набрать двойной код, - тихо сказал Яр.
- Да не-е... - отозвался Игнатик.
И потянул рычаг.
Дверь тяжело отошла.
Яр увидел полосы солнца.

2

Солнце било в щели и открытую дверь дощатой будки. Будка примыкала к тамбуру шлюза. Игнатик легко перешагнул стальной комингс. Протянул оттуда, из другого мира, тоненькую свою руку Яру. Яр... вздохнул, зажмурился и тоже шагнул.
У него под ступнями прогнулись шаткие половицы. Яр быстро посмотрел назад. Там была теперь фанерная стенка с грубо сколоченной, плотно закрывшейся дверью.
- Как же я вернусь? - проговорил Яр с внезапным и совершенно детским страхом.

- Да очень просто. Так и вернешься... Ой, то есть вернетесь... Яр...
- Что? - машинально спросил он. Сердце стучало глухо и медленно. С трудом толкало кровь. Было жутко? Пожалуй, нет. Но... - Что? - механически повторил он.
- А можно... мы будем с вами на "ты"? Мы так привыкли, когда играли...
Игнатик опять засмущался, зачесал башмаком щиколотку. Он был настоящий. Его смущение было настоящим. И его царапина на носу, спутавшиеся на лбу волосы, дырка на майке.
И заброшенная голубятня была настоящая. То, что это голубятня, Яр понял, увидев за окошком проволочную клетку. Здесь вкусно и знакомо пахло старыми досками.
Яр усилием воли вогнал сердце в нормальный ритм. В конце концов, он был скадермен с тремя звездами на рукаве.
- Да, - сказал он Игнатику, - конечно. Давай на "ты", так лучше будет.
- Пошли? - Игнатик шагнул к двери голубятни. Яр за ним. В проеме двери он, согнувшись, замер.
Навстречу ударило лето.
Знакомое до сладкой тоски лето с высокой травой, тополиным пухом, солнцем и чистой голубизной над низкими крышами.
Голубятня стояла посреди поляны, усыпанной звездами одуванчиков. Они покрывали поляну сплошной желтизной. Игнатик прыгнул в одуванчики и сказал Яру:
- Спускайся. Не бойся...
Яр медленно сошел по приставной лесенке.
За поляной лежал широкий двор. Тот самый двор? С двухэтажным деревянным домом, с высоким сараем, вдоль которого тянулась березовая поленница. За покосившимся забором - два тополя и кирпичное здание переплетных мастерских. Косой столб с проводами, на проводах повис разбитый ветром змей с мочальным хвостом.
Вокруг поляны, шелестя спицами по листьям высоких сорняков, ездил на велосипеде мальчишка.
- Во, Алька на моих колесах гоняет, - обрадовался Игнатик. - Алька!
Мальчишка подкатил, затормозил со звонким скрежетом. Распахнул ресницы, глянул изумленно. И вдруг просиял - иного слова не найдешь - навстречу Игнатику и Яру.
- Вот, - скромно сказал Игнатик. - Это Яр. Я привел. А вы не верили.
Алька положил велосипед. Сияя, обошел вокруг Яра, как вокруг новогодней елки. Потом встал перед ним, глянул серо-зелеными веселыми глазами и приоткрыл пухлый рот с трещинкой на верхней губе.
Он был круглолицый, русый, в полинялом и обвисшем тренировочном костюме. Чуть пониже Игнатика и на год или полгода помладше.
- Здрасьте... здравствуй, - сказал он и протянул прямую ладошку с плотно сдвинутыми пальцами.
Яр улыбнулся... и опять поразился реальности и невозможности того, что случилось. Обдало жутковатым холодом. Но Алька был такой... такой взаправдашний Алька. И все вокруг - было.
А раз было, приходилось делать то, что полагается. Устав СКДР гласил: "Столкнувшись с необычными явлениями, которые на данный момент не поддаются объяснению, командир и члены экипажа, вместе или в одиночку, должны действовать, полагаясь на собственную интуицию и опыт, в соответствии с обстоятельствами".
В соответствии с обстоятельствами следовало взять Алькину руку и поздороваться. Яр так и сделал.

- Ой! - спохватился Игнатик. - Надо же к Чите зайти! Подождите, я запру велосипед в сарай и пойдем...
Он вскочил в седло и укатил по траве и одуванчикам.
У Яра и Альки наступило неловкое молчание. Чтобы его прогнать, Яр спросил:
- А кто такая Чита?
Алька обрадованно засмеялся:
- Это не "такая", а "такой"! Это Вадька, мы его так прозвали.
- А он не обижается? Чита - это ведь, по-моему, обезьяна из старого кино про дикаря Тарзана...
Алька замотал головой так, что волосы разлетелись по сторонам.
- Это не из кино, что ты! Это сокращенно от слова "читатель".
Подбежал запыхавшийся Игнатик.
- Пошли! - Он торопливо взял Яра за руку. За другую - двумя ладошками - ухватился Алька.
Улица была та, где он бегал в детстве. Или почти та. Яр узнавал дома с палисадниками, старые ворота с поржавевшими овальными знаками страховых обществ. Вот старая кривая липа, вот водонапорная колонка, похожая на человечка в матросском берете с помпоном. У нее, как всегда, лужа, из лужи пьют воробьи.
Асфальтовый тротуарчик тут и там пробит крепкими небольшими лопухами...
Вошли во двор, похожий на тот, где жил когда-то Славик Раскатов. На середине приставной лестницы, ведущей к чердаку, сидел мальчик в очках. Это, безусловно, и был Чита. Во-первых, потому, что он читал. Во-вторых, потому, что Алька радостно завопил:
- Чита, мы пришли! Вот смотри!
Чита поднял голову. Рывком откинул со лба темное крыло волос. Положил очки в накладной карман отглаженной голубой рубашки. Прикрыл книгу и встал на ступеньке. Отряхнул красивые светлые брюки с острыми стрелками. И, не держась за брусья лестницы, легко сбежал по шатким перекладинкам.
Встал перед Яром - тоненький, высокий, очень аккуратный. Посмотрел прямо и внимательно.
- Здравствуйте, Яр. Хорошо, что вы пришли.
- Мы договорились с Игнатиком, что будем на "ты", - сказал Яр.
Чита рассеянно кивнул. Посмотрел на Игнатика:
- Тик, просто не верится. Как ты все это сделал?
- Я старался, - скромно сказал Игнатик.
- А где Данка? - нетерпеливо спросил Алька и крутнулся на пятке. - Еще не пришла?
- Вот она идет, - сказал Чита.
В калитку вошла девочка в красном платье. Угловатая, быстрая, с толстогубым добродушным ртом, но строгими бровями и темными глазами. Игнатик и Алька подтянулись. Впрочем, Алька тут же довольно развязно сказал:
- Где тебя носило? Принесла билеты?
- Здравствуйте, - сказала Данка. В основном Яру.
- Это Яр, - сообщил Игнатик.
- Я поняла... - В Данкиных глазах металось любопытство, но говорила она сдержанно. - Значит, все-таки вытащил вас Тик... Он у нас молодец, верно?

- Тут какой-то заговор, - заметил Яр. - Выходит, меня заранее готовились "вытащить"?.. Объясните мне все по порядку! - взмолился он.
- А мальчишки не объяснили? - Данка с укором глянула на ребят. Она была постарше и, видимо, умела командовать.
- А чего... - пробормотал Игнатик. - Я сказал, что мы играли.
- По дороге поговорим, - пообещала Яру Данка. - Вы ведь пойдете с нами в цирк?
- А у вас на меня и билет есть?
- Билета нет, но здесь такое правило: если собираются четверо ребят, один взрослый может пойти с ними бесплатно.
- А если спросят, откуда я взялся и кто я такой?
- Кому какое дело? - буркнул Игнатик.
- Мы скажем, что к Игнатику приехал в гости дядюшка! - воскликнул Алька и ухватил Яра за руку. - Пошли?
Данка хмыкнула и оглядела Альку от плоских растоптанных сандалет до растрепанной макушки. Потом Игнатика - его дырявую майку, мятые штаны и пыльные башмаки. Игнатик начал торопливо раскручивать правую штанину.
- Брысь, - холодно сказала Данка. - Даем вам десять минут.
Игнатик с Алькой переглянулись и рванули к калитке. Уже с улицы Алька крикнул:
- А Яр? Ему тоже надо переодеться!
- Не ваша забота, - ответила Данка.
Яр посмотрел на себя как бы со стороны: спортивные брюки из серебристой тетраткани, форменная рубашка с эмблемой СКДР и звездами на рукаве...
- Я принесу вам папин костюм, - деловито сказала Данка.
- А как отнесется к этому папа?
- Папа умер...
- Ох... прости, пожалуйста. Но...
- А мама на дежурстве... Вы не волнуйтесь, Яр, мы вас не подведем, все будет хорошо.
"Ничего себе "не волнуйтесь", - с усмешкой подумал Яр и понял, что не волнуется. Действие пентарина кончилось, пришло состояние легкого опьянения и беззаботной лени. Теплое лето обволакивало Яра. Крейсер показался далеким сном. Да и где он был теперь, этот крейсер?
...Данка принесла мягкий вельветовый костюм и клетчатую рубашку. Яр переоделся в сарайчике, где пахло сухой травой, и копошилась в углу курица-несушка. Одежда оказалась широковата в плечах, а по росту в самый раз.
- Вы... то есть ты немножко на папу похож, - улыбнулась Данка. - Такие же волосы светлые и такой же высокий. Только ты моложе.
- Моложе? - усмехнулся Яр. - Да ты знаешь, сколько мне лет?
- Сколько?
Яр сказал.
Данка охнула.
Но Чита авторитетно разъяснил:
- Это же общее число лет. А по локальному биологическому времени гораздо меньше.

- Да, - согласился Яр. - Но это - пока в рейсе. А на Земле потом жизнь берет свое. И начинает наматывать годы за месяцы...
- Вам никак не дашь больше тридцати пяти, - с чуть заметным девичьим кокетством сказала Данка.
- Пожалуй, - согласился Яр. - А тебе сколько?
- Четырнадцатый... - Она вздохнула. - А когда папа умер, было девять.
- Что же случилось с папой? - нерешительно спросил Яр.
- С папой?.. Да как со многими. Эпидемия... У Игнатика вот тоже... И отец, и мама... Он теперь с тетей живет...
Чита сказал, будто заступился:
- Она же ничего, хорошая тетка...
Грохнула калитка - примчались Игнатик и Алька. Красивые такие. В одинаковых парусиновых шортиках - чистых, отутюженных, с лаковыми ремешками и пестрыми нашивками. В рубашках с накладными карманами и погончиками: Алька в белой, Игнатик в оранжевой. Игнатик переобулся в новенькие блестящие сандалии. На Альке остались прежние расхлябанные сандалеты. Данка посмотрела на них с осуждением.
- А других нет, я их утопил, - независимо сказал Алька.
Брюки и рубашку Яра Чита спрятал в тайнике за поленницей, где у него хранились книги. Яр смотрел на это с тревогой. Отдавая одежду, он как бы рвал последнюю связь с крейсером.
- Братцы, а когда вы вернете меня домой?
- Да вернем, вернем, - снисходительно сказал Алька.
- Вечером, - сказала Данка. - Если вы захотите...
- То есть как это "если захотите"?
- Вечером, - торопливо успокоил Игнатик. - Ты не бойся, Яр... Ну, идем?
Чита надел очки и открыл книгу.
- Он что, и на ходу читает? - шепотом спросил Яр.
- Ага, - с некоторой гордостью сказал Алька.
Летнее утро царствовало над тихими улицами. Прохожих было мало. Изредка с тарахтеньем проносились автомобили старых, каких-то полузнакомых марок.
Город становился не совсем знакомым.
Сначала Яру казалось, что он попал в старый Нейск. Или двойник Нейска. В этом была бы хоть какая-то, пускай сказочная, логика: неведомые силы вернули его в мир детства. Но город оказался не совсем таким, каким помнился Яру. Чем ближе к центру, тем больше было путаницы. За старинным зданием банка со знакомыми львиными мордами над окнами стоял вместо привычного магазина "Детский мир" красный трехэтажный дом. За крытым рыночным павильоном, куда Яська ходил с мамой за луком и капустой, поднималась кирпичная лютеранская кирха - такой в Нейске вообще не было...
- Как называется ваш город? Нейск? - спросил Яр у Данки.
Она сказала чуть удивленно:
- Нет, Орехов.
Чита шагал впереди и ухитрялся не спотыкаться.
Алька, шлепая сандалетами, подбежал к нему.
- Ты что читаешь?
- "Зверобой" Фенимора Купера...

- Ух ты... А это кто на картинке? Индейцы?
Он зашагал рядом с Читой, заглядывая в книгу. Яр вдруг заметил, что ноги у Альки чуть-чуть колесом, как у маленького кавалериста. Это было еле заметно и ничуть не портило Алькину внешность. Наоборот, делало его походку особенно ловкой и слегка шаловливой. Алькиной...
Игнатик и Данка шли по бокам от Яра. Игнатик двумя руками держал его за локоть. Один раз он заглянул Яру в лицо, тихо сказал:
- Яр...
- Что... Тик?
Он заулыбался:
- Ничего. Просто...
- А вот и цирк, - сказала Данка.

3

Когда вышли из цирка, в разгаре был день. С жарким солнцем, с высокими белыми облаками.
- Купаться, - сказал Алька и запрыгал на здоровой, незабинтованной ноге. - Пойдем, Данка, да? - Он заглядывал ей в лицо, слегка подлизываясь.
- Можно, - отозвалась Данка. - Тебе полезно остыть. - Она повернулась к Яру: - С ним невозможно сидеть, верно? Хохочет как сумасшедший да еще ногами колотит.
- Ну а что делать, если клоуны? - заступился Яр. - Я сам хохотал, как в детстве... Когда я маленький был, у нас такие же клоуны выступали. Батон и Шура Печкин. И подумал: "А может, эти же самые?"
- Вы хохотали нормально, а он - как будто его сто русалок щекочут, - сказал Чита, раскрывая на ходу книгу.
- Ты все равно ничего не видел и не слышал, ты читал, - поддел Алька.
- Читал и слышал. И все видел, - невозмутимо сообщил Чита. - Видел даже, как Игнат хулиганил.
- А что я... - не очень уверенно сказал Игнатик.
- А почему у Софии Марчес кубики два раза не туда падали, а петух все время прыгал в вазу и кукарекал как бешеный? Она чуть не плакала.
- Тик, ну как не стыдно, - сказала Данка. Впрочем, без особой строгости.
Алька весело растопырил ресницы. Игнатик потупился, затеребил шортики и произнес Алькиным голосом:
- Я исправлюсь.
Яр хотел спросить, как это Игнатик сумел устроить такие шуточки, но Алька очень ехидно поинтересовался:
- Чита, тебя щекотали русалки?
- Нет, - хладнокровно сказал Чита.
- А откуда ты знаешь, как хохочут, если они щекочут?
- Липучка, - сказала Данка.
- Говорят, раньше русалки водились под обрывом у крепости, - сообщил Игнатик и пристроился к Яру. Взял его за рукав.
- Мало ли что говорят, - возразила Данка. - Тебе что ни скажи, ты всему веришь... Знаете, Яр, он просто до ужаса доверчивый. Сам такие штуки умеет делать, а верит всему, что ни скажут.
- Ну и что... - слегка надулся Игнатик. И поплотнее взялся за рукав Яра.

Яр благодарно посмотрел на его белобрысую макушку и спросил:
- А что за крепость?
- Старинная, над рекой, - объяснила Данка.
- Пойдемте купаться к крепости! - оживился Алька.
- Только надо купить что-нибудь поесть, - рассудила Данка. - Через час вы запищите от голода... Тик, сколько осталось копеек?
Игнатик вытряхнул из кармана какие-то бумажки, огарок свечи и две монетки. Данка недовольно сказала:
- Зачем ты свечку-то с собой таскаешь? Смотри, от нее на кармане сальное пятно.
- Подумаешь...
Они шли по старой улице с двухэтажными домами. Вдоль потрескавшихся асфальтовых тротуаров цвели высокие тополя. В безветрии медленно падал тополиный пух. Тик сдувал его с большого белого каравая, который купил в подвальчике с вывеской "Хлеб и мука".
По тряской мостовой, позванивая, проскакивали мальчишки-велосипедисты. Почтенные пенсионеры в парусиновых пиджаках прогуливали пуделей и болонок. Псы морщились и чихали от пуха. Машин почти не было, протарахтел только голубой грузовичок, он вез на прицепе бочку с квасом. Двое загорелых ребятишек в красных трусиках катили по дороге громадную камеру от автомобиля - тугую и блестящую. Она звонко прыгала на булыжниках.
- Нам бы такую, - вздохнул Алька. Тут же отвлекся, завертел головой. - Ой, смотрите, фотография!
- Ну и что? - строго сказала Данка.
- Автоматическая же! Можно сняться и сразу карточки получить.
- Вечно ты выдумываешь. Зачем?
- На память Яру, - хитро сказал Алька.
- А в самом деле! - обрадовался Яр. - Давайте!
Он подумал, как здорово будет сохранить снимок этой замечательной компании. На память о чуде, которому он уже перестал (почти перестал) удивляться. По крайней мере, останется доказательство, что это было.
- А деньги? - спросила Данка.
Игнатик показал четырехкопеечную монетку.
Они вошли в полутемный фанерный павильончик. Плоский жестяной клоун у стены приподнял шляпу и задрыгал ногами. Над ним зажглась надпись:
ОПУСТИТЕ 4 КОПЕЙКИ И ВСТАНЬТЕ ПЕРЕД ОБЪЕКТИВОМ У ЧЕРТЫ
- Дай я опущу! - Алька толкнул монетку в щель старинного аппарата рядом с клоуном. Аппарат был нарисованный, а объектив у него - настоящий.
Все торопливо встали у белой полосы на полу. Яр оказался посередине, Алька слева, Игнатик справа, Данка и Чита по краям.
- Перестань читать, - сердито сказала Данка.
В это время зашипело, вспыхнул магниевый свет, все вздрогнули, Алька подпрыгнул и захохотал.
Через полминуты глаза опять привыкли к сумраку. Тогда зажглась новая надпись:
ПОДОЖДИТЕ

А еще через минуту:
ПОЛУЧИТЕ!
Клоун опять задрыгал ногами и поднял шляпу. Из щели под нарисованным аппаратом выскользнул на столик фотоснимок размером с открытку. Алька подхватил его, а клоуну снисходительно сказал:
- Спасибо.
На улице карточку подробно рассмотрели. И одобрили. Все получились похожие и веселые. Только Чита все-таки смотрел в книгу.
- Ну и ладно. Иначе это был бы не Чита, - заметила Данка и отдала снимок Яру. Он положил его во внутренний карман вельветового пиджака. При этом он заметил, что в кармане есть не то плоский бумажник, не то твердый конверт. Но тут же забыл.
...Улица вывела на речной обрыв.
Река была широкая, с желтоватой водой, с толчеей плотов у противоположного низкого берега. На том берегу толпились домишки слободы. За слободой тянулись луга и синели рощицы. Над ними висели светлые груды облаков.
Река плавно поворачивала, и зеленый с желтыми проплешинами обрыв изгибался широченной дугой. На дальнем конце изгиба Яр увидел крепость.
Это были кирпичные башни - квадратная и несколько круглых. Они стояли почти вплотную друг к другу - будто кто-то на краю громадного стола сдвинул вместе красновато-коричневые банки и коробку.
Вершины башен были неровные, с осыпавшимися зубцами.
- Странная крепость, - сказал Яр. - У нас такой не было.
Тик посмотрел на него с тревогой:
- А что? Это... плохо, да?
- Н-нет... - скрывая сожаление, отозвался Яр. - Но когда вы меня... когда я оказался у вас, то подумал сначала, что попал в свой родной город...
- Все-таки это Орехов, а не Нейск, - виновато заметила Данка.
- Да... Но непонятно, откуда столько знакомого... Даже цирк с Софией Марчес...
- Это Тик напридумывал так похоже, - сказал Алька. - Ой... - Он перепуганно посмотрел на Яра.
Яр засмеялся, дотянулся, взлохматил ему и без того растрепанную русую голову. И сказал, слегка наклонившись к Игнатику:
- Ну и молодец, что напридумывал... Двор у вас в точности такой же, в каком жил я. Мне даже показалось: вот поднимусь на второй этаж и окажусь в своей собственной комнате... И голубятня такая же... Голубей в ней не было, и мы там играли по вечерам.
- Как? - спросил Игнатик.
- По-всякому... Тоже придумывали... У нас тогда была постоянная компания: Валерка Дымов, Славик Раскатов, Димка Савченко, Юрик... фамилию не помню... и я... Девочки, правда, не было. - Он покосился на Данку. - Сначала не было...
- А вас не ругали? - спросил Чита и оторвался от книги.
- За то, что не были девочки?
- Нет, за то, что пятеро, - быстро сказал Игнатик.
Яр по очереди оглядел всех. И Алька, и Тик, и Данка, и даже Чита смотрели на него с непонятным ожиданием.
- Братцы, - осторожно сказал Яр. - Я заметил непонятную вещь. У вас, по-моему, ужасно не любят число "5". Почему?

Алька сердито фыркнул. Тик быстро обвел друзей блестящими глазами и покрепче взял Яра за руку. Данка странно улыбнулась.
Чита пожал плечами:
- Это же несчастливое число. Все знают...
- Я-то не знаю. У нас такого нет, - сказал Яр. - Это что? Обычай? Примета?
- Всђ на свете, - объяснил Чита. - Людям известно, что пять - это всегда не к добру. Во всех случаях жизни.
- Даже неприличным считается, если что-то пять, - сказала Данка. - Если впятером собираются - это... да никто и не собирается. Иногда только ребята, но за это попадает.
- Говорят, что хулиганство... - буркнул Алька.
- Ну... а мы сейчас тоже впятером. За это не попадет?
- Это не впятером, - усмехнулся Чита. - Это четверо и один. Четверо ребят и взрослый. Считается, что он смотрит за детьми. Поэтому его даже в цирк пускают бесплатно.
- Ну, идем купаться-то? - жалобно спросил Алька. И шагнул к откосу. Там среди бурьяна и конопли начиналась тропинка и петлями спускалась к воде.
- Постой, Алька... Я хочу все же разобраться, почему такой обычай. Или даже закон?
- Закон? - удивилась Данка. - А откуда он возьмется?
- Как откуда? Мало ли... Вам лучше знать. Может, от директора школы, может, от правительства...
- А откуда возьмется правительство? - сказал Чита. - Правительства были раньше, когда люди еще воевали.
- А сейчас не воюют?
- Сейчас? - удивилась Данка. - Сумасшедшие, что ли? И без того хватает...
- Значит, по всей Земле нет войн?
- По какой земле? - сунулся Алька.
- По всему земному шару.
- А как это "земной шар"? - нерешительно спросила Данка.
- Разве планета - не шар?
- Шар, конечно, - заметил рассудительный Чита. - Но при чем здесь земля?
- Разве планета называется не Земля?
- Земля - вот. - Чита колупнул ботинком траву и почву. - А планета - просто Планета. Она так и называется...
- А-га... - соображая, протянул Яр. - Ну что же... А разве других планет у Солнца не открыли?
- Давным-давно открыли, - объяснил Чита. - Альфа, Бета, Гамма, Дельта... и так далее. А наша - просто Планета. Потому что для нас она главная.
- Логично, - заметил Яр.
- Пойдемте же купаться! - отчаянно сказал Алька.
Яр его понял. Яру тоже ужасно захотелось сбежать по тропинке среди зарослей, сбросить одежду, бултыхнуться в воду. Потом свалиться на песок и, может быть, зарыться в него, в сухой и теплый. И устроить с Тиком и Алькой возню. Вспомнить наяву берег Туры с такой же широкой желтоватой водой... Ну их, планеты. Хотя бы в этот летний день...

И все же Яр задал еще вопрос:
- Если нет правительств, кто же управляет людьми на всей... Планете?
- А зачем ими управлять? - опять удивилась Данка. - Маленькие, что ли? Каждый и так знает, что ему делать.
- Да нет, говорят, все же управляют, - как-то сумрачно возразил Чита.
- Мы еще маленькие, мы это не проходили, - чуть насмешливо сказал Алька.
Игнатик заглянул Яру в лицо:
- В самом деле, пойдем купаться, Яр.
Они начали спускаться. Данка двигалась осторожно, боком. Алька, несмотря на забинтованную ногу, ускакал вперед. Чита ухитрялся читать на спуске и ни разу не споткнулся. Игнатик не выпускал руку Яра.

4

Под заросшими откосами и обрывами тянулась песчаная полоса. Кое-где на ней торчали пляжные грибки. На песке резвилось и загорало множество мальчишек и взрослых. Мальчишек, разумеется, больше. Ребята и Яр долго шли вдоль воды и наконец отыскали свободное место с гладким, почти не тронутым следами песком.
Алька торопливо задергал пуговки рубашки. Сказал с восторгом:
- Ох и побулькаем...
- Тебе нельзя, у тебя нога порезанная, - возразила Данка. Впрочем, без всякой уверенности, что Алька послушается.
Он только фыркнул и показал язык.
- Балда упрямая, - сказала Данка. Одним махом сбросила через голову платье, промчалась по песку и гибко, по дуге, кинула себя в воду. В серебристом купальничке она мелькнула, как узкая рыбка.
- А говорили, что здесь русалки не водятся, - улыбнулся Яр.
Мальчишки торопливо пошвыряли в кучу одежду и башмаки. Даже Чита без жалости скомкал свои наглаженные брюки. Только Яр аккуратно укладывал костюм - чужой, надо беречь. Игнатик, Алька и Чита нетерпеливо на него поглядывали.
- Ты нас побросаешь? - спросил Игнатик.
- Как?
- Ну, раскачал - и в воду, - объяснил Алька.
Вода была мутноватая и теплая, с привкусом травы и песка. Яр швырял с размаху в эту воду орущих от радости Игнатика и Альку. Потом все ныряли с него, как с вышки. Даже Данка, которая приплыла с середины реки. Оказалось, что лучше всех ныряет Чита. Тощий, ребристый, в обвисших трусиках, он взлетал с плеч Яра, как пружинка, и падал без плеска. Данка тоже хорошо ныряла. Игнатик не очень. Алька же просто плюхался.
Когда выходили на берег, Алька вдруг завопил:
- Ой, меня кто-то за ногу тащит! Крокодил!
Никто, даже Яр, не обратили внимания: привыкли к его фокусам. Только Игнатик бросился к Альке. Схватил его за локоть, дернул к себе. Оба шлепнулись у берега на мелком месте.
- Ты чего! Я же понарошке! - захохотал Алька.
Игнатик вскочил, ушел на берег и лег.
- Ну какие здесь крокодилы, - немного смущенно сказал ему вслед Алька.
- Ох и пустозвон ты, - вздохнула Данка.

- Я виноват разве, что он всему верит? - огрызнулся Алька.
Вслед за Игнатиком все в беспорядке попадали на песок. Яр украдкой смотрел на Игнатика и Альку - те лежали недалеко друг от друга. Алька боком-боком подобрался к Игнатику, осторожно дотронулся локтем до его плеча. Игнатик улыбнулся. Тогда Яр облегченно закрыл глаза и перевернулся на спину. Блаженно вытянулся на сухом теплом песке Планеты.
Какой планеты?!
Скадермен всегда обязан быть скадерменом. Разведчиком. Попадая в незнакомые условия, он должен исследовать, изучать, анализировать, делать выводы. Строить хотя бы первоначальную теорию. Во имя дальнейшего развития человеческой мысли, во имя прогресса и науки.
Яр чувствовал, что самым скандальным образом теряет право на свой высокий титул. Он не анализировал и не строил. Он валялся на песке в обществе трех загорелых пацанов и девчонки и, вопреки логике, чувствовал себя таким же, как они, - довольным и беззаботным.
Впрочем, он попытался мысленно прикинуть конспект первого донесения.
Пункт первый. Способ высадки на объект. Значит, так: через голубятню на поляне с одуванчиками (о, бедные академики в экспедиционном комитете СКДР!).
Пункт второй. Вид космического объекта. Планета типа, максимально приближающегося к земному... А может быть, все-таки просто Земля? В другом витке пространства-времени, или в каком-нибудь параллельном варианте развития, или... тьфу! Сюда бы Стасика Тихова с его коллекцией фантастики, там подобной зауми - хоть зачитайся. (Но Стасик разбился в десантной ракете на голой гранитной планетке с красивым именем Легенда. И где теперь его коллекция?)
Ну ладно, пункт третий. Наличие биологической жизни. Сколько угодно. Во всех видах. Вот божья коровка ползет по локтю...
Пункт четвертый. Имеются ли какие-либо признаки цивилизации?
О господи, вон они, живые представители здешней цивилизации! Похитили разведчика Ярослава Родина с крейсера и в ус не дуют! Данка сидит на песке в позе знаменитой Русалочки и крошечным гребешком расчесывает мокрые волосы. Игнатик и Алька докопались до влажного песчаного слоя и строят крепость - вроде той, что стоит наверху. Чита, естественно, читает. Впрочем, это не мешает ему время от времени украдкой швырять в крепость песочные бомбочки. Яр давно заметил, что Чита многое умеет делать не отрываясь от книги.
Очередная бомбочка шлепнулась на верхушку главной башни.
- Ну ладно, Чита, - сказал Алька. - Сейчас ты запоешь... Тик, давай устраивать карательную экспедицию.
Оба угрожающе засопели и на локтях и коленках стали подбираться к Чите с флангов. Он делал вид, что ничего его не касается. Но когда Игнатик и Алька с воплями кинулись в атаку, Чита непостижимым образом ускользнул. Бросил книжку и помчался к воде. Алька с Тиком - за ним.
- Сейчас всю реку взбаламутят, - сказала Данка. - Ой, вон пароход идет, волны будут! Пойдем покачаемся?
На середине реки шлепал громадными колесами черно-белый пароход с желтой трубой и голубым флагом. От форштевня и колес бежали к берегу длинные волны. По песку мчались к воде радостные мальчишки.
- Идем! - поторопила Данка.
- Лень, - честно сказал Яр. - Лучше я поваляюсь.
Данка убежала. Яр опять попробовал сосредоточиться. Настроить мысли и нервы на тот жесткий ритм, который свойствен скадермену, ступившему на незнакомый космический объект.
Не получилось. С первых минут, когда Яр оказался на Планете, его беспокоили мысли, не имевшие отношения к задачам разведчика и науке планетологии. Его волновало, не обидел ли он Данку неосторожным вопросом об отце. Не слишком ли сильно поссорился с ребятами Алька? Не разболится ли порезанная Алькина нога? Почему у Игнатика среди веселья и смеха вдруг мелькает в глазах тревога?

Игнатик... Белобрысый похититель скадерменов, покоритель субпространства и сказочник с оттопыренными ушами и поцарапанным носом. Когда он доверчиво и как-то чуть испуганно берет Яра за рукав, к горлу подкатывает теплая ласковость. В конце концов, это понятно: у Яра мог быть такой сын. Такой же, как кареглазый Тик... Или как Алька? Может быть... Или как серьезный и быстрый Чита... Или дочь, похожая на Данку... Если бы Галина дождалась тогда.
Но она не дождалась. И Яр никогда не осуждал ее. Он знал, что это могло случиться. Он сам не раз говорил ей, что главное для скадермена не земные радости, а звездный поиск. И верил, что это так...
Мальчишки с Данкой выбрались из воды. Расселись вокруг Яра. Данка сказала:
- Ты пережаришься.
- Не-е... - сказал Яр Алькиным голосом.
Алька вспомнил:
- У нас же хлеб есть! Давайте обедать.
Они разломали и дружно умяли пухлый свежий каравай.
Алька похлопал себя по животу и лениво встал.
- Пойду попью водички...
- Из реки? - ужаснулась Данка.
- Я тыщу раз пил, - сказал Игнатик и тоже поднялся.
- Вы посмотрите, какая вода мутная!
- Это же песок, - возразил Чита. - Песок - не микробы, он даже полезен для пищеварения. - И двинулся за Игнатиком и Алькой.
Данка жалобно посмотрела на Яра:
- Может, правда попить? Ты не боишься воды с песком?
- Я могу пить какую угодно воду. Даже морскую... А вот вы...
- А, ничего не будет! - Данка махнула рукой и побежала к воде. Яр за ней.
Они заплыли подальше, поглотали теплой, но не очень противной воды, поныряли и опять растянулись на песке.
- А знаете, что мы натворили? - вдруг спросил Чита.
- Что? - радостно подскочил Алька.
- Мы один хлеб разломили на пять частей. И запили водой из реки, не из водопровода. Настоящий обряд. Мы теперь вроде тайного союза нарушителей обычая.
- Все за каждого, один за пятерых, - серьезно сказал Игнатик.
- Вот это да... - с тихим восторгом прошептал Алька. - Уже?
- И ничего не случилось, - усмехнулась Данка. - Ни землетрясения, ни молний. Ни криков классной дамы...
- И крепость на нас не обрушилась, - поддержал Чита.
Все посмотрели на крепость.
Она стояла высоко на обрыве, прямо над тем местом, где лежали и сидели пять "заговорщиков". Кирпичные башни ярко освещало солнце, они были коричневато-оранжевыми. Над разрушенными зубцами плыли круглые облака. Внизу ветра не было, но там, на высоте, облака двигались быстро. Они наплывали из-за реки и уходили за крепость. Крепость бесконечно клонилась им навстречу, будто и в самом деле грозила рухнуть под обрыв.
- Что сейчас там? - спросил Яр. - Музей?

- Ничего нет, - сказала Данка. - Просто развалины.
- Но, наверно, туристы все равно лазят?
Данка покачала головой:
- Там почти никто не бывает. Говорят, что опасно. Крепость стоит на песке и может в любую минуту обвалиться.
- Видишь, даже здесь, внизу, кроме нас, никого нет, - гордо сказал Алька. - Все боятся...
В самом деле, берег был полон народа, а на пятачке под крепостью - пусто. Вот, значит, почему...
Яр спросил:
- А если в самом деле обвалится?
- Ну да! Полтыщи лет стояла, а сейчас вдруг посыплется, - хмыкнул Чита. - По теории вероятности - это чушь.
- Да там все прочное, - тихо сказал Игнатик. - Яр, мы там знаешь сколько лазили... Хочешь, слазим вместе?
Яр хотел.
В Нейске не было крепости. Был только старый монастырь на обрыве, но туда никого не пускали: в нем располагался секретный научный институт. Еще нависал над берегом фундамент взорванного собора. Под фундаментом Яська с Валеркой и Юриком разыскали подземный ход, но он оказался заваленным в самом начале.
Им тогда хотелось приключений и тайн. Они мечтали: вот если бы в городе сохранилась старинная цитадель - с башнями и подземельями, где можно отыскать ржавое оружие. Даже с привидениями...
Яське даже снилась иногда такая крепость. Впрочем, взрослому Яру тоже иногда снилась...
Мальчишки торопливо натягивали одежду.
- В обход пойдем, по тропинке? - нерешительно спросила Данка.
Алька презрительно фыркнул.
- На штурм, - твердо сказал Игнатик.
Чита затолкал "Зверобоя" под брючный ремешок, снял очки и прицельно глянул вверх.
- На кого вы будете похожи... - вздохнула Данка. - Яр, ты тоже полезешь напрямик?
- Я боюсь за костюм...
- Да с костюмом-то ничего не сделается, почистим... - Данке самой явно не хотелось тащиться в обход.
- А крик на берегу не поднимут? - спросил Яр. - "Куда полезли, хулиганы, там опасно!" Чего доброго, милицию позовут, а у меня никаких документов...
- Какую милицию? - удивилась Данка.
- Милиция - это отряды добровольцев, если... ну, какое-нибудь стихийное бедствие или еще что-нибудь, - объяснил Чита. - Кто же будет из-за нас собирать отряд?
- А кто охраняет порядок? - спросил Яр.
- Где? - не поняла Данка.
- Ну, везде...
Она пожала плечами:

- В школе - учителя. Дома - родители... или вообще старшие. На работе - начальство...
- На море - береговая охрана. Это если браконьеры, - сказал Игнатик. - Я знаю, у меня еще одна тетя есть, она у моря живет, на той стороне. Она писала про браконьеров...
- Разве бывают письма с той стороны? - удивился Алька.
- А что такого? Говорят, и люди иногда приезжают, - сказал Чита.
Все почему-то помолчали.
- Лезем, - решительно сказал Алька.
Было трудно и весело. Пласты песка оседали под тяжестью тела, песчаные ручьи неслись вниз, шурша в редких стеблях. Один раз Яр почти с полпути съехал с песчаной лавиной в бурьянные заросли у подножия обрыва. И все же они штурмовали крутой берег снова и снова. Данка неожиданно вырвалась вперед и мелькала в своем красном платьице, как флажок, - высоко-высоко. Алька тоже ловко карабкался выше Яра, Игнатик и Чита держались по бокам - Яр понял, что они деликатно подстраховывают его. "Отяжелел, старая кляча, - обругал он себя. - Никакой подготовки". И поднажал, отплевываясь от песка.
Песок был везде. За воротом и за пазухой, во рту и в ушах, в волосах и в обуви. Теплый, сухой, чистый...
Яр отчетливо вспомнил, что такое уже было. Почти так. Во сне. Не очень давно. Только вместо четырех ребят с ним штурмовал берег один мальчишка. Похожий на Игнатика, лишь волосы темные. Сердитый, босой, с грязным бинтом на коленке, в черной рубашке с блестящими пуговками. Он тащил на боку игрушечный барабан, который когда-то мама подарила маленькому Яське. Это был сын Юрка (которого на самом деле никогда не было). Он спешил наверх, чтобы сыграть сигнал - очень важный...

Глава 2. СВЕЧА И МЯЧИК

1

Зажатый отвесными башнями двор крепости был налит солнечным теплом. Сухо пахло нагретыми камнями. Тишина стояла удивительная. Щелканье подошв раскалывало ее трескучими выстрелами. Рассыпчатое эхо улетало вверх. Там, в темно-синем зените, над осыпавшимися кирпичными зубцами все так же плыли облака. Белые, очень яркие.
Алька пританцовывал на каменных плитах, вытряхивал песок из волос, из карманов, из сандалет. Потом догадался - скинул одежду и стал выколачивать. Игнатик и Чита сделали так же. Яр высыпал песок из башмаков, вытряс из пиджака, отряхнул брюки. Плиты под босыми ногами были шероховатые и очень теплые.
Чита сидел на корточках и Алькиной сандалетой сгребал в кучку вытряхнутый песок. Получался солидный курганчик.
Данка сказала с усмешкой:
- Ох и увозились. Я так и знала.
Сама она стояла чистенькая, аккуратная, будто не взбиралась по обрыву, а прогулялась по лужайке.
- Надо вам было все же пойти тропинкой, - добавила она снисходительно.
- Еще чего! - бодро возразил Яр.
Данка сказала:
- Все мальчишки одинаковы. Даже... если пожилые.
- Мерси, - отозвался Яр. - Ничего не имею против "мальчишки"...
Алька с Игнатиком оделись, а Чита все еще сгребал песок. Очень старательно. И внимательно разглядывал песчинки.
- Да хватит уже, - сказал Алька. - Пойдем покажем Яру крепость... Яр, мы тут все ходы-выходы знаем.
- Хвастунишка, - хмыкнула Данка.

Чита, натягивая брюки, сообщил:
- Всех никто не знает. Тут масса тайников и переходов...
В переходах пахло влажным кирпичом. Пласты солнца врубались в коричневый полумрак сводчатых залов. На ступенях винтовых лестниц, которые были прорезаны в толще стен, скрипела каменная крошка. В стенах темнели полукруглые ниши. В одной из них Алька нащупал вделанный в камни обрывок цепи. Звякнул.
- Во... Здесь, наверно, держали рабов или пленных.
- Тех, кто скачет и никого не слушает, - сказала Данка. - Не лезь вперед, свалишься в какую-нибудь яму.
- Бе-е... - тихонько, но строптиво ответил Алька.
Яр пытался разобраться: что же за стиль у этих построек? Странный и незнакомый. Снаружи - глухая мощь, никакой архитектуры, внутри - пологие своды и арки, как бы ласково приглаженные сверху. В арках была плавность и легкость.
- Кто эту крепость построил? - спросил Яр у Читы. Чита наверняка был самый эрудированный.
- Никто не знает, - сунулся Алька.
Чита сказал:
- Это загадка. Полтысячи лет назад пришел какой-то народ, выстроил крепости, но никого не покорял, ни с кем не воевал. Потом вдруг сразу ушел на юг...
- На истинный полдень, - уточнил Тик. - Тогда было еще пять сторон света.
- Как это пять? - удивился Яр.
- Пять, - подтвердил Чита. - Это еще в старину, задолго до большой войны. Север, Запад, Восток, Юг и Истинный полдень. Сейчас уже никто не знает точно, что это такое. Где-то на юго-востоке. Та сторона, где солнце подбирается к самой высокой точке, но еще не дошло до нее... Считалось тогда, что это счастливая сторона. Как бы символ молодости...
- Пойдемте в Львиный зал! - вмешался Алька.
Львиный зал был длинный, все с теми же приглаженными арками. Вдоль стен стояли на кусках гранита, а чаще валялись на боку или вверх лапами каменные львы с ленивыми кроткими мордами. Алька по-свойски хлопал их по животам.
В стенах были прорезаны прямоугольные окна.
По углам Яр увидел много мусора. Лежала груда досок, валялись мотки проволоки и ржавые гвозди, обрывки газет и пустые бутылки. И все это серое от пыли.
- Когда-то здесь хотели делать ремонт, - объяснил Чита. - Потом раздумали, испугались обвала.
Яр спросил:
- Те, кто строил крепость, о чем они, интересно, думали? Такую махину ставить на песке...
Чита солидно возразил:
- Разговоры про песок - это чушь. Под песком наверняка гранитный монолит. Мы в подземные ходы лазили, там сплошь камень.
- Жалко, что недалеко лазили, - вздохнул Алька.
- Они длинные, эти ходы, - сказал Тик. - Говорят, некоторые из них под рекой идут, на ту сторону...
- Вот бы разок пробраться, - почему-то шепотом проговорил Алька. - Перейти реку...

- Я вот тебе перейду, - пообещала Данка. И сказала Яру: - А странно все-таки, да? Построить такие крепости, а потом уйти...
- Может, их заставили, - сумрачно сказал Чита.
- Кто? - не поверил Алька.
- Те, кто велят... - с непонятной усмешкой проговорил Чита.
Игнатик хмыкнул.
Чита посмотрел на него и заметил:
- Не такой уж ты доверчивый.
"Ничего не понимаю", - подумал Яр.
В этот момент Данка ему сказала:
- Здесь недалеко есть еще одна интересная комната. С камином.
- Пошли, - согласился Яр.
Они спустились по маленькой винтовой лестнице. Комната оказалась круглая, небольшая. Камин (вернее, очаг с поломанной решеткой у пола) был сложен из грубо отесанных камней. Свет попадал в отверстие высоко в стене. Солнце овальным пятном лежало на камнях очага, покрытых старой копотью. На копоти была нарисована рожица со смеющимся ртом-полумесяцем.
- Это Тик в прошлом году нарисовал, - объяснил Алька. - Мы здесь картошку пекли.
- Лицо как у бормотунчика, - сказала Данка.
Алька подскочил:
- А давайте сделаем бормотунчика! Чита, ты ведь хотел, да? Ты нарочно песок сгребал!
- Правда, давайте! - подхватил Игнатик.
- А песок-то подходящий? - спросила Данка.
- Да, я смотрел, - кивнул Чита. - Я сейчас принесу.
И он убежал.
- А что за бормотунчик? - недоуменно спросил Яр.
- Ты разве не делал бормотунчиков, когда маленький был? - удивился Игнатик.
- M-м... не помню. Вернее, помню, что не делал. Они какие?
- Ну, это такая штука... Такой... - сбивчиво заторопился Алька.
Данка объяснила:
- Их обязательно надо делать в тихом месте и когда рядом только друзья. И бормотунчик тогда как друг... Игнатик их делает лучше всех на свете.
Игнатик скромно промолчал, отошел и стал подбирать у стены куски алюминиевой проволоки.
Пришел Чита, принес в подоле рубашки песок. Спросил:
- А из чего делать?
- Может, из моей рубашки? - самоотверженно сказал Алька. - Я могу подол оторвать.
- А мама оторвет тебе голову, - подал голос Игнатик.
- А мама уехала. Я три дня буду у Читы жить, мы договорились, - победоносно сообщил Алька.

- Оторвет, когда приедет, - уточнила Данка. - Яр, у тебя в кармане платок. Он тебе очень нужен?
- Не очень...
Платок расстелили на каменном полу. Игнатик насыпал на него горку песка. Завязал в узелок. Получился белый мешочек размером с большое яблоко. Игнатик подобрал в очаге обугленную щепочку. Любовно нарисовал на мешочке круглые глазки, нос-пятачок, веселый рот. Из кусков алюминиевой проволоки смастерил витые ножки, потом ручки с растопыренными пальцами. Оттянул на узелке с песком материю, прикрутил ручки там, где у рожицы должны быть уши. А ножки приделал к подбородку.
Получилось удивительное существо - не то четырехпалый краб, не то безголовый человечек с рожицей на пузе.
- Надо цеплялку, - вполголоса сказал Игнатик.
Алька и Чита подхватили тонкую ржавую проволоку. Один конец обмотали вокруг выступающего камня на очаге, другой закрепили на железном крюке, вбитом в стену. В метре от пола.
Игнатик согнул пальцы бормотунчика, подвесил его за руки на проволоке. Тот покачался и замер. Все тоже замерли, чего-то ждали.
У Яра на дне сознания шевелились мысли, что надо скоро возвращаться на крейсер, и получится ли это, и надо ли рассказывать там про все, что случилось, и как грустно будет расставаться с ребятами, и удастся ли увидеться снова. Но самым главным был интерес: что за бормотунчик, для чего он?
Бормотунчик тихо качнулся. Его нарисованная рожица, конечно, не изменилась, но в глазах и улыбке появилось что-то живое. Так, по крайней мере, показалось Яру. Он услышал бормотание, попискивание, легкий треск, шепот. Словно включился маленький расстроенный приемник. Бормотунчик закачался сильнее... И вдруг, перебирая ручками, двинулся по проволоке. Остановился у края очага. Прекратил качание, зацепившись ножками за камень. Не двинув угольным ртом, сказал картаво:
Раз-два-три-четыре-пять, Я иду искать. Если кто не спрятался, Я не виноват...
Голос был механический, как у старинного магнитофончика.
- Какая-то незнакомая считалка, - проговорил Алька.
- Знакомая, - сказал Яр.
Бормотунчик шевельнулся и произнес:
- С цифрой "5" на медной бляшке, в синей форменной фуражке... Ну, что вам еще?
- Сказку, - тихо попросил Игнатик и быстро оглянулся на Яра. - Какую-нибудь сказку про пятерых друзей...
В бормотунчике сильно зашелестело. Он опять покачался на тонких ручках. Сказал с металлической насмешливой ноткой:
- Сказок вам хватит и без меня. Смотрите, кругом такая р-романтика... Верно, Яр-р?..
Яр вздрогнул:
- Ты меня откуда знаешь?
Бормотунчик беспокойно задергался:
- Я могу ответить только на один вопрос! На один. На втором - крак - разряжусь. Ты спрашиваешь? Это вопрос?
- Нет-нет, это не вопрос, не отвечай, - торопливо сказал Игнатик. И прошептал Яру: - Он про многое знает, бормотунчики все такие...

Бормотунчик вдруг пропел дребезжащим голоском:
Та-ра-ра, та-ра-ра, Очень странная игра, Непонятную считалку Барабанщик бьет с утра: Пять ворон, Один патрон, Сто врагов с пяти сторон. Барабанит, барабанит, А песок скрипит и ранит...
Он резко замолчал.
И все молчали. Алька нерешительно хихикнул, но Данка цыкнула.
Бормотунчик вдруг спросил уже без дребезжания, чисто:
- Что, Яр, досмотрел свой сон?
- Какой сон? - с неожиданным и резким страхом спросил Яр.
- Это вопрос?
- Это вопрос, - жестко сказал Яр.
- Тот сон, как вы лезете по обрыву... Не бойся, он доберется. Может, ты не доберешься, а он доберется...
- О чем это он? - прошептала Данка.
- Да мало ли что... Они часто несут всякую дребедень, - отозвался Чита.
- Сам ты несешь дребедень, - обиженно сказал бормотунчик. - Лучше разожгите огонь. Ночевать будет холодно.
- А зачем нам здесь ночевать-то? - удивился Алька.
- Разожг... - тонко крикнул бормотунчик. Дернулся и безжизненно повис на проволоке.
Игнатик досадливо обернулся к Альке:
- Ну вот, он разрядился... Зачем ты полез со вторым вопросом?
- Да это и не вопрос вовсе! Просто у меня вырвалось...
- Ладно, пойдем, - вздохнула Данка. - Все равно он был какой-то странный.
- Может, серебристых кристалликов мало в песке, - виновато сказал Игнатик.
- Наоборот! Полным-полно, я смотрел, - возразил Чита.
Яр не слушал ребят, мысли прыгали, как у мальчишки, который проснулся среди ночи, увидев загадочный и страшноватый сон... Казалось, столько всего случилось за этот день! Стоит ли удивляться? Но он удивился проницательности бормотунчика. И даже расстроился. Недаром на Земле говорят, что в приметы верят лишь дети и скадермены.
- А может, правда разожжем огонь? - звонко спросил Алька.
- Картошки-то нет... - заметил Чита.
- Не обязательно картошку печь. Просто так посидим у огонька, - тихо сказал Игнатик. - Недолго... Ладно, Яр?

2

Яр подумал, что огонь - это и в самом деле неплохо.
Сначала прохлада внутри крепости была приятной после жары. Но теперь чувствовалось, что воздух сыроватый и зябкий. Хотелось погреться. Да и просто хорошо посидеть у горящего очага.
Когда Яр последний раз сидел у живого огня? Боже мой, это было, когда ему стукнуло семнадцать лет. С однокурсниками из Ратальской школы он ушел в лыжный поход, и группа попала в буран. Они укрылись в лесу, отыскали охотничью избушку, развели огонь в печке. Это была такая хорошая ночь...

Яр встряхнулся. Вместе с ребятами он взялся собирать у стен и таскать к очагу старые доски, желтые обрывки бумаги. Доски были большие, в очаг не лезли. Одну из них, тонкую и трухлявую, Алька храбро попытался с размаху сломать о колено. Не сумел, конечно, завертелся на пятке, держась за ушибленную ногу.
- Олух царя небесного, опять покалечишься, - сказала Данка.
Яр, посмеиваясь в душе над собственным пижонством, положил доску на два камня, рубанул ребром ладони.
- Во... - с тихим восхищением выдохнул Игнатик.
- Еще, - потребовал Алька.
Чита молча положил перед Яром другую доску. Данка сказала:
- Так можно руку разбить...
Яр, усмехаясь, ударил еще раз. И еще. И заработал как автоматическая дроворубка.
- Хватит уж... - сочувственно сказал Чита. - Вон сколько дров.
Яр гордо распрямился и украдкой стал потирать ладонь - поотшибал все-таки. Алька, выгибаясь назад от тяжести, поволок охапку обломков к очагу.
- Ой, а спички? - растерянно сказала Данка.
Алька с шумом бросил дрова и обернулся. Чита посмотрел на Яра:
- У вас нет?
Яр оглянулся на Данку и развел руками:
- Если нет в карманах, то...
- Папа не курил, - виновато сказала Данка.
- Вот и погрелись, - заявил Алька и с обиженным видом уселся на дровах.
Игнатик, сосредоточенно хмурясь, достал из кармана свечной огарок. Поставил на камень. Сел перед ним на корточки.
- Ой... - прошептала Данка. - Тик, ты думаешь, получится?
Он оглянулся резко, почти сердито:
- Подойдите.
Они послушно подошли, встали у Игнатика за спиной.
- Может, за руки взяться? - нерешительно сказала Данка.
- Нет... Яр, ты здесь? - Игнатик снизу вверх посмотрел на него. - Вот хорошо... Сейчас...
Свечка затрещала и зажглась.
Игнатик засмеялся. Встал. Сказал с негромким торжеством:
- А вы не верили... Яр, я им говорил, а они не верили.
Яр, ничего не понимая, кивнул.
- Как это не верили? Мы верили, - серьезно сказал Чита. - Давайте разжигать камин.
Через пять минут пламя гудело и вытягивало языки в черную глубину дымохода. Из досок и камней ребята сделали скамейки, поставили их буквой "П", "ножками" к очагу. Алька сел у края очага, слева. Чита - справа (и открыл книгу). Данка - рядом с Читой. Яр с Игнатиком устроились напротив огня. Горячие блики запрыгали по лицам, оранжевая рубашка Игнатика засветилась, как отраженное пламя.

Игнатик шепотом сказал - то ли Яру, то ли себе:
- Сколько огня от крошечной свечки...
- Но свечка-то... Как она зажглась сама собой? - отозвался Яр.
- Она не сама. Это я ее... - вздохнул Игнатик, будто признался в шалости.
- Он давно хотел, да нас было мало, - объяснил Алька. - Надо, чтобы пятеро...
- Братцы, - жалобно сказал Яр. - Объяснили бы вы все по порядку, а?
- Тут целая история, - охотно отозвалась Данка. - Рассказать?
- Это еще в прошлом году было, мы играли в лунки. На пустыре, у старого тополя... Ну, лунки - это простая игра. Надо выкопать ямки - столько ямок, сколько человек играет. В один ряд, в цепочку. Потом по этим лункам кто-нибудь пускает мячик. В чьей лунке мячик остановится, тот его хватает, кидает вверх и кричит: "Штандер!" Такое слово специальное. А когда мячик о землю стукнется, тот его снова ловит и бросает в кого-нибудь. А все, конечно, разбегаются, пока он не крикнул "штандер"... Ты такую игру знаешь, Яр?
- Я помню... Только, по-моему, лунки и "штандер" были две разные игры...
- Это, наверно, где как... В общем, мы решили играть. Стали рыть лунки. Алька наш, как всегда, заторопился: скорее, скорее... Молчи давай, не спорь... И получилось, что вырыл он две лунки вместо одной...
- Я за тебя старался, потому что ты еле двигалась...
- Господи, что за ребенок...
- Сама...
- Тьфу... Ну и получилось: пять лунок, а нас, конечно, четверо. Хотели зарыть одну, а Тик вдруг и говорит: "Не надо, пускай пять остается..." До сих пор не знаю, почему он так сказал...
- Я и сам не знаю, - отозвался Игнатик.
- Мы говорим: "А кто будет хватать мячик, если он в пятую лунку угодит?" Он говорит: "Ну, пожалуйста, я буду..." Нам немножко страшно сделалось: будто впятером играем. И весело...
Сперва мячик в пятую лунку не попадал, она самая дальняя. А потом закатился...
- Это я катал, - сказал Алька.
- Ты, ты... Игнатик схватил да как кинет, как крикнет: "Штандер!" Звонко-звонко. Мы остановились, ждем: в кого он бросит? А он тоже стоит, голову поднял, вверх смотрит. Потом говорит: "Мячика нет..." Понимаете, мячик улетел и не вернулся.
- Совсем?.. Никогда? - полушепотом спросил Яр.
- Да... Мы сперва решили, что он в ветках тополя застрял. Конечно, трудно ему там застрять: он гладкий, круглый. Да и тополь совсем не густой, полувысохший. Но если не там, то куда он девался? Стали палками кидать по веткам. Кидали, кидали - ничего нет. Потом смотрим - что-то летит вниз. Упало. Только не мячик, а свечка. Вот этот вот огарочек. Взяли, а она теплая, и фитилек еще дымится... Смотрели-смотрели, думали-думали: что такое? Откуда она взялась? Ничего не придумали, конечно... Тик вдруг говорит: "Спорим, что я ее сейчас зажгу! Без спичек, просто так!" Мы, конечно, удивились: Тик никогда не хвастается, не то что некоторые... А он опять: "Вот возьму и зажгу..."
Поставил свечку на землю, сел перед ней, потом нас позвал поближе. Вот так же, как сейчас. Смотрел, смотрел на нее... Свечка вдруг зачадила, искорка появилась на фитильке. А больше ничего... Ну, Тик чуть не заплакал... Тик, ты не обижайся, Яру ведь все можно говорить... По правде говоря, даже почти заплакал. А потом сказал: "Вот если бы нас было пятеро, вот тогда бы..." В тот вечер, Яр, мы в первый раз подумали: а может, в самом деле хорошо, если пятеро?

- И придумали меня... - усмехнулся Яр.
- Ты все еще обижаешься... - насупленно прошептал Алька.
- Нет, - сказал Яр очень серьезно. - Только объясните мне до конца: зачем вы меня позвали? Ведь не для того же, чтобы свечки зажигать, да?
- Да, - вздохнул Игнатик и придвинулся к Яру плотнее.
А Данка сумрачно сказала:
- Потому что вчетвером нам плохо.
Чита быстро поднял на нее глаза, она смешалась:
- Ой, нет, я не то... Нам, конечно, хорошо вчетвером, только...
- Только пять лучше, чем четыре, - объяснил Чита и закрыл книгу. - Видимо, правду говорили в старину, что, если людей пятеро, они неуязвимы. Им не страшно...
- А вы... - осторожно сказал Яр. - Кого-то боитесь? Или чего-то?
Ребята сидели неподвижно, лишь Алька машинально потирал коленки, ему припекало их близким пламенем. Но он не отодвигался. Игнатик прислонился виском к плечу Яра. Он всегда держался ближе всех к Яру, и это право никто у него не отнимал. Зато он был молчаливее других.
Однако сейчас Игнатик заговорил:
- Никто не знает... Но все боятся.
- Непонятно... - отозвался Яр.
- В том-то и дело, что непонятно, - подавленно сказал Чита. - Вроде бы все в порядке. Бегаем, играем, в кино ходим, все у нас есть. Не то что в старину, когда воевали и голодали. А только временами что-то не так...
- Что не так? - напряженно спросил Яр. - Что, ребята?
- Многое. Даже не объяснишь, - вздохнула Данка.
- Да нет, можно объяснить! - резко перебил Чита. - Ну вот, недавно Алька вечером прибегает и дрожит: "Почему облака такие? Я не могу на такие смотреть..."
- Я не дрожал... Просто холодно было, - тихо сказал Алька и стал дуть на коленки. Потом завозился и отодвинулся от огня.
- А что за облака? - спросил Яр.
- Обыкновенные, серенькие... А я посмотрел, и тоже страшно стало. А потом оказалось, что полгорода в панике было...
- Ну а дальше? Что-нибудь случилось?
- На этот раз нет... Правда, две машины столкнулись... А зато четыре года назад - эпидемия. И какая-то непонятная: все врачи заболели первыми... И в позапрошлом году опять...
- Или нашествия эти... - сказала Данка.
- Какие?.. - начал Яр.
Но его звонко перебил Алька:
- А почему нельзя на тот берег?
- Или нельзя дружить с кем хочешь, - негромко сказал Игнатик. - Нам-то повезло, не запрещают. А бывает наоборот...
- Бывает, что говорят: с этим не дружи, - разъяснил Чита.
- Кто говорит?

Чита пожал плечами:
- Вроде бы никто и не говорит. А все знают: нельзя.
- Ничего не понимаю, - искренне сказал Яр. - Облака, эпидемия, дружить нельзя... А почему на цифре "5" такое проклятие?
- Ее боятся, - сказала Данка.
- Кто?
- Все. Кроме нас, - ответил Игнатик и потерся виском о плечо Яра.
- Кто-то боится по глупости. А кто-то... боится, что перестанут бояться, - задумчиво проговорил Чита.
- Про это даже сказки есть, Яр, - оживился Игнатик. - Там, если пять человек, у них всегда все получается, они сильные. Но в сказках это всегда плохие люди... в общем, отрицательные герои. Разбойники, пираты, колдуны всякие. Но, по-моему, это специально, чтобы пример не брали... Зато они непобедимые...
- Вот и вы сказку выдумали. Про меня, - с грустью сказал Яр. Он думал, что и ребята загрустят. Но они оживились.
- Это Тик придумал! - радостно сообщил Алька.
Данка объяснила:
- Он приходит однажды и говорит: "Давайте играть, будто голубятня - это звездолет и в нем есть человек, который наш друг. И будто мы всегда можем с ним встретиться..." Ну, мы и стали играть.
- А потом поверили, что это по правде, - серьезно сказал Алька. - Тик говорит: "Давайте в самом деле позовем Яра".
- Мы сперва не хотели, - немного виновато объяснил Игнатик. - Мы даже не думали. А потом показалось, что это можно...
- Если уж Тик во что-то поверил - значит, можно, - заметила Данка.
- У Игната - ума палата, - с привычной подковыркой сказал Алька. Но Данка на него не цыкнула.
- И сразу это получилось? - поинтересовался Яр.
- Не... - вздохнул Игнатик. - Я много раз пробовал, но не выходило... Наверно, это можно, только когда скадер в субпространстве... Сегодня подошел к голубятне и, сам не знаю почему, думаю: "Вот сейчас, наверно, получится. Наверно, Яр один на вахте".
- Слушайте, добры молодцы! - воскликнул Яр. - А имя тоже вы мне придумали? Или оно все же мое собственное?
- Тут, видимо, просто совпадение, - вежливо сказал Чита.
- Много совпадений, - вздохнул Яр. - Больше, чем вы думаете...
Игнатик беспокойно зашевелился, глянул Яру в лицо: "Это плохо, что много?" Яр улыбнулся.
- Скажите-ка, а какой был мячик? Тот, что улетел. Синий?
- Да, - торопливо кивнул Игнатик.
- И три белые полоски, - добавил Алька. - Как на матросском воротнике. У меня такой есть...
- И фабричное клеймо, - сказал Яр. - Стершийся красный треугольничек... Да?

3

Когда же это случилось? Месяца через два после того, как Яська познакомился с Юриком. Да. И было им в то время по одиннадцать лет, в пятый класс перешли. А Славику Раскатову исполнилось десять. Он был самый младший, зато самый большой придумывальщик. Это он и вспомнил, что у бабки Каблуковой на пустом, но запертом сеновале стоит старинный сундук неизвестно с чем.

Вспомнил вечером, когда сидели в темной голубятне и рассказывали всякие истории: про клады, подземные ходы и привидения.
Сундук приметили еще ранней весной, когда по просьбе бабки скидывали снег с сарая. Тяжелый Димка Савченко провалился ступней сквозь трухлявую тесину, получилась дыра, и все в нее заглянули. Как не заглянуть, если дыра? Тогда и разглядели: на полу, разлинованном полосками солнца, стоит горбатый сундучище, обитый узорчатым железом. Потолковали об этом, но без особого интереса: надо было кончать со снегом. Потом вышла Каблучиха, расплатилась за работу карамельками, ребята ушли со двора и про сундук забыли.
А сейчас вот Славик сказал:
- Вдруг она там какие-то сокровища хранит?
- Что она, психованная? - хмыкнул Димка.
Димка был бабкин сосед. Они обитали в одном дворе, только Димкин флигель стоял в глубине, в садике, а бабкин дом выходил окнами на улицу. Каблучиха жила с глухонемой племянницей, больше у них никого не было. И коровы давно не было. Сено поэтому на сеновале не водилось, но на дверях почему-то висел замок.
- Замок просто из вредности, чтобы мы не лазили, - объяснил Димка. Свою престарелую соседку он знал прекрасно. - А в сундуке шиш, а не сокровища. Бабка из ума еще не выжила, чтобы на трухлявом сеновале ценности прятать.
- Нам чужие ценности и не нужны, - слегка обиделся Славик. - А может, там такое, что бабка и сама не понимает. Вдруг какие-нибудь книги старинные или карты морские? Может, у нее какой-нибудь предок был путешественник?
- Я где-то слыхал такую фамилию: адмирал Каблуков, - задумчиво сказал Юрик.
- А вдруг там оружие ржавое! - неутомимо подбавлял интересу Славик.
И все наконец поняли, как отчаянно им хочется разведать: что в сундуке? Им хотелось приключений. Всем, кроме Димки, который боялся соседки. Но Димке бурно доказали, что бабка в такой темный вечер на двор не сунется и что дело вообще пустяковое - забраться по щелястой стене, отодрать доску и пролезть в дыру.
Димка, вздыхая, сказал:
- А как без света?
Фонарика с собой ни у кого не было. Если идти за ним домой, это ловушка: "Хватит бегать, ночь на дворе!" Было около десяти, над голубятней висело черное небо августа с большущими звездами.
- А свечка? - догадался Юрик.
И они обрадованно вытащили из тайничка огарок свечи, которую иногда зажигали в голубятне. И спички, конечно.
На сеновал проникли быстро. Зажгли огарок. И стало все как полагается: страшновато, громадные тени кругом, шелест какой-то по углам. Разговор получался только шепотом.
Сундук был не заперт. Юрик поднатужился и стал поднимать горбатую пудовую крышку. Она, конечно, скрипела. Юркины продолговатые глаза отражали золотые точки. Никто не дышал. Только Славик тихонько ойкнул: он сидел у сундука на корточках, держал перед собой свечку, и горячий стеарин капнул ему на ногу.
Крышка поднималась, поднималась и наконец с шумом упала назад: Юрик не удержал тяжесть. Огонек свечки заметался. Все замерли, будто сюда могла ворваться толпа вооруженных стражников...
Потом заглянули в сундук.
В сундуке ничего не было.
Совсем ничего. Даже дна.
Янтарно светились стенки из старого некрашеного дерева, а вместо дна чернел прямоугольник пустоты.

Кладоискатели переглянулись. Потом снова посмотрели вниз.
- Люк, - прошептал Яська.
- Тайный ход, - отозвался Славик тоже шепотом.
- Странно, - сказал Юрик. - Куда же он ведет?
- Куда, кроме стойла, - хмыкнул Димка. - На тот свет, что ли?..
Из черной пустоты веяло неуютным холодком.
Славик перегнулся через край сундука, чтобы посветить в глубину. Опять сказал "ой" и выпустил свечку. Она полетела в люк и тут же погасла.
- У, растяпа, - процедил Димка.
- Все пальцы горячим закапало, - виновато объяснил Славик.
- Вот устроим "звоните 01", будет тогда горячее, - сказал Димка.
- Она же погасла, - оправдывался в темноте Славик.
- Погасла... А завтра Каблукова ее в стойле найдет и сразу - к мамке. На меня все шишки...
Все озабоченно помолчали.
- Пусть сперва докажут, что наша, - попытался успокоить Димку Яська.
- Мамка-то? Она докажет, - сумрачно сказал Димка. - У нее для этого туристский ремень специально в "Спорттоварах" куплен...
Тогда Славик проговорил виновато и решительно:
- Я сейчас туда спрыгну и найду свечку. Раз сам уронил... Посветите спичками.
Яська чиркнул щепоткой спичек о коробок. При разгоревшемся огне тоненький и быстрый Славик перекинул ноги через край сундука, повис в нем, вцепившись в кромку. Он не боялся, знал, что до пола невысоко. Димка ухватил его за скрещенные на спине лямки штанов, как за багажные ремни. Легко вынул обратно.
- Балда. Там грабли валяются да вилы. Наденешься... Айда лучше через низ, со двора.
Стойло не запиралось. Они просочились в глухую, пахнущую трухой и старым деревом темноту.
- Тепло... - удивленно прошептал Славик. - А когда я висел, такая холодища была, до сих пор ноги в пупырышках...
Они стали зажигать спичку за спичкой, искать огарок среди пустых бочек, сломанных стульев, лопат и метелок. Не нашли.
- Надо под самым люком смотреть, - посоветовал Яська. Но жиденький свет не достигал потолка, люк нельзя было разглядеть. Наконец спички кончились.
- Ну и черт с ней, со свечкой, - буркнул Димка. - Мы не нашли - бабка тоже не найдет...
- Странно. Зачем на сеновал тайный ход через сундук? - задумчиво сказал Юрик.
Димка хмыкнул:
- Может, к бабке в молодости на сеновал парни лазили. На свидания...
Он больше своих друзей был искушен в жизни и меньше их увлекался романтикой.
- Странно, - повторил Юрик.
Но самое странное случилось утром.

Димка и Яська решили - на всякий случай - еще раз поискать свечку, а заодно убрать с пола обгорелые спички. Было светло, в квадратные оконца врывались яркие лучи.
Свечку не нашли.
Не было и люка на потолке.
- Может, бабка приходила, задвинула какой-нибудь тайной крышкой? - с тревогой сказал Яська.
Но на досках потолка не было никаких щелей и прорезей.
- Айда на сеновал, - скомандовал Димка.
Они пробрались к сундуку прежним путем, через дыру в задней стене. Крышка у сундука была откинута: ее так и оставили вечером. Яська и Димка заглянули...
Разумеется, у сундука было дно. Гладкое, прочное, такое же, как желтые некрашеные стенки.
Сундук был пуст. Лишь в уголке, будто притаившись, лежал мячик.
Потертый синий мячик. С тремя белыми полосками - как на старенькой матроске Славки Раскатова.

4

- Вот такая история, братцы, - закончил Яр.
Трещал огонь, в который Чита аккуратно подкладывал обломки досок. Он положил последний обломок и сказал:
- А что... В этом есть какая-то связь.
- Ничего себе "какая-то"! - отозвалась Данка.
Алька уверенно заявил:
- Значит, это наш мячик.
- Не знаю, - сказал Яр. - Это же было очень давно.
- Что такое "давно" для космоса? - мудро заметил Чита.
"Для космоса, может быть, и ничего. Но для меня..." - подумал Яр.
Нет уже давным-давно ни Славика Раскатова, ни Димки Савченко, ни Валерки Дымова. Славик стал военным и погиб в короткой стычке на одной из восточных границ - тогда еще случалось такое. Димка, говорят, до старости работал учителем труда в той же школе, в которую они когда-то бегали пацанами. Валерка закончил философский факультет и был крупным ученым - он и в детстве отличался рассудительностью. Именно он, вернувшись из летнего лагеря, доказал тогда Яське, Славику, Юрику и Димке, что история с сундуком - это явление коллективного самогипноза. Намечтались о приключениях - и вот получили, что хотели.
Впрочем, не совсем доказал. Славик говорил, покачивая кудлатой головой на тоненькой шее:
- Не так это просто.
И рассказывал, что, когда висел в сундуке и у него коченели от непонятного холода ноги, он глянул вниз, через плечо. И увидел какие-то огоньки. Будто звездочки в черной глубине.
- Это были светляки, - сказал Валерка.
- Они у нас сроду не водились! - возмутился Димка.
- Ну, гнилушки... Или показалось...
Так и не договорились.
А теперь уж нет никого. С космосом связал себя только Яр. И сейчас он был от своего детства гораздо дальше, чем просто взрослый человек. Все, кого любил, все, с кем дружил, остались далеко-далеко...

Хотя кто знает? Может быть, Юрик... Что стало с Юриком, Яр не знал. И еще Галка... Девочка, которая появилась в их компании, когда уехал Юрик. Может быть, и она жива? Галка... Как быстро и незаметно они выросли. И как Яру хотелось, чтобы у них был сын Юрик - в память о друге детства...
Игнатик зашевелился под боком у Яра и вдруг взволнованно заговорил:
- Ой, ребята... А если бы тот мальчик... ну, Славик... Если бы он прыгнул в сундук? Значит, прилетел бы к нам вслед за свечкой?
_ Ой, правда... - почему-то испугалась Данка.
Чита сказал:
- Не исключено.
- Вот шлепнулся бы, - заметил Алька, но без насмешки, с сочувствием.
- Он сначала застрял бы в тополе, - успокоил Игнатик. - А потом бы спустился по веткам.
- И это было бы гораздо лучше, чем звать меня, - со вздохом заметил Яр.
- Почему? - с беспокойством спросил Игнатик.
- Потому что он гораздо больше годился бы для вашей компании, чем такой старый хрыч, как я...
- Вы так ничего и не поняли, Яр, - с упреком сказал Чита.
- Кто бы разрешил нам дружить с мальчишкой? С пятым-то! - воскликнул Алька. - Мы потому тебя и придумали, что взрослый. Ой...
Игнатик объяснил тихо:
- Взрослого никто не заподозрит, что он наш друг.
Яр помолчал, глядя, как рассыпаются на угольки прогоревшие доски. Сизый дым, крутясь, убегал в черный зев дымохода. Игнатик тепло дышал у плеча. Сидеть бы так до бесконечности...
Яр неловко шевельнулся.
- Хорошие вы люди. И мне с вами хорошо... Но ведь скоро я уйду. Я должен, никуда не денешься.
- Обязательно должен? - прошептала Данка.
Яр кивнул.
Игнатик сказал торопливо и жалобно:
- Но главное же не это. Главное, что ты есть. И ты ведь будешь к нам приходить. Да?
- Я бы хотел, - неуверенно отозвался Яр. - Но это зависит от вас, сам я не умею... И крейсер ведь не часто зависает в субпространстве. Два или три раза за весь рейс...
Доски совсем прогорели. Чита больше не подбрасывал дров в огонь. Может быть, потому, что ему тоже стало грустно?
Яр осторожно спросил:
- А что, ребята, не пора нам? Вроде бы темнеет.
- Что ты, еще день, - сказала Данка.
Яр взглянул на часы. Половина пятого. Для лета в самом деле день. Почему же круглое отверстие у потолка погасло?
- Наверно, туча, - сказал Игнатик. - Гроза будет.
- Я сбегаю посмотрю! - Алька по винтовой лестнице умчался в Львиный зал.

И долго его не было.
Потом услышали:
- Идите сюда! Скорее!!
Это был тревожный, даже отчаянный крик. Яр первым метнулся на лестницу. В узких окнах зала тоже сгущалась темнота. Алька стоял у окна, забравшись на опрокинутого льва.
- Смотрите, что случилось!
Все бросились к окнам.
Яр увидел плавный изгиб высокого берега, улицы и деревья. Над ними вставала угольно-черная туча с ровным, будто обрезанным краем. На ее фоне поднимались светлые спиральные вихри.
"Ох и грянет сейчас", - подумал Яр.
Грозовая стена с нарастающей скоростью двигалась над городом, прямо к крепости. С дальних деревьев в единый миг сдуло листья. Не было ни молний, ни грома, но вдруг яркой свечкой загорелся на берегу деревянный домик.
Яра кто-то рванул от окна. Это был Чита.
- Отойдите! - Он отбросил от окон Данку, Игнатика, Альку. - Отойдите! Надо вниз! Это нашествие!

5

У входа на винтовую лестницу сохранилась железная дверца. Чита вытолкал всех из зала на ступеньки, отчаянно налег на дверцу, она закрылась под ржавое завывание петель. Стало темно, только внизу светились угли очага.
Данка громко всхлипнула, ухватилась за ржавое кольцо.
- Отойди, - хмуро сказал Чита. - Спускайтесь, ребята.
- Пусти, дурак! Тебе хорошо, у тебя родители за городом! А у меня мама там!
- Уйдет в подвал, - тихо сказал Чита.
- Куда она уйдет от больных?! Она же на дежурстве!
- Уйдет с больными... Ты все равно ничем ей не поможешь.
- Я хотя бы узнаю, что там... Ну пусти!
- Ты не проберешься в город. Сгоришь, вот и все, - сказал Алька.
Данка завсхлипывала сильнее, но медленно пошла вниз.
Яр с ребятами спустился к очагу. Все молча сели на прежние места. Чита кинул на угли обломки досок. Медленно разгорелся огонь. Только тогда Яр спросил:
- Что такое нашествие?
- Разве ты не знаешь? - со слезами отозвалась Данка.
- Это туча, - сказал Алька.
- Что за туча? Гроза? Тайфун? Или пепел от вулкана? Что?
- Говорят, она живая, - прошептал Игнатик. - И всех убивает. - Он опять сидел рядом с Яром. И каждой клеточкой, каждым нервом Яр ощутил, как Игнатик боится.
- Это как нападение врага, - сумрачно объяснил Чита. - Она все сжигает молниями или превращает в крошки и шлак...
Яр больше не решился приставать с расспросами. Ребята и так были перепуганы.
Чита, видимо, догадался, что Яру по-прежнему ничего не ясно.

- Что это за тучи, никто не знает, - сказал Чита. - И откуда они берутся, толком не известно. А мы тем более не знаем. Последний раз нашествие случилось, когда нас на свете не было.
- Я уже была, - всхлипнула Данка. - Только я ничего не помню.
Яр посмотрел вверх. Отверстие под потолком выделялось как бархатный черный кружок на слабо освещенных камнях.
- И долго длится нашествие? - спросил Яр.
- Говорят, недолго, - ответил Чита. - Как гроза... Только после этого целые сутки нельзя высовываться из убежища, потому что остается электричество. Между домами молнии проскакивают... И еще рассказывают, что часть тучи оседает и живет...
- Как это?
- Не знаю... А нам придется здесь до завтрашнего вечера отсиживаться.
- Повезло еще, - как-то очень по-взрослому заметил Алька.
- "Повезло", - с сердитым всхлипом отозвалась Данка.
Огонь опять с треском разгорелся в очаге. Но теперь он не радовал. Глядя на пламя, Алька пробормотал:
- Там, наверно, дома горят...
Игнатик прошептал:
- Яр, не сердись. Я ведь не нарочно.
- За что мне сердиться, Тик?
- Если голубятня сгорит... Я тогда не знаю, как ты обратно...
- Обратно - это потом, - сказал Яр. - Там посмотрим.
Он был почти спокоен. Скадермен Ярослав Родин попал на незнакомую планету и оказался в чрезвычайных обстоятельствах. Скадермену Родину было не впервой попадать в такие обстоятельства. Взять хотя бы случай, когда вездеход заглох в песчаных горах АЦ-1. Шансов на возвращение тогда было не больше, чем сейчас.
Оказавшись в чрезвычайных обстоятельствах, член экипажа СКДР должен данные обстоятельства взвесить, поставить перед собой четкую задачу и всеми средствами стремиться эту задачу решить.
Задача была: обеспечить безопасность четырех несовершеннолетних граждан Планеты, с которыми скадермена Родина свели судьба или случай. Это был долг скадермена Родина. Это было желание Яра - пятого человека в маленькой компании заговорщиков, запертых в старой крепости. Яр прогнал воспоминание об уютной рубке скадера и деловито сказал:
- Будем устраиваться на ночь.
К счастью, досок в круглой комнате было много: целый штабель. Из них сделали широкие нары. Нечего было постелить и нечем укрыться, но Алька бодро сказал:
- Подумаешь! Обойдемся.
Яр, однако, понимал, что придется всю ночь поддерживать огонь, иначе ребята продрогнут в зябком каменном помещении.
Спать никто не хотел, мешали тревожные мысли. Да и рано еще было. Чита неуверенно попросил:
- Яр, вы не могли бы рассказать про другие планеты?
- Мог бы, - согласился Яр. Надо было занять время.
Он стал рассказывать про вихри Меркатора, про песчаных кротов на АЦ, про развалины Леды. Про Черные Кристаллы, которые без лишних церемоний выставили со своей планеты экспедицию землян.

- А что за кристаллы? В самом деле живые? - заинтересовался Алька.
- Безусловно... И не совсем черные. Когда приглядишься, у них в глубине мерцают радужные огоньки. Словно световая азбука или сигналы какие-то... Разные были кристаллы - некоторые с ноготь, а некоторые с дом. Они все время росли и соединялись в разные фигуры. Будто город из себя строили... Конечно, это была жизнь, только нам совершенно непонятная...
- А вы пытались объясниться? - спросил Чита.
- Всеми способами... И на третий день на громадном кристалле появились ответные слова. Метровыми буквами, очень красивым академическим шрифтом: "Уходите, пожалуйста. Вы нам мешаете".
- И вы улетели? - огорчился Алька.
- А что было делать? В чужой дом соваться без спросу?.. Мы позволили себе только одну невежливость. Уже из люка наш тогдашний капитан, Лева Замятин, сказал им: "Ну и фиг с вами, хрустальные болваны".
Игнатик улыбнулся. Алька оживленно спросил:
- А они ответили?
- Ответили, - соврал Яр. - Зажгли слова: "Фиг с тобой, Лева".
Данка тоненько засмеялась. И вдруг отчаянно вскрикнула, слетела с нар.
По шероховатой доске ползло странное существо размером с желудь. Не то жук, не то шмель с короткими крылышками. Оно слабо двигало ножками, скребло отвисшим брюшком по дереву. Оно тускло поблескивало, как свинец.
За ним ползли еще два таких же существа.
Чита, Игнатик и Алька следом за Данкой шарахнулись с нар.
- Вот они... - вздрагивая, сказал издалека Чита.
- Кто? - спросил Яр, передернувшись от отвращения.
- Ну, эти... из которых состоит туча.
Яр пересилил себя и нагнулся над насекомым. Скорее всего, это был шмель. Яр потянул к нему палец.
- Не трогай! - взвизгнула Данка.
Яр поморщился и тронул шмеля. Между пальцем и шмелем проскочила синяя искра. Палец ощутимо кольнуло. Яр отдернул руку.
- Электрические твари... Да не бойтесь, поодиночке они не опасны. Противно только...
Шмель, выпустив заряд, перевернулся на спину, дернул ножками и съежился. Яр опять задел его, искры не было.
- Сдох, - сказал Чита.
Подскочили Игнатик с Алькой, обломками досок трахнули по шмелям - по живым и по издохшему. Игнатик был бледный, и на лбу у него искрились капельки. Он часто переглатывал.
Яр взял за крылышко раздавленного шмеля. Тот оказался удивительно тяжелым - как свинцовая пуля. Из лопнувшего брюшка свисал комок внутренностей - что-то вроде смолы с желтыми прожилками.
"Ничего похожего на простое насекомое", - подумал Яр. Зажмурился от брезгливости и кинул шмеля в огонь. На пальцах осталась жирная металлическая пыль, похожая на графитную смазку.
- Наверно, они в щель под дверью пролезли. Пойду заложу, - сказал Чита и с короткой доской стал подниматься по лесенке.
- А может, оттуда залетели? - Игнатик посмотрел на отверстие под потолком. Отдушина была высоко, да и заткнуть нечем.

Но и не надо было затыкать. Чернота вверху исчезла. Виднелось синевато-серое вечернее небо, а в нем - легкое облачко, освещенное отблеском заката.
Наступила ночь. Притихшие ребята улеглись на твердых нарах. Яр заставил их сдвинуться плотнее, укрыл распахнутым пиджаком. Сам не лег, сидел у огня. Часы текли незаметно, Яр умел настраивать себя так, чтобы время бежало быстро. Он не думал ни о чем важном. Завтрашний день покажет, что делать. А пока Яр смотрел в огонь и вспоминал костры - те, что он с друзьями зажигал в детстве на пустырях и лесных полянах. Иногда оглядывался на ребят. Данка спала, положив голову на Читино плечо. Чита лежал на спине, Данкины длинные волосы щекотали ему подбородок, он смешно морщился во сне. Яр осторожно вынул у него из нагрудного кармана очки - вдруг повернется и раздавит. Убрал их с книгой на край лежанки.
Игнатик и Алька спали, уткнувшись друг в друга носами и перепутавшись испачканными в пыли и копоти ногами. Теплый воздух шел от очага на ребят, им не было холодно, и все же Яр тихонько расправил на них пиджак...
...Среди ночи проснулся Алька. Сел. Посмотрел на Яра, сказал со вздохом:
- В желудке все засохло...
- Ничего, - строго заметил Яр. - Никто не умер оттого, что сутки поголодал.
- Да я не про голод. Пить хочется.
Яр понял, что ему самому хочется пить. Очень.
Но ему - это ладно. А как быть с ребятишками? Жажда - штука скверная. Словно откликаясь на эти мысли, проснулись остальные. Яр умоляюще посмотрел на Альку: "Не надо про воду". И тот понял. Но Игнатик облизнул губы и спросил:
- А воды нет?
- Откуда? - хмуро сказал Чита.
Данка тоже провела языком по губам. Промолчала.
Когда они пили последний раз? Во время купания. Примерно полсуток назад. Не такое уж большое время прошло. Но если знаешь, что нет воды, пить хочется в десять раз сильнее. К тому же днем все пережарились на солнце, а потом перегрелись у пламени.
Яр почувствовал, будто у него в горле и желудке сухой песок. На это, конечно, наплевать. Но если то же самое чувствуют остальные...
В отдушине под потолком ласково сияла звездочка.
- Схожу на разведку, - сказал Яр.
- Яр, не ходи! - Игнатик рывком придвинулся к нему.
- Я не долго. И ничего со мной не будет. Меня не берут ни электричество, ни излучение и ничто другое. К тому же все заряды наверняка ушли в сырой песок... Я скоро вернусь.
- Не делайте этого, Яр, - веско сказал Чита. - Неизвестно, чем это кончится.
- Известно, - улыбнулся Яр. - Я найду несколько пустых бутылок, вымою их в реке и принесу воды... Братцы, да вы не бойтесь. Я бывал во всяких переделках и всегда возвращался. Здесь дела-то на пять минут...
Больше он не стал ничего говорить. Не стал прощаться. Взял пиджак. Легко взбежал к двери и сверху оглянулся. Последнее, что он заметил перед уходом, - повисшего в углу у очага бормотунчика. Яру показалось, что бормотунчик шевельнулся.
"Охраняй ребят", - мысленно попросил его Яр. И щелкнул пальцами, чтобы отогнать всякую беду.
Прикрыв за собой тяжелую дверь, Яр осмотрелся. На стенах Львиного зала танцевали отблески. Неяркие, но заметные. В окно Яр увидел, что над берегом горят несколько домов. Ровное пламя перебивалось похожими на лиловые звезды вспышками. Яр пошел к выходу на крепостной двор. Под ногами с легким электрическим треском лопались шмели.

Над башнями светилось бледное небо июньской ночи. Ясное, с редкими звездочками. Через маленькие сводчатые ворота Яр выбрался на обрыв. Пахло речной водой, влажным песком. На западе, у горизонта, запрокинувшись, висел круто изогнутый месяц. На дальнем берегу, будто не было никакого нашествия, мигали спокойные огоньки.
Яр подобрал в зале шесть старых бутылок и теперь держал их в охапке. Спускаться с такой ношей по сыпучему обрыву было немыслимо. Пришлось искать иную дорогу.
Метрах в ста от крепости Яр обнаружил тропинку. Здесь берег был не такой крутой, тропинка плавными изгибами уходила к воде по заросшим откосам. Яр спустился. Река тихо плеснула ему навстречу. Яр быстро, но тщательно вымыл бутылки. Наполнил их. Подосадовал, что нет пробок, придется нести так.
Прижимая скользкие бутылки к пиджаку, Яр двинулся к тропинке. Крепость чернела на светлом небе, громадная и бесформенная.
Потом силуэт крепости изменился. Сломался.
Яр ногами ощутил упругий толчок земли. Крепость осела, стала оползать, рассыпаться, съезжать в реку. Башни раскалывались, превращались в груды...
Лишь через несколько секунд до Яра дошел нарастающий гул.

Глава 3. ПЕРЕЙТИ РЕКУ...

1

Желтый закат над рекой был громадный, но тусклый. В воздухе словно рассеяли медную пыль. Вода отражала закатное небо во всю ширину, от берега до берега.
Пароход натужно дышал котлами и шлепал по воде досками гребных колес. Яр стоял на нижней палубе, у сетчатых перил с обшарпанным спасательным кругом. Вода отваливалась от низкой пароходной скулы желтыми пластами.
В желтой воде была тоска. Она была везде - внутри Яра и вокруг. И не было ничего, кроме желтой тоски.
И быть не могло.
...Яр плохо помнил, как оказался на пароходе. Кажется, он сидел на берегу, на мокрой коряге, когда к нему подошли два бородатых матроса, и один сказал с неловким сочувствием:
- Чего же так сидеть-то?.. Пойдемте, мы вас довезем до Чайной Пристани, а там видно будет.
Или это после сказали?
Да, сначала он долго шел по берегу, потом увидел пароход, приткнувшийся носом прямо к бурой крутизне глинистого откоса. Сел. С квадратного высокого мостика его окликнул пожилой капитан в мятой фуражке:
- Вы к нам?
- У меня билета нет, - бессмысленно отозвался Яр.
- Это не важно. Купите здесь.
Яр машинально поднялся на палубу. Капитан сошел навстречу. Оглядел перепачканный костюм Яра.
- Вы из Орехова? Ступайте в четвертую каюту, там свободно.
"У меня нет денег", - хотел сказать Яр, но не сказал. Потому что это не имело значения. Ничто не имело значения.
В каюте он долго сидел на узкой клеенчатой койке и смотрел, как рябит на стене отражение воды. Стукнули в дверь, вошел морщинистый и седоусый пассажирский помощник. Осторожно проговорил:
- Вы бы почистились... Потом побриться можно, у нас тут парикмахерская, мастер приличный.
- Ладно, - сказал Яр.
В тесной ванной кабинке он вычистил, как мог, пиджак и брюки. Он делал это механически. Думал он об одном: о чудовищной груде камней, земли и песка, в которую превратилась крепость. Даже не думал, а просто видел перед собой этот песок и эти камни.

...Как отчаянно он тогда метался среди кирпичных завалов. Как старался их разгрести, вгрызался в щебень, стремился собственным телом пробить тысячетонную тяжесть! Конечно, он вел себя не как скадермен. Он потерял от страха и тоски голову. Он понимал, что надежды нет, и не хотел это понимать, пытался окровавленными пальцами разрыть руины цитадели. Потом кинулся к городу.
Его остановили какие-то люди в комбинезонах. Остановили решительно, велели убираться - в город нельзя. Обозвали идиотом, когда он начал говорить о крепости. В городе погибли и ранены сотни людей, кто сейчас будет заниматься цитаделью! Там нужны десятки машин и годы работы.
Но, видимо, отчаяние Яра было таким, что два человека пошли с ним. С полчаса лазили по сыпучим глыбам обвала. Потом пожали плечами и оставили Яра одного.
Яр до рассвета разгребал осыпи. Пытался найти какую-нибудь щель, ход, лазейку. Среди кирпичей он увидел стоптанную ребячью сандалету. Алькина?
Она не могла быть Алькиной. Алька остался там, под десятками метров каменной толщи. Все остались...
А почему он, Яр, не остался?
Яр осторожно поставил сандалету на камень и стал спускаться к воде. Какой смысл разгребать камни? Если даже он чудом пробьется внутрь, то... То, что он найдет, уже не будет Алькой, Игнатиком, Данкой, Читой...
Яр долго брел вдоль воды и оказался на пароходе.
...Из кармана пиджака выпала тонкая кожаная книжица. Яр машинально поднял. Это был плоский бумажник. В нем оказалось несколько четырехрублевых ассигнаций и квитанция страхового общества на имя Я. Охты - видимо, Данкиного отца. То ли Данка специально сунула бумажник для Яра, то ли он лежал в кармане с давних времен...
"Вот и деньги на билет", - механически подумал Яр и снова сунул бумажник в карман. И нащупал там какую-то жесткую бумагу. Вроде открытки. Это был фотоснимок. Тот, что сделали вчера в фотоавтомате. Игнатик, Алька, Чита и Данка стояли с Яром живые-живые, веселые-веселые. И мысль, что теперь они растерты каменными глыбами, стиснула Яра новым отчаянием.
Он с полчаса стоял, прижимаясь лбом к острому косяку, и не было ни мыслей, ни дыхания, ни ощущений. Был только протяжный молчаливый крик. Вой тоски и боли. И он не приносил облегчения...
Потом Яр заставил себя выпрямиться. Стараясь больше не смотреть на снимок, опустил его в карман. Умылся. Сходил к парикмахеру, который сбрил отросшую за сутки щетину. Купил у пассажирского помощника билет. Ушел на нос парохода, на нижнюю палубу, и стоял там до вечера. Один раз подходил помощник, звал обедать в салон. Яр покачал головой. Больше его не беспокоили. Пассажиры то ли обходили Яра, то ли их не было совсем.
В мире осталась одна желтая тоска. Смесь боли и безнадежности. Яр никогда не думал, что может быть такая тоска.
Даже когда умерла мама, что-то светило впереди. Сквозь бешеное горе, сквозь режущее до крика отчаяние. Что-то оставалось в жизни. Хоть самую капельку. Потому что были друзья. Был Космос, о котором он мечтал. Была серьезная ласковая девочка Галка, которая утешала его, как раньше в тяжелые часы утешала мама...
Чтобы жить, человек должен любить. Кого-то или что-то. Яр любил. Сначала маму, а еще Славку, Димку, Валерку, Юрика. Потом Галку. Галинку, Галину... Заранее любил будущего Юрку. Галина не смогла понять этой любви и понять, что такое Космос, тоже не смогла. Юрка так и не родился, Яр ушел в бросок на Меркатор... Он продолжал любить: товарищей, тайны планет и пространства. Потом наступило время, когда товарищи стали уходить один за другим. Тайны Космоса оказались не важнее того, что осталось на Земле. Но и то, что осталось, ушло в прошлое. Что ж, Яр продолжал любить прошлое. А когда понял, что этого мало, в рубке крейсера появился Игнатик.
Это началась вторая жизнь. Судьба дала волшебную ниточку, ниточка связала Яра с теми, кому он по-настоящему нужен.

Судьба (или сказка, или Космос, или собственная печаль Яра) подарила ему светлоглазого Игнатика, похожего на Юрку, о котором он когда-то мечтал...
Яр говорил неправду вчера у очага. О том, что скоро уйдет. То есть он ушел бы на крейсер, но не насовсем. Вернулся бы на Планету. Он сам тогда этого не понимал, а теперь знал.
Но какой смысл знать это теперь?
Зачем он ушел из крепости? Сейчас Яру казалось счастьем остаться с ребятами до конца. Хоть до какого конца. Лишь бы вместе...
Никогда не будет этого "вместе". Ничего не будет. Кроме желтой тоски.
Куда от нее уйти?
Яр ушел бы не медля ни секунды. В воду или головой о камни. Но он боялся. Не смерти. У него было смутное ощущение, что там, за гранью, где исчезает все, желтая тоска останется...
Яр плыл, не думая, куда и зачем. Он взял билет до какой-то Чайной Пристани, потому что при нем упомянули это название...
На низком левом берегу, за лугами и кустарниками, встал на фоне заката город. Силуэты острых колоколен, башен со сквозными окнами, высоких крыш, пологих арок и крутых мостиков между балконами.
Своим четким рисунком город разбил сплошную желтизну. Так разбивает монотонную мелодию дождя посторонний звук: звон капель о донышко пустого ведра или чей-то неожиданный голос.
Яр удивился, что он еще может замечать посторонние вещи. Думать о них. Зачем ему какой-то город? После того, что случилось...
И все же он смотрел. А город разрастался, словно кто-то разматывал черное кружево на подсвеченном тускло-желтом сатине...
Яр оторвался от поручней и поднялся в рулевую рубку - стеклянную будочку на верхней палубе. Капитан был здесь. Что-то тихо говорил бородатому рулевому. Оба посмеивались.
- Что это за город? - спросил Яр.
Капитан обернулся. В его очень светлых старческих глазах отражалась желтизна.
- Город?
Яр кивнул на левый берег.
- Да это, собственно, не город, - неохотно сказал капитан.
- А что же?
- Да в общем-то город... Но не совсем.
- Все-таки что же там?
- Да вам-то что? - удивленно проговорил капитан. - Вы же с другой стороны.
- Я вас не понимаю, - резко сказал Яр.
Капитан озадаченно потер подбородок. Чуть наклонившись, он разглядывал Яра. Яр сказал:
- Я хочу здесь сойти. Это возможно?
- Здесь?
- Да.
Капитан совсем растерялся:
- Но вы ведь, кажется, из Орехова?

- Ну и что же?
- Но... тогда получится, что вы перешли реку.
- Я не знаю местных обычаев, - угрюмо объяснил Яр. - Что случится, если я перейду реку? Это запрещено?
- Это, конечно, не запрещено... Пожалуйста. Но здесь нет пристани.
- Ладно, я доплыву...
- Нет, что вы! Я прикажу спустить лодку... Желание пассажира - закон. Только...
- Если это трудно, не надо, - сказал Яр.
- Это не трудно. Дело только вот в чем... Вы отвергаете предрассудки, вы, конечно, правы. Сам я тоже... Но, понимаете, матросы... Они все с высокого берега. Я не могу им приказать. То есть, разумеется, могу, но потом... Это ничего, если лодка не будет касаться земли, и вы пройдете немного по воде?
- Ничего, - сказал Яр. - Спасибо, капитан.
Через две минуты пароход уронил в желтую воду литой якорь. Течение медленно развернуло судно кормой к закату. С кормы спустили плоскодонку. В нее сошли два старых матроса, они поглядывали на Яра хмуро и нетерпеливо.
Яр кивнул капитану и прыгнул в лодку.
Матросы гребли молча. В полусотне шагов от берега началась отмель, весло подняло со дна песчинки.
- Хватит, друзья, - сказал Яр. - Спасибо, тут я добреду.
Матросы повеселели:
- Будьте здоровы... Счастливо вам. - И дружно погребли к пароходу.
По колено в теплой воде Яр пошел к берегу, выбрался на траву.
Тоска чуть-чуть ослабла. Правда, сильно болело сердце, но от этого было даже легче: боль отвлекала от мыслей.
Яр медленно зашагал через высокую траву. Листики и колоски липли к мокрым брюкам. Город приближался, вытягивая в небо черные башни и заслоняя желтый закат. Было тихо и безветренно. Но вдруг от реки прилетел ветерок, закрутил над верхушками травы маленькие спиральные вихри. Они побежали к городу впереди Яра.

2

Город начинался сразу, без привычной окраины с домиками и огородами. Высокие каменные дома с крутыми крышами вставали из травы и кустов. Яр ступил на гранитные плиты улицы.
Улица была пуста. И, видимо, весь город был пуст. Ни шагов, ни отдаленных голосов. Ни одного лица за стеклами и узорными решетками окон. Впрочем, несколько раз Яру показалось, что вдали мелькнули бесшумные фигуры. Но это могли быть просто вечерние тени.
Яр не удивлялся тишине и безлюдию. Еще на пароходе у него появилось ощущение, что в городе никого нет. Город казался таким же одиноким, как Яр. Но в этом одиночестве улиц, башен, старых домов не было горечи. Было только усталое спокойствие. И оно коснулось Яра.
Так бывает у мальчишки, когда во время большой беды, среди безудержных слез наступает передышка. Мальчик умолкает, ощутив на себе чью-то ласковую руку, и вдруг замечает, что кругом тишина.
Яр шел, не думая, куда идет. Поворачивал с улицы на улицу. Огибал башни с полукруглыми амбразурами, проходил по чугунным узорчатым мостикам через заросшие овражки, в которых бормотала вода. В сумраке овражков мигали редкие желтые огоньки.
"Светлячки, что ли?" - подумал Яр. И поймал себя на том, что в нем шевельнулось чуть заметное любопытство. Полного равнодушия уже не было. И поменьше стало болеть сердце.

Яр пригляделся к домам. Их сложили из темно-розовых и серых камней. Камни были шероховатые, словно посыпанные крошкой. Среди них кое-где светлели мраморные блоки и плиты с буквами, знаками и барельефами. Буквы были незнакомые, знаки - непонятные. А на барельефах чаще всего встречался одномачтовый кораблик с кругло надутым парусом и длинным флагом.
Дома стояли вплотную друг к другу. Иногда над улицей были перекинуты крытые мостики с башенкой посредине. На одной из башенок Яр увидел часы. Ржавые стрелки на черном циферблате показывали двадцать минут третьего - часы явно стояли. Над циферблатом сидела серая большая птица, похожая на спящего орла. Яр подумал, что это украшение. Но птица подняла голову, глянула с высоты на Яра, махнула метровыми крыльями и шумно унеслась вдоль улицы. Она словно разбудила ветер. Вернее, стайку ветерков, которые пробежали над плитами тротуаров, над круглыми булыжниками мостовой, подняли спиральные столбики пыли.
Ветерок зацепил на стене изорванную бумагу. Видимо, это была старая афиша. Бумага моталась и шелестела. Яр увидел на серых лоскутах бледные буквы: КИНОФ... Потом еще: "Если ты не..."
"Что не?" - машинально подумал Яр.
Это было странно - афиша. Сколько времени она, даже очень старая, может провисеть на стене и не истлеть, не исчезнуть?
Значит, люди покинули город не очень давно?
А кажется, что целый век назад.
Впрочем, дома были целы. Яр не заметил развалин и большого запустения. Только в одном из переулков прямо посреди мостовой рос между булыжниками тополек. У него от проснувшегося ветра хлопали друг о друга листья.
Яра обрадовало это живое лопотанье листьев... Хотя что значит обрадовало? Радоваться он не мог. Но почему-то показалось, что это хороший знак.
"Какой знак? Что может быть хорошего?" - тут же горько усмехнулся Яр. Но пошел по переулку, где рос тополек.
И вышел на большую площадь.
На другой стороне уступами поднимались зубчатые стены, а над ними узкие многоярусные башни - то ли сторожевые вышки, то ли колокольни монастыря. На площади стояли тонкие колонны. Целый лес. Наверху их смыкали между собой легкие пологие арки. Ряды этих арок уходили к дальним стенам. Под арками кое-где висели колокола. Разные: и совсем маленькие колокольчики, и великаны. Что это? Необычная монастырская звонница? Или громадный концертный зал, где на колоколах играли неизвестную теперь музыку?
Как не похоже это было на тот знакомый, почти родной Орехов, где Яр встретил ребят.
И все же что-то смутно знакомое чудилось в городе. Может, память о давних играх или детских сказочно спутанных снах?
В небе давно исчезла желтизна, однако полные сумерки не наступали. Над городом висело яркое облако. Солнце из-за горизонта бросило в него красноватые лучи, и облако расцвело. Оно освещало город мягким рассеянным светом. Ласково розовели колонны и арки, на плиты площади словно осела светло-оранжевая пыль. Лишь бронза колоколов оставалась темно-зеленой и черной.
Яр пошел по плитам, и ему не хотелось, чтобы площадь и ряды колонн кончались. Идти бы так бесконечно - среди розоватого света и тишины, которые приглушили тоску, притупили боль. Потому что если кончится этот путь - дальше что?
"Что?" - словно в стороне раздалось это щелкающее слово.
"Что-что-что-что..."
Это были не слова. Это щелкали по камню легкие шаги. Справа, из темной густоты парковых деревьев, появился мальчик.
Яр остановился. Мальчик шагал легко и беззаботно. Несколько раз он оглянулся на деревья, словно ждал, что его догонят приятели. Яра мальчик не замечал.

Он прошел совсем недалеко. Темноволосый щуплый мальчишка лет двенадцати. В клетчатой рубашке, с блестящим ранцем за плечами. Ранец подпрыгивал при каждом шаге. Будто мальчик, чем-то довольный, возвращался из школы.
Какая здесь школа, для кого? Да и время позднее, и каникулы...
Впрочем, кто знает...
Окликнуть? Сказать: "Послушай, я здесь один. Я не знаю, как быть. Помоги". Яр доверял мальчишкам больше, чем взрослым, он не постеснялся бы попросить о помощи.
Но о какой?
Мальчик вдруг остановился. Он стоял в двух десятках шагов и теперь смотрел на Яра. Будто спрашивал: "Хочешь что-то сказать?"
Яру нечего было сказать.
Мальчик быстро улыбнулся, нашарил что-то в кармане (как Игнатик нашаривал свечку), сел на корточки и размашисто нарисовал на камне какой-то знак. Выпрямился, переливчато засмеялся и побежал, теряясь за колоннами. Рассыпались сухие щелчки подошв, а потом с края площади донесся звонкий оклик:
- Сережка, ну скоро ты?!
И еще чей-то отдаленный топот. И все стихло.
Яр постоял и подошел к рисунку на плите. Там был начерчен крест со стрелками на концах: указатель на четыре стороны. И еще одна стрелка - из центра перекрестья в сторону.
Такой знак любил рисовать на асфальте Юрка.

3

Яське нравилось барабанить. Нравилось придумывать всякие боевые марши. Стучишь в барабан, а за тобой будто встает армия. Качаются султаны на киверах, полощут знамена, блестят вскинутые палаши. Как в старой книжке про Бородино.
Давно уже порвался и пропал игрушечный барабан. Яська успел закончить четвертый класс, но игру свою не разлюбил. Когда в доме отключали газ и мама посылала Яську за керосином, он выбирал дорогу подлиннее, переулки попустыннее и шагал по ним, выбивая марши на донышке жестяного бидона.
И в тот раз он тоже маршировал вдоль косого забора, у которого росли подорожники и дикая ромашка. Он топал под марш "Атака голубых гренадер". И на тропинку прямо перед Яськой прыгнул с забора мальчишка в полосатой майке. У мальчишки были непонятные продолговатые и широко сидящие глаза. Он смотрел серьезно.
Яська отступил и сказал:
- Ты чего?
Он не любил драться и не умел быстро знакомиться.
Мальчишка улыбнулся беззлобно, доверчиво:
- Я так... Я слышу, кто-то каждый день барабанит. И вчера, и позавчера...
- Потому что керосина третий день в лавке нет. Вот и хожу... - насупленно объяснил Яська.
- Ага... Я вчера в щелку поглядел, тебя увидел. А сегодня ты опять идешь...
Яська посопел. Он не знал, что сказать.
- Я тут живу. - Мальчишка кивнул на забор. - Здесь наш сад.
- А-а...
- Меня Юрка зовут. А тебя?

- Ярослав.
- Ух ты! - восхитился Юрка. - Какое княжеское имя.
Тогда Яська улыбнулся:
- Юрий ведь тоже княжеское...
Небо хмурилось, потянул серый ветерок, спиральный столбик пыли пронесся по тропинке. Яська переступил - защекотало ноги.
Юрка сказал:
- Говорят, что, если в такой маленький смерч бросить ножик, на нем капелька крови покажется.
- Ага, я слыхал, - согласился Яська. - Только это не смерч, а вихорек... Ты кидал ножик?
- Не... - вздохнул Юрка.
- Я тоже.
- Потому что жалко, да?
Яська смущенно кивнул:
- Вдруг правда кровь будет. Тогда, значит, они живые...
Прогремело за крышами.
Юрка поглядел вверх:
- Скоро польет... Пошли ко мне, переждем...
Дома у него на большом столе был город. Из бумаги, из картона, из пенопласта. Сказочный город, где перепутались старинные замки и телевышки, терема и небоскребы ростом с карандаш. Была маленькая железная дорога и морской залив из голубой бумаги, застеленной мятым целлофаном. И кораблики в порту.
Потом Яська и Юрик часто играли вместе у этого города...
И вообще они часто играли вместе. Юрик прибегал к Яське во двор и скоро стал полноправным обитателем голубятни.
В конце лета, вечером, была игра в сыщики-разбойники. Яська и Юрик убегали от Димки, Валерки и Славика. И еще от большой компании соседских ребят. Юрик рисовал на асфальте знаки-указатели: четыре стрелы на четыре стороны света. Можно было такой знак и оставить: ищи где хочешь. Но Юрик всегда играл честно. Он пририсовывал пятую стрелку: она смотрела в ту сторону, куда они с Яськой скрывались.
Стрелка не помогла тем, кто их догонял. "Сыщики" отстали. Яська с Юриком отсиделись в акациях циркового сквера, вышли на улицу. Было пусто. В конце улицы закат разукрасил узкие облака.
- Пойдем посмотрим город, - шепотом предложил Юрик.
Яська удивился: не видал он, что ли, города? Только сегодня клеили новый дом с часами на башне!
- Да нет, не тот город, - чуть виновато улыбнулся Юрик. - Знаешь, бывает такая штука... Я сам не знаю почему. Когда вот такой закат, надо забраться на старую водокачку, и с нее видно, будто незнакомый город появляется на горизонте. Башни всякие, стены, крыши... Далеко-далеко...
Яська понял, что Юрик делится своей тайной. И очень захотелось тоже увидеть дальний непонятный город.
- Давай. Только не пойдем к водокачке по Южной. Лучше мимо кино.
- Почему? - удивился Юрик.
- Ну... - Яська замялся. Но Юрик доверил ему свою тайну, и Яська не стал скрывать свою, хотя и неприятную: - Там магазин "Спорттовары"... а в витрине этот... ну, дурак такой, манекен в альпинистском костюме. Я его не люблю. У него рожа такая... Улыбается, а глаза злющие. Будто все время следит... Я его зову Наблюдатель. Будто он шпион какой-то.

- А, знаю, - сказал Юрик.
- Я как мимо него пройду, так какая-нибудь неприятность делается, - вздохнул Яська. - Вчера, вот гляди, локоть ободрал. Запнулся да ка-ак брякнусь, а он, гад, смеется... А весной прошел рядом с витриной, и мама заболела... И еще всякое было...
Юрик серьезно кивнул:
- Я понимаю. Только этого типа уже нет в витрине.
- Как? - радостно подскочил Яська.
- Его сегодня убрали, я сам видел... - Юрик хихикнул. - Совсем голого... И знаешь что? У него в груди почему-то дыра. Вот такая. Будто прострелили ядром.
- Тогда пошли! - с облегчением сказал Яська.
Но они не ушли далеко. Встретилась мама Юрика. Она была то ли встревожена, то ли очень опечалена.
- Юра, домой... Ясик, ты извини, у нас важное дело.
Яська растерянно остался на тротуаре. Юрик (он сам ничего не понимал) слабо помахал рукой: до завтра.
Но завтра Юрика не было. Он уехал с матерью накануне вечером, уехал насовсем и неизвестно куда. Потому что случилась беда: от них ушел отец. Яська узнал это через несколько дней.
Своего отца Яська не помнил. Ему хватало мамы. Но, значит, это очень большое горе, когда уходит отец. Такое, что люди от него уезжают на край земли и даже некогда проститься с другом...
И маленький Яська поклялся на веки веков, что, если он вырастет большой и у него будет сын, он никогда-никогда не бросит сына.
А знаки со стрелками, которые в тот вечер нарисовал Юрик, целую неделю еще белели на асфальте. Пока не пошли дожди.

4

Яр постоял над знаком, который начертил незнакомый мальчик. Едва ли он для Яра его нарисовал. Наверно, просто играл... Яр повел медленным взглядом, куда показывала, вырываясь из креста, пятая стрелка.
А куда она показывала? Просто на левый край площади, где громоздились темные дома. В одном месте они были раздвинуты щелью переулка. Яр пошел к этому переулку.
Он начал смутно надеяться на что-то. На что, не мог понять: той беде, что случилась вчера, помочь было невозможно. И все же он шагал с ожиданием какой-то перемены.
Облако над городом погасло. На площади стало сумрачно, а в зажатом высокими домами переулке оказалось совсем темно. И тепло: еще не остыли нагретые дневными лучами камни.
Где-то опять простучали быстрые шаги. Что-то крикнул в отдалении звонкий голос. И вдруг Яр увидел, как над головой на верхних этажах неярко зажглись окошки. Их было немного - три или четыре на весь переулок.
"Все-таки кто-то живет здесь", - подумал Яр. Свет в окнах казался спокойным и ласковым.
Впрочем, скоро окна скрылись из виду. Переулок вильнул и вывел Яра в совершенно темную улицу. Вернее, в прямой проход между глухих стен. Стены были неровные, с выступами и каменными подпорками. Кое-где на них смутно белели выложенные из плиток узоры и неясные буквы. Но не было ни одного окна.
Дорога между стенами поросла травой. В траве очень громко трещал ночной кузнечик.
Стены были высокие. Небо, еще не совсем погасшее, висело над Яром неширокой синевато-серой полосой. Эта полоса в конце улицы делалась очень узкой. Там в небо врезался тонкий силуэт башни. Верхушка ее была похожа на шахматную фигуру.

Впереди засветился крошечный желтый квадратик. Яр, сам не зная отчего, ускорил шаги. Кузнечик в траве надрывался от треска. Черная башня вырастала над Яром, уходила точеной вершиной в высоту.
Улица упиралась в основание башни. Это здесь и горело оконце. Метрах в трех от земли. Под ним Яр, приглядевшись, различил дверь. Не старинную, а простую, как в комнате обычной квартиры. Яр не колебался. Нащупал ручку и потянул.
Он увидел...
А что он увидел? Ничего особенного. Пустую комнату с цементным полом и грязными исцарапанными стенами. Под потолком горела мутная лампочка. У стены валялись разломанные ящики и бочонок. Вот и все.
Яр ощутил, как возвращается к нему прежняя тоска. Он беспомощно и все же с остатками надежды осмотрелся. За грудой ящиков была, кажется, еще дверь. Он торопливо шагнул туда. Правильно, дверь. Даже две. Грязные, в чешуе облупившейся краски... А это что?
Что это?!
В узком простенке, зацепившись лапкой за ржавый крюк, висел бормотунчик.
Конечно, это был другой бормотунчик. Не из платка, а из полинялой трикотажной тряпицы (скорее всего, из обрывка мальчишечьей майки). И лицо его нарисовано не сажей, а мелом. Но выражение улыбчивой рожицы было таким знакомым...
Яр замер. Он понимал, что бормотунчиков умеют делать многие мальчишки на Планете и что этот, забытый и разрядившийся, висит здесь в запустении с давних времен. И все-таки...
Бормотунчик вдруг шевельнулся. Уцепился за крюк второй ручкой, покачался. Спросил голосом капризной куклы:
- Ты зачем пришел? Слушать? Хочешь правдивую, красивую, прекрасную сказку про ветерков?
- Кто тебя сделал? - шепотом спросил Яр.
Бормотунчик нервно дернулся:
- Ты спрашиваешь? Это вопрос? Я могу ответить лишь на один вопрос! Потом кристаллы разрядятся.
- Нет-нет, - испуганно сказал Яр. - Не отвечай. Я задам другой вопрос.
- Поскор-рей, - недовольно потребовал бормотунчик.
Яр знал, о чем спросить: "Скажи, как вернуться на крейсер". Надо вернуться. Здесь нечего делать. Некого ждать, не на что надеяться. А очнувшись у пульта, Яр сможет вспомнить Планету и ребят как сон. Светлый и страшный. Он убедит себя, что это только сон. Ничем другим это и не может быть.
И желтая тоска больше не тронет Яра.
"Тронет, - сказал вечный спорщик, который сидит внутри каждого из нас. - Потому что не сон это. И от себя не убежишь".
"Но что мне делать здесь?"
"А что делать там?"
Яр, понурившись, рассматривал замызганный цементный пол.
"Тебя позвали сюда", - настойчиво толкнулась мысль.
"Но тех, кто позвал, теперь нет!"
"Зато есть надежда..."
"Какая?" - горько усмехнулся Яр. Он удивлялся, что эта надежда - слабенькая, беспомощно-детская - нет-нет да и шевелилась в нем. Будто может произойти неожиданное. Такое, что ослабит беду и как-то утешит Яра.

Что могло ослабить, как утешить? И на кой черт утешение?
Был нарушен какой-то закон, детство не повторяется, поэтому все кончилось так страшно...
- Ты скоро? - нетерпеливо дернулся бормотунчик.
- Сейчас, сейчас, - прошептал Яр.
А что "сейчас"?
И он беспомощно проговорил:
- Ну скажи, что мне делать?..
Бормотунчик закачался. Хихикнул.
- Ты хитрый. Ты решил задать сто вопросов в одном... Хо-ро-шо!.. Хочешь вернуться - иди в правую дверь. Хочешь чего-то другого - иди в левую...
- Чего другого? - вырвалось у Яра.
- А того, что... - Бормотунчик вдруг пискнул и беспомощно повис. Успел выдавить угасающим голоском: - Дурак ты...
- Прости, я не хотел, - с испугом сказал Яр.
Бормотунчик висел тряпичным кульком.
"Прости", - еще раз подумал Яр.
Перед ним были две двери. Боясь раздумывать, Яр ухватился за ручку левой.
Рванул.
За дверью была почти такая же комната. Лишь поменьше и почище. На дощатом столе валялся набоку большой продырявленный барабан, и горела, оплывая, очень толстая свеча.
В углу на драном тюфяке спал Игнатик.

Глава 4. ИГНАТИК

1

Белый домик стоял на мысу, над спокойным зеленоватым заливом. Каменный, широко застекленный, с плоской крышей и решетчатой башенкой маяка. В домике находилась диспетчерская служба порта.
Порт был крошечный. Его деревянные причалы прятались в бухточке за мысом. Большие суда к ним не совались. Торчал здесь голубой катер береговой охраны да отстаивались днем крутобокие мотоботы рыбачьих артелей. Перед закатом они уходили на ночной лов. Диспетчерская главным образом и работала для промысловых экипажей.
К домику примыкал неказистый павильон с пышной черно-золотой вывеской:
Бар "У НЕПТУНА ЗА ПАЗУХОЙ"
Здесь был постоянный приют незанятых ловом рыбаков и свободных от дежурства диспетчеров.
Яр зашел к "Нептуну", когда солнце уже катилось к морю и делалось оранжевым.
Бармен Черный Яков, маленький, похожий на подростка, но с морщинистым личиком, обрадовался:
- Яр! Давно не заходил! Кружечку, а?
- Табаку, Яков. Пачку "Субмарины".
- Пачку "Субмарины" и кружечку. А?
- Мне через час на вахту.
- Кружечка холодного "Бомбардира" перед вахтой - самое дело, - уверенно сказал Яков.

Яр засмеялся:
- Ну, давай.
Кружка была из мятой тонкой жести, пиво сквозь нее холодило ладони. Яр оглянулся. У больших бочек, заменявших столы, было почти пусто. "Вот и хорошо", - с облегчением подумал Яр. Но тут же его окликнули:
- Эй, Яр! К нам иди...
У окна с частым переплетом "ошвартовались" двое: болтливый маячный мастер с длинным прозвищем Пауль Верхняя Душа и механик с мотобота "Креветка" Захар Лира. Захар был молодой, слегка ленивый, с широким бабьим лицом. В отличие от многих, нелюбопытный. У него в доме Яр снимал для себя комнатку.
Разговаривать не хотелось, но обычай требовал: зовут - подходи. Нарушать поселковые обычаи Яр остерегался.
Пауль Верхняя Душа суетливо подвинул ящик из-под консервов.
- Ты садись, садись, Яр, садись с нами. А то, гляжу, все один да один. Сумрачный что-то. Служба, что ли, не ладится?
- Служба нехитрая, - обронил Яр и спрятал за кружкой лицо.
- А чего же тогда? А?
- Не копай ты чужую душу, Пауль, - с зевком сказал Захар. - Мало ли что у человека. Мы вот в одном доме живем, я и то не копаю.
- А чего и не копнуть? - не согласился Пауль. - Иногда копнешь, а человек выскажется, и бывает ему облегчение...
- Да все у меня нормально, - сказал Яр. - Ты, дядя Пауль, покопался бы лучше в своем фонаре. А то в пятницу с какого-то сейнера запрашивают: "У вас что за маяк? Мыс Грива или Белый Бык?" - "Грива, - говорю, - вы что там, перепились все до полного побеления? Бык на семьдесят миль южнее". - "А какого же растакого дьявола, - кричат, - у него зеленые проблески через пять секунд, как на Бычьей мигалке, а не через две, как про вас в лоции написано?" И открытым текстом как выдадут про наш маяк все, что думают...
- Ну, этот факт особый, критика эта в чем-то правильная, - слегка обиделся Пауль Верхняя Душа. - Только я вижу так, что про маяк ты заговорил, чтобы разговор увести от себя. Дело, конечно, совершенно твое. А мне просто в душе больно смотреть, если кто ходит понурый... Сперва ты вон какой бойкий был, да все не один, а с мальчонкой. Чего его не видать-то, приемыша твоего?
- Какой же он приемыш? Он с родной теткой живет.
- Тетка теткой, да и не родная она, а бес ее знает какая. А за тобой-то он, бывало, как пришитый ходил...
"Да замолчи ты, дубина", - тоскливо подумал Яр.
И сказал:
- У него свои дела, мальчишечьи...
- Свои-то свои... Он, конечно, парнишка вроде смышленый. И вежливый такой, только от нашей ребятни все в сторонке держится. Со взрослыми нормально, а мальчишек здешних боится, что ли. Мне с башни все видно...
- Не привык еще, - сказал Яр. - По старым друзьям тоскует. Я же говорил, у него друзья погибли в обвале...
Пауль повздыхал, закивал, хотел опять заговорить, но язык у него стал потяжелее: во время беседы они с Захаром пропустили по паре кружек.
- Пора... - Яр поднялся.
В баре прибавилось посетителей. У двух бочек устроились компании по три человека. Дымили трубками. Оранжевое солнце пробивало зеленоватые клубы дыма, которые поднимались к потолку - к запылившимся моделям парусников и стеклянным шарам, оплетенным сизалевыми сетками. Шары - это были поплавки от сетей. Еще недавно такой поплавок Яр подарил Игнатику...

Яр резко шагнул к выходу. Черный Яков закричал из-за стойки:
- Яр! Что же ты, а? После одной кружки не уходят! А, Яр?
- На вахту же...
Но тут его заметили другие.
- Яр! Подсаживайся!
- Давай, давай, Яр! Четверо - не пятеро, садись к нам...
- Не могу, ребята, надо Стефана менять. Время.
- Ну что Стефан? - сказал со своего места Пауль. - Стефан молодой, подежурит еще часок. Я вот пойду и скажу: "Ты, Стефан, подожди. Яр не часто с нами сидит, пускай побудет у Якова, а ты еще подежурь маленько..." Дай мне, Яков, кружку, я отнесу Стефану.
"Ну и пусть", - устало подумал Яр. Стефан и в самом деле мог подождать, нравы здесь были простые.
Яр подошел к бочке, за которой тянул пиво диспетчер Феликс. Он Яру нравился. Молодой еще, но кряжистый, русобородый, по-стариковски спокойный. На первый взгляд он казался даже мрачным. Но глаза были ласковые и какие-то беззащитные. Кроме Феликса, сидели тут механик поселкового кинотеатра Дымок - совсем мальчишка - и старый мастер канатного дела Антон Хвост, такой же разговорчивый, как Пауль Верхняя Душа.
Феликс улыбнулся, Дымок солидно крякнул и сделал глоток, а старый Антон заговорил:
- Садись, Яр, садись... Яша, ты нам принеси!.. Я вот смотрю, Яр, ты у нас целый месяц, а к здешней жизни все не приспособился. Будто из другого мяса ты...
- Я человек с той стороны, - вздохнул Яр.
- Та сторона, эта сторона - предрассудки собачьи, - басовито сказал Дымок.
- Может, и предрассудки. Только откуда они взялись, вот вопрос, - осторожно проговорил Яр.
Феликс отвел глаза и подавил улыбку. Старый Антон нелепо развеселился:
- Вопрос - это хорошо! Любопытному человеку интереснее живется. Ты давай вопросы-то, мы, может, все тут и разберемся!
- Хорошо. Что такое нашествие? - неожиданно для себя громко сказал Яр.
В баре замолчали. Потом кто-то мелко засмеялся. Дымок солидно проговорил:
- Чушь это. Никаких нашествий не бывает.
- Бывают, - сказал Яр.
- Это шмели-то? - отозвался старый Антон. - Ну да, ну, я знаю. На той стороне... А что шмели? У нас сроду не было...
- Это не просто шмели, - разозлившись, сказал Яр.
Феликс поцарапал бороду. Он был изрядно под хмельком, но сейчас посмотрел трезво.
- Яр, когда вулкан или цунами... вот как на Желтых Камнях, например... никто же не спрашивает - что такое? Природа...
- Довели матушку-Планету, вот она и плюется, - сказали у соседней бочки. - И нечего тут искать других объяснениев...
- Кто довел? - спросил Яр.
Старый Антон захихикал. Дымок, важно улыбаясь, курил. Феликс ласково проговорил:

- Яр, ты как с другой планеты, честное слово...
- Я и так с другой планеты, - ничем не рискуя, сказал Яр.
Старый Антон засмеялся, закашлялся, хлопнул по спине Дымка так, что у того вылетела трубка.
- Дым, пошли за пивом, Яков там уснул, не несет...
Дымок важно поднял трубку, и они с Антоном двинулись к стойке.
Феликс царапал мундштуком латунный обруч бочки.
- Яр, ты хороший парень... Жаль, ты у нас не задержишься.
- Почему не задержусь?
- Ты сам знаешь. Тебе не это надо... Вопросы у тебя...
- А что, здесь не любят тех, кто спрашивает?
Феликс улыбнулся:
- Не здесь... Яр, ты совсем ничего не боишься?
"Боюсь потерять Игнатика", - подумал Яр, но это никого не касалось.
- Я пока не знаю, чего надо бояться...
- Ну и правильно! - вдруг пьяно сказал Феликс и грохнул кулаком по бочке. - Так и надо!.. Яша! Поставь, милый! Слышишь? Поставь ту пластинку! Один-то раз. Для Яра...
Шум в баре поутих. Яр оглянулся на стойку. Яков улыбался. Улыбка - беззубая щель на черном обезьяньем лице. С полки, из-за пестрых бутылок, он достал плоский пакет, вынул пластинку, подул на нее. Положил на диск проигрывателя...
Стало совсем тихо. Солнце окуналось в море, стеклянные поплавки у потолка уже не блестели, но лампы еще не зажглись. Скрытый за моделью галиона динамик зашипел. Потом ударил тяжелый аккорд гитарных струн, пошла медленная мелодия.
И глуховатый мужской голос запел:
Когда мы спрячем за пазухи Ветрами избитые флаги И молча сожжем у берега Последние корабли, Наш маленький барабанщик Уйдет за вечерним солнцем И тонкой блестящей льдинкой Растает в желтой дали.
Это пел явно не артист. Но пел хорошо, по-настоящему. Со скрученной печалью и нарастающей жесткостью Яр вспомнил песчаный обрыв у крепости...
От горького пепелища, От брошенных переулков, Где бьют дожди монотонно По крышам, как по гробам, От злой измены, что рыщет В домах опустелых и гулких, Наш маленький барабанщик Уйдет, не сдав барабан...
Издалека, сначала незаметно, вошел, вплелся в песню голос мальчишки (у Яра сжало горло).
Но есть утешенье - как будто Последний патрон в обойме, - Последняя горькая радость, Что каждый из нас был прав. И вот потому над Планетой Шагает наш барабанщик - Идет он, прямой и тонкий, Касаясь верхушек трав...

Кончилась песня, прошли секунды тишины. Потом загорелись лампы - будто свет в кинозале после окончания фильма.
У бочек задвигались, закашляли. Кто-то сказал:
- Да-а... Гордые были мальчики.
- Ну а что с того, что гордые? Сгорели, а толку...
- Не накликать бы чего... Ты, Яков, тоже... смотри...
- Да что мы, не люди, что ли? - громко спросил Феликс.
Вернулся Пауль Верхняя Душа.
- Ну вот, я сказал Стефану. Ты, Яр, не волнуйся, он подежурит сколько надо. Мы с ним там посидели, он говорит: конечно, пускай Яр погуляет, если охота, а я, говорит, побуду за него, а потом он за меня, дело такое...
- Что это за песня была? - спросил Яр у Феликса.
- А вот, - опять хмелея, отозвался Феликс. - Это про тех ребят, которые тогда поднялись в Морском лицее, в городе... Дело давнее, а песня осталась.
- Как поднялись? Против кого?
- Против кого... Знать бы... Не хотим, мол, и все. Карабины порасхватали с учебными патронами. А зачем эти хлопушки, если пожар. Это тебе не шмели...
Феликс макнул бороду в кружку.
- А в каком городе? - спросил Яр. - У реки?
- Ну, я же говорю: в Городе. Он один тут, Город...
- Феликс, а почему он пустой?
- Никто не живет, вот и пустой. Вроде музей, заповедник...
- А почему не живут?
- Не хотят - и не живут. Ты сам попробуй в пустом-то городе...
"Черт, - беспомощно подумал Яр. - Хоть бы одного человека найти, который скажет..."
- Я видел там людей, - резко бросил он. - Врете вы все тут. Люди там живут и ничего не боятся. Веселые люди.
- Сколько их - веселых - там? - совершенно трезво сказал Феликс. - Это те, кто смог... А если разобраться, какой смысл?
"Ни в чем нет смысла", - подумал Яр.
- Ладно, ребята, пора Стефана менять.
- Да подождет он, Стефан-то, - заговорили с трех сторон. - Ты, Яр, об этом не думай, ты к нашей компании привыкай. Вот и народу прибывает, посидим, споем наши рыбацкие... А вопросы, ну их, Яр, к черту...
В баре и правда становилось людно. За окнами темнело, но еще видна была дорога от поселка к мысу. Вверх по дороге тянулись завсегдатаи "Нептуна".
Появился высокий мужчина с бородкой-эспаньолкой и в круглых конторских очках, которые к его бородке совершенно не подходили. Это был начальник местной береговой охраны по прозвищу Шериф.
- Иду, слышу, музыка тут играет, - сказал он Якову.
Яков засуетился, раскрутил шипучий пивной кран.
- Старую пластинку играем, - заговорил мастер Антон. - Садись, Шериф, вон к Захару, их трое. Мы для Яра тут пластинку играли, такое вот дело.
- Яр, привет. - Шериф протянул руку. - Ты как-то говорил, что хочешь своего мальчонку на катере покатать. Завтра идем в Новый Свет браконьеров гонять. Пойдете с нами?

- Завтра я на вахте до вечера, - вздохнул Яр.
- Ну, тогда на той неделе... Пауль, сто гарпунов тебе в верхнюю и нижнюю душу! Почему твоя коптилка на башне опять мигает вразнобой, как пьяная курица? Я вот составлю донесение...
Пауль поперхнулся и засеменил к выходу. Там он столкнулся с краснощекой крупной женщиной. Она заговорила с порога:
- Рыболовы! Мужичка моего здесь нету? Говорит, в рейс пошел, а сам небось встал тут на прикол да наливает цистерны?
Посыпались шуточки. Смысл их сводился к тому, что "мужичка" здесь нет и что он в самом деле пошел в рейс, но не за рыбой, а к какой-нибудь красотке.
- А и пусть провалится совсем, - говорила женщина и шагала среди бочек. - Мне от него чего надо-то? Ключ от погреба с собой унес, пустая бутылка, а в погребе у меня банки для черешни. Будем теперь с Игнашкой замок сбивать... Яков, дай-ка спичек да полдюжины свечей, в погребе-то хоть глаз выколи... А, Яр! Здравствуйте, Яр!
Это была тетка Игнатика. Яр встал. Она подошла.
- Что-то не заходите к нам...
- Зайду. Работы много. Дело новое, вникаю... А Игнатик почему перестал ко мне забегать?
- Я и сама удивляюсь. Все на чердаке сидит. То змея клеит, то вертушки ветряные делает. Я говорю: "Ну, с ребятами не играешь - дело твое, а почему к дяде Яру ходить перестал? Он с тобой смотри как по-хорошему, на лодке катал, лук со стрелами сделал, курточку вон какую подарил, а ты..."
- А он? - тихо спросил Яр.
- А он чего?.. Зайду, говорит, обязательно. Вот доделаю, говорит, эту штуку и пойду... А глаза вниз глядят. Может, провинился перед вами?
- Да нет, что вы, - сказал Яр.
Вместе с теткой Игнатика он пошел к выходу. ("Яр, да подождет Стефан-то!" - кричали вслед.)
Вечер был теплый, начинали трескотню ночные кузнечики.
Тетка вдруг вздохнула и призналась:
- Боюсь за Игнашку я. Нездешний он какой-то. Не в том дело, что с другой стороны, а вообще... Сегодня стали свечки искать, чтобы в погреб лезть, нашли огарок, а он его взял и смотрит, смотрит. Потом я гляжу, а глаза у него мокрые... Вы бы поговорили, Яр, узнали, что с ним такое делается.
- Я бы поговорил, - с горечью сказал Яр. - Но он же не приходит...
- Он придет. Я накажу, чтобы завтра же...
- Пусть придет... Ну, скажите ему, что я соскучился, - беспомощно попросил Яр.

2

В тот вечер, когда Яр нашел Игнатика, они остались в комнате со столом и свечой. Никуда не пошли. Ни о чем не говорили. Игнатик вздрогнул и открыл глаза, едва Яр наклонился над ним; коротко вздохнул, вцепился в Яра, прижался лицом к его пиджаку. И так они сидели долго-долго. И наконец Игнатик уснул. Яр положил его на тюфяк и уснул рядом. И последнее, что он помнил, был толчок страха: не приснился ли Игнатик?
С таким же страхом он проснулся.
Свеча догорела, пахло растопленным стеарином. В оконце бил утренний луч.
Игнатик сидел над Яром на корточках: грязный, босой, похудевший, в порванной рубашке, с черными царапинами на лбу и на ногах. Улыбался осторожно и печально.

Яр со странной, закаменевшей радостью придвинул Игнатика к себе. Шепотом спросил:
- Как ты уцелел?
Игнатик шмыгнул носом, потерся щекой о рукав Яра.
- Я не знаю... Бормотунчик сорвался с проволоки, заковылял под лестницу, а я за ним побежал. Думаю, куда это он? А там щель... Большая щель, вроде как ход какой-то. Он туда, я тоже туда. Потом все задвигалось, сверху что-то навалилось... Яр, я сразу понял, что крепость поползла! Думал, что все. Тут меня, кажется, щебнем завалило... Ну, я раскопался кое-как, а там такой длинный-длинный каменный коридор. Назад хода не было, я пошел по коридору...
- А потом?
- Я шел, шел... Будто сто лет. Яр, это, наверно, ход под рекой. Я утром выбрался, а мне люди говорят: "Ты с той стороны?" Я говорю: "Не знаю". Они говорят: "Если с той стороны, садись на поезд, он идет до станции Мост. А там вернешься к себе..." Два дяденьки и женщина, добрые такие, дали хлеба, посадили в вагон...
- А что за станция? Она здесь?
- Да не здесь... Я в вагоне спрашиваю: "Скоро станция Мост?" А все на меня смотрят как на ненормального. Потом говорят: "Это же в другую сторону..." Я тогда сошел на полустанке, чтобы на обратный поезд пересесть. А поездов нет и нет. Я пошел к реке. Думаю: переплыву как-нибудь. Если под землей прошел, почему нельзя обратно переплыть? А потом смотрю - вот этот город...
- Пустой... - сказал Яр.
Игнатик кивнул:
- Ага... Только не совсем пустой. Я так умаялся, лег на траву у фонтана и заснул. А меня кто-то поднял и понес. Я даже проснуться как следует не мог... Потом проснулся уже здесь. Смотрю: на столе хлеб и кружка с водой. Я поел и опять заснул... Яр, я даже не думал, что ты меня так скоро найдешь... Яр, а ребята? Они живые?.. Яр! Ну ты чего молчишь?
Игнатик заглянул Яру в лицо и заплакал.
Через час они ушли из города, который солнечным утром казался еще более пустым, чем в сумерках. Съели огрызок хлебной корки, который лежал на столе, умылись у фонтана, булькавшего одинокой струйкой, и ушли.
Игнатик сказал, что у моря, километрах в сорока от города, есть рыбачий поселок и там живет его тетка. Правда, незнакомая, он про нее только слышал, а никогда не видел, потому что жили на разных сторонах. Но все-таки тетка.
- А почему если на разных сторонах, то нельзя видеться? - спросил Яр. - Почему запрещено переходить реку?
- Да нисколько не запрещено, - отозвался Игнатик. - Просто считается, что это принесет беду... Да теперь уже все равно.
Игнатик больше не плакал, он стал сумрачно-деловитым. Уже за городом, когда шли на север по высокой луговой траве, он сказал:
- Поживем в поселке, а там решим, что делать. В Орехов нам возвращаться ни к чему...
- Тик... Если мы не вернемся, кто расскажет родителям Альки, Данки и Читы про все, что было?
- Я напишу письмо из поселка, - хмуро сказал Игнатик. - Читиным папе и маме. Они-то уж точно уцелели, они были за городом. А остальные - кто знает...
- Письмо дойдет?
- Письмо-то дойдет... Яр, ты сможешь быть рыбаком?
- Не пробовал, Тик... А зачем?

- Яр... Голубятня же сгорела. Я не знаю, как ты теперь обратно...
- Ничего, малыш, как-нибудь, - сказал Яр.
- Ты на меня не сердись очень сильно...
- За что сердиться-то? Наоборот, спасибо тебе.
- За что?
"За то, что ты есть", - подумал Яр. И сказал:
- За то, что нашелся.
- Я один нашелся, - прошептал Игнатик. - Вот если бы были ребята... Можно было бы даже построить новую голубятню... А сейчас...
Потом они долго шли молча, потому что думали о Данке, Альке и Чите.
В середине дня они пришли к чистой речке с заросшими тальником берегами. Напились холодной воды. Потом Игнатик странно замер, плюхнулся животом в воду, забарахтался. Яр кинулся, схватил его за рубашку, поднял. Игнатик прижимал к животу длинную рыбину. Он бросил ее далеко на берег. Рыбина попрыгала в траве и уснула.
- Вот ты как раз и есть рыбак, - сказал Яр.
- Я случайно, - вздохнул Игнатик. - Сам не ожидал.
- А как будем есть? Сырую?
- Испечем.
- А чем огонь разведем? Свечки-то нет...
Игнатик глянул потемневшими глазами: "А если бы и была? Нас же не пятеро..."
"Ох и дурак я", - сказал себе Яр.
Игнатик шарил в карманах мятых шортиков.
- У меня, кажется, стеклышко есть. Вот... - Он вытащил маленькую линзу. - Это мы с Читой телескоп делали...
Они набрали сухой травы, наломали в кустах веток. Разложили небольшой, но жаркий костер, а потом в углях испекли рыбу. Съели ее несоленую, пахнувшую водорослями.
- Давай отдохнем, - попросил Игнатик. Он сбил ноги. Сандалии он потерял при обвале, а ходить так много босиком не привык.
Они легли под кустом и уснули до вечера.
Когда проснулись, Яр спросил:
- Будем здесь ночевать или двинемся в путь на ночь глядя?
- Пойдем, - сказал Игнатик. - Мы же выспались.
Но скоро Игнатик стал опять спотыкаться. К тому же он вздрагивал: над лугами поднимался влажный туман, сумерки были зябкие.
Яр закутал Игнатика в пиджак и взял на руки.
- Ну вот, как маленького, - пробубнил Игнатик, но больше не спорил.
Яр зашагал через высокую траву по плечи в тумане.
На пути поднялись невысокие холмы. Яр взошел на плоскую вершину. Совсем стемнело. И Яр впервые взглянул на звездное небо Планеты.
- Смотри, Тик, - сказал он с неожиданной радостью. - Те же созвездия, что у нас!
Игнатик шевельнулся и осторожно спросил:

- Ты очень скучаешь по своей Земле?
- Я?.. Знаешь, Тик, мне кажется, здесь та же Земля... "И здесь у меня есть ты", - добавил он про себя.
- Яр, - тихо сказал Игнатик и часто задышал у щеки Яра. - Мы с тобой теперь одни на свете. Ты и я.
- А тетки твои? - помолчав, спросил Яр.
- Ну что тетки! Та, у которой жил, она нисколечко меня не обижала, но... я ей что есть, что нет. А эту я не знаю... Яр...
- Что, Тик?
- Если вдруг получится, что ты сможешь уйти... Ну, туда, к себе... Яр, тогда хотя бы...
- Я никуда не уйду. По крайней мере, без тебя не уйду, - будто ставя точку, сказал Яр.
Игнатик вздохнул, повозился и спросил:
- Ты не устал нести меня?
- Нет, - сказал Яр и стал спускаться с холма.
К утру они пришли в поселок. Расспросили словоохотливых жителей и разыскали дом тетки. Тетка, едва услыхав, что это Игнатик, запричитала, начала кормить его и Яра. Потом отмыла Игнатика в большущей деревянной бочке, а Яр в это время рассказал про нашествие и про то, как они с Тиком здесь оказались.
Все рассказал. Кроме одного: кто он и откуда. Объяснил, что работал радиомастером, жил по соседству с Игнатиком, ходил иногда с ребятишками на прогулки. Пошел и на этот раз, и вот...
- Беда-то какая!.. - ахала тетка чересчур громко, но, видимо, искренне. - Надо же, какое дело стряслось... Да и вправду говорят, что на том берегу все не так... Вам теперь туда ни к чему возвращаться, если вы человек одинокий. Что вам в разоренном-то городе? Если вы радиомастер, то идите в диспетчеры, у нас в поселке понимающих людей ох как ценят...
И Яр пошел в диспетчеры. Страховая квитанция с именем Я. Охты вполне заменила удостоверение личности. Главное, что человек знает аппаратуру. Через два дня Яр заступил на первое дежурство.
Он стал жить как все. Стал курить трубку, заглядывать в бар, вести разговоры об уловах и авариях. Надолго ли такая жизнь, он не знал. Надо было выждать и разобраться. Надо было многое понять. И узнать. Прежде всего о Планете: почему она похожа на пустынный заросший двор, хозяева которого то ли состарились, то ли махнули на все рукой? Почему боятся числа "5"? Что за рубеж положила между людьми река? Какие на Планете города и страны, как живут в них люди и чего хотят?
Он спрашивал иногда, но ответы были неясны или насмешливы. А спрашивать настойчиво и часто Яр не решался. Он и так был человеком "с той стороны".
Когда дежурств не было, они с Игнатиком ходили по берегу моря и окрестным холмам. Игнатик собирал раковины и похожие на зверюшек камни. Яр что-нибудь рассказывал: про мушкетеров, про Робин Гуда, про планету Меркатор. А иногда просто так гуляли, молча. Игнатик был тихий и неулыбчивый. Яр тоже помнил про крепость. Алька, Чита и Данка словно ходили рядом...
С поселковыми ребятами Игнатик не играл. Они его звали несколько раз, а потом оставили в покое. Ребятишки были славные, не задиристые, не обижались на Игнатика за его одинокий характер. Один раз, в праздник, даже сделали ему яркого воздушного змея и принесли в подарок. Этого змея Игнатик раза два запускал с крыши, но снова один, без ребят.
Потом Игнатик нашел незаметную травку на склоне холма. Пригляделся, упал на колени, осторожно взял, не срывая, стебелек с разлапистыми листиками. Повернулся к Яру - глаза с искорками.
- Смотри, Яр!

- Что?
- Пятилистник же...
- Ну и что, Тик?
- Это же... Нет, я потом скажу. Ох, почему я раньше не подумал? Яр, нам надо к сухому дереву!
- Куда?
- К сухому... Ой, нет, я потом скажу. Я сначала все обдумаю.
- Думай, - улыбнулся Яр. Он был рад, что Игнатик так оживился.
С того дня Игнатик стал веселее. Сделал себе лук со стрелами (тетиву смастерил из шнурков от башмаков, которые дала ему тетка). Заставил Яра играть в Робин Гуда...
А через пять дней не пришел к Яру в диспетчерскую, хотя обещал. При встрече отвел глаза и пробормотал, что забыл. Потом спрятался, когда Яр хотел позвать его в кино. И пошло: то ускользнет, то опустит глаза и что-то бормочет неохотно. Так он вел себя целую неделю. И неделя эта была для Яра пыткой.
И в эту ночь, на вахте, Яр мучился: "Придет или не придет?"

3

Игнатик пришел. Рано утром. Яр заметил его из окна. Игнатик брел в тени длинного деревянного забора - то по скользкой от ночного дождика тропинке, то по мокрой траве. Казалось, он нарочно не выходит на солнце, хочет остаться незамеченным.
Но он все равно был заметен издалека в своей оранжевой рубашке. Это была та рубашка, в которой он ходил в цирк. Потрепанная теперь, много раз стиранная и зашитая, она не потеряла своей яркости. Парусиновые шортики обветшали, стали мятые и серые, как мешковина, а рубашка пламенела даже в тени.
На ногах у Игнатика болтались рыбацкие сапоги. В каждый можно было засунуть по мальчишке. Голенища с отогнутыми отворотами тяжело хлопали его по коленкам.
Может, из-за этих сапог Игнатик и шел так медленно?
Яр подавил желание вскочить и поспешить навстречу. Лишь когда Игнатик остановился у крыльца диспетчерской, Яр вышел на ступеньки.
Игнатик неулыбчиво посмотрел на него и опустил голову. Яр увидел белобрысую макушку с отросшим хохолком.
Яр спустился с крыльца, сел на бетонную ступень, взял Игнатика за повисшие руки, поставил между колен.
Игнатик смотрел в сторону.
Тихо-тихо, осторожно-осторожно Яр сказал:
- Тик... ну ты чего?
Игнатик переступил внутри сапог тонкими ногами и отозвался, все так же глядя в сторону:
- Я ничего... Ты сказал, чтобы я пришел. Я вот...
- Что с тобой?
- Со мной? - Он попытался улыбнуться. - Все в порядке.
- Слушай... Игнатик... Я чем-то обидел тебя, да?
- Нет, что ты, - испуганно и честно сказал Игнатик. Быстро посмотрел Яру в глаза. Потом заморгал и опять отвернулся.
- Тогда почему ты от меня бегаешь?

- Я не бегаю...
- Тик...
- Ну... разве я бегаю?
- Ты не хочешь меня видеть?
- Я... хочу... Просто дела всякие. Тетя все время просит по хозяйству помочь. И ты работаешь...
- Я не знаю, что и подумать, - беспомощно проговорил Яр. - Может быть, кто-то тебя не пускает? Тетка? Говорит, что пускает, а сама...
- При чем тут тетка? - с пробившейся горечью сказал Игнатик.
- А кто?
Он молчал.
- Тогда кто? - с отчаянием спросил Яр. - Может, кто-то напугал тебя? Или сочинил про меня какую-нибудь чепуху? Или... Я просто не знаю, что подумать! Тик... Может, я сам в чем-то виноват?
Игнатик отрицательно помотал головой.
- Есть же какая-то причина! - почти крикнул Яр. - Игнатик... Ну?
У Игнатика шевельнулись губы. Кажется, он беззвучно сказал: "Есть..."
"Слава богу, это хоть что-то", - подумал Яр. Он приподнял невесомого Игнатика за бока, вынул из сапог и посадил на колено.
- Теперь ты мне все скажешь. Да?
Но Игнатик молчал. Шевелил пальцами босых ног и не поднимал головы.
Яр ладонью провел по его заросшему затылку.
- Конечно... Ты еще маленький, а я почти старик. Мы разные... Но той ночью, когда я тебя нес... Ты тогда сам сказал: "Мы с тобой одни на свете..." Я думал, это по правде, думал, мы никуда друг без друга...
Игнатик перестал шевелить пальцами и весь затвердел.
- Сейчас, наверно, ты не так думаешь... - пробормотал Яр. - Но все же... ведь не враг же я тебе...
Игнатик беззвучно заплакал. Потом обхватил Яра за шею и уткнулся ему в плечо. Вздрагивая, прошептал:
- Я же не виноват... Они не велят.
- Кто?! - с радостью и злостью крикнул Яр.
- Ну... они... эти... - всхлипывал Игнатик.
- Да кто же, дьявол забери? Кому какое дело? Кто посмел?!
- Эти... ты не знаешь, что ли?
- Ни черта я не знаю! - ликуя в душе, отозвался Яр. Игнатик был его. Его братишка, его сын и друг - на остальное плевать. - Ну кто же, Тик? Перестань плакать... Ты же понимаешь, я многого не знаю. Что им нужно от нас? Кто они такие?
- Это... те самые люди... которые приходят и все велят...
- Откуда приходят? Они здешние?
- Да нет же, - опять всхлипнул Игнатик и повозился, вытирая о рубашку Яра мокрое лицо. - Они не такие... Все говорят, что их нет, а знают, что есть...
- Чушь какая-то...

- Я тоже сперва думал, что чушь. А он пришел и сказал, чтобы я не смел...
- Что - не смел?
- Приходить к тебе.
- Но почему? Почему?!
Игнатик глянул влажными умоляющими глазами:
- Я не знаю... Говорит, если будем видеться, они убьют...
- Кого? Тебя? - подобравшись, как для атаки, спросил Яр.
- Тебя.
- Бред.
Яр знал, что не бред. Включилось тренированное чувство разведчика и четко сигналило ему, что рядом есть непонятный враг. Но Игнатик должен жить без страха. Как можно беззаботнее Яр сказал:
- Посмотрел бы я на человека, который попробует меня убить...
- Яр, они могут. Правда.
- Тик... - очень ласково проговорил Яр. - Я прошел подготовку в высшей школе космических первопроходцев. У меня реакция как у электронной машины. Я увертываюсь от пули и стреляю без промаха в подброшенный орех. Из-за плеча.
- У тебя, значит, есть пистолет? - живо спросил Игнатик.
- Есть, - соврал Яр.
- Покажешь?
- Да... после. Он в сейфе сейчас.
Лицо Игнатика - похудевшее, в мокрых разводах - стало сумрачно-строгим.
- Яр, ты носи его всегда с собой.
- Хорошо...
- Обязательно с собой. Яр, они не шутят... Я, наверно, зря тебе про все сказал... - Игнатик опять чуть не заплакал. - Они не велели говорить, а я сказал. Теперь, наверно, будет плохо...
- Плохо будет тому, кто попробует нас задеть, - очень бодро и уверенно произнес Яр. - Это я тебе обещаю железно. Поверь.
Игнатик снова - теперь уже с облегчением - ткнулся носом Яру в плечо. Видимо, он устал от страха, от тоски, и сейчас душа его отдыхала. Он уверовал, что космический первопроходец с пистолетом сильнее тех врагов...
Каких врагов? Кто они? Как выглядят?
Обо всем этом надо было спросить Игнатика.
Но спрашивать - значит показывать свою неуверенность. Значит, будить в Игнатике прежние страхи. Яр сказал:
- Видишь, я не боюсь. И ты никого не бойся. Главное, чтобы мы были вместе.
Игнатик слабо улыбнулся и кивнул.
Яр снова погладил его по затылку. Поднял, осторожно вставил в сапоги.
- Зачем ты их таскаешь, такие бахилы?
Игнатик улыбнулся уже веселее:
- Тетка сказала, что такая примета есть: кто целую неделю морские сапоги не будет снимать ни днем ни ночью, обязательно станет капитаном. Вот я и не снимаю.

- И спишь в них?
- Ага...
Яр хотел рассмеяться, но раздумал.
- Ты очень доверчивый, Тик, - сказал он серьезно. - Ужасно доверчивый. Тетка сказала тебе смешную шутку, а ты веришь. Какие-то болтуны пришли и наплели тебе всякую чепуху - ты тоже веришь.
Игнатик помолчал. Потом быстро глянул и сказал с лукавинкой:
- Ага, я доверчивый... Вот поверил, что ты есть на свете, и ты правда есть.
Теперь Яр рассмеялся:
- Это ты хорошему поверил. А ерунде верить не надо.
Игнатик выбрался из сапог.
- Я их здесь оставлю. Я домой сбегаю, а потом опять приду, скоро. Я тебе черешни принесу...
Он и правда скоро вернулся. Прискакал босой, веселый, с большим кульком белой черешни.
- Вот, смотри, какая в теткином саду созрела.
Они сели на скамью у пульта.
- Я с тобой буду дежурить, - решил Игнатик.
Вахта была спокойная. Мотоботы вернулись вовремя, аварийных сигналов не поступало, залив под утренним солнцем лежал пустой и тихий, только еле заметный парусник маячил у горизонта.
- Завтра возьму у Захара шлюпку и пойдем с тобой под парусом на Медный остров, - сказал Яр Игнатику.
- Ой, правда? Я под парусом еще ни разу... А если шторм?
- Не бойся, на завтра сводка спокойная.
- Да я и не боюсь, если с тобой... С тобой вообще ничего не боюсь... - Он придвинулся поближе.
- Совсем ничего?
- С тобой? Совсем.
- Тогда... Игнатик! Расскажи, что это были за люди.
Он съежился на миг, притиснулся покрепче, зябко обхватил коленки.
- Игнатик, ты же не боишься.
- Да... Но не хочется про них. Лучше вечером про все расскажу... Можно я у тебя буду ночевать?
- Даже обязательно... Только без сапог.
Игнатик серьезно сказал:
- Ладно. Все равно я их уже снял... Яр...
- Что, Тик?
- Они... эти люди... по-моему, они знают, кто ты такой.
- Откуда ты знаешь?
- Они говорили: "Зачем ты с ним связался? Все равно он скоро уйдет туда, к себе..." Яр, ты не уйдешь?
- Я же обещал: без тебя никуда не уйду.

Весь этот день Яр прожил с ощущением, которое у разведчиков называется "на щелчке". Оно возникает на незнакомых планетах, когда нет ясной опасности, но есть ее предчувствие и каждую минуту можно ожидать чего угодно. Защелкнуты гермошлемы и браслеты датчиков, щелчком сдвинуты вперед предохранители бликов...
Правда, сейчас не было ни шлема, ни датчиков, ни излучателя, а состояние "щелчка" перебивала радость оттого, что Игнатик - вот он, рядом.
Он был рядом целый день. Листал вахтенные журналы, копался в старом ненужном приемнике, мастерил из его деталей и лампочек смешного человечка. А когда завечерело, весело сказал:
- Я сбегаю тетке скажу, что буду у тебя ночевать. Ты не уходи пока, я вернусь, и вместе пойдем к тебе.
- Только не задерживайся, Тик...
- Я как стрела!
Едва он умчался, пришел Феликс.
- Ну что, Яр, все спокойно на морях? Гуляй, я заступаю.
- Заступай... Феликс, я спросить хочу. Уточнить, так сказать. Мне, как диспетчеру, выдали все, что положено?
Феликс откровенно удивился:
- Откуда я знаю? А что именно тебе выдали?
- Ну, форму, документы... Аванс... А оружие не полагается? Говорили, что вроде бы тем, кто на суточных вахтах, положен пистолет.
- Бог ты мой, да зачем он на вахте? Пираты, что ли, нападут?.. Ну, вообще-то положен, поскольку диспетчер - это еще и представитель береговой охраны. Только никто их не берет, морока лишняя.
- Может, и морока. Но я привык, чтобы все по форме.
- Скажи Шерифу, он выдаст.
- Надо сказать...
- Скажи... Яр... - Феликс глянул быстро и непонятно. - А тебе игрушка эта только для формы? Или...
- "Или"... - сам не зная почему, сказал Яр. Впрочем, Феликсу он верил.
- Тогда лучше возьми мой.
- То есть?
- Мой собственный. С давних времен остался. Таскаю вот по привычке, никто не знает...
Феликс, усмехаясь, полез за пазуху и вынул небольшой плоский пистолет с ребристой рукояткой. Видно, что старенький - вороненые детали на острых краях были вытерты до светлого металла. Феликс оглянулся и положил пистолет на ладонь.
- Надежная система, "викинг". Только запасной обоймы нет, всего семь патронов... Ну, надо будет - достанешь. Бери.
- Да, но... так, наверно, не полагается?
- А кому какое дело? Это же мой. Бери, Яр, тебе нужнее... Люблю таких, как ты. Сам вот не потянул...
- Ты это о чем? - с тревогой спросил Яр.
- О смелости, - вздохнул Феликс. И затолкал пистолет Яру в карман куртки. - Бери... Жаль, не задержишься ты у нас, Яр.
- Ты уверен? - тихо спросил Яр.

- Чую...
- Пойду я, - сказал Яр. - Спасибо, Феликс. Пойду встречу Игнатика. Он небось уже летит сюда...
Яр не встретил Игнатика по дороге и слегка встревожился. Вошел в поселок. Побеленные каменные домики с односкатными крышами вытянулись в длинную улицу. Дом, где жил Игнатик, был в самом начале.
У крыльца стояла тетка.
- Что-то не торопится наш Игнатик, - сказал Яр.
- Как же не торопится? Уже уехал, - отозвалась тетка и жалобно взглянула на Яра.
- Как уехал?!
- Сосед на бричке проезжал, обещал его подбросить до вокзала. Там, говорят люди, бывает вечерний поезд...
- Какой поезд? - с отчаянием спросил Яр. - Зачем?
- Да вы не знаете разве? - Она всплеснула руками. - А он мне сказал, что только сейчас попрощался с вами! К себе в Орехов, говорит, поеду, там вроде бы все наладилось... Скучаю, говорит... До станции Мост, говорит, а там уж как-нибудь на ту сторону...
- А как же вы его отпустили?
- А как не пустить? Он и не слушал, встрепанный такой. Прибежал, письмо, говорит, дали на почте от той тетки, она пишет: приезжай. И сказал, что вы разрешили. Курточку, что вы подарили, взял, кой-какие вещички в сумку кинул, меня обнял... Я еще говорю: "Деньги ведь надо на билет..." А он: "Не надо, мне Яр дал, вот смотри..."
"Не давал! - ударила мысль. - Но кто-то дал. Кто-то успел напугать и уговорить за эти полчаса... Гады..."
Думал это Яр уже на бегу.

Глава 5. ДОРОГА

1

Вокзал находился в двух милях от поселка. Громадный и странный. Лет пятьдесят назад на берегу хотели устроить большой курорт, но потом то ли раздумали, то ли война помешала. То ли кто-то запретил. А вокзал успели выстроить. Даже не вокзал, а целый вокзальный город. Сюда должны были прилетать самолеты, приплывать пароходы, приходить поезда.
Теперь у громадных причалов изредка швартовались катера и рыбачьи лайбы. На мол со взлетно-посадочной полосой раз в неделю садились трескучие бипланчики местной линии. А по рельсам, спрятанным в полыни, редко и нерегулярно бегал поезд прибрежной железной дороги.
...Яр понимал, что бричку ему не догнать, если двигаться следом. Но был короткий путь - через холмы.
На бегу Яр проверил пистолет. Это была очень простая и, значит, надежная система. Яр загнал в ствол первый патрон, нажал предохранитель и положил "викинг" во внутренний карман, за пазуху. "Стреляю без промаха в подброшенный орех, - усмехнулся он. - Пижон, дурак старый". Из оружия с пороховыми патронами Яр стрелял два раза в жизни, в незапамятное время, на учебном полигоне Ратальской школы.
"Впрочем, не так уж плохо стрелял. Может, и не промахнусь, если придется..."
Тропинка вывела на холм, поросший мелким дубняком. Солнце стояло невысоко, и распахнувшееся впереди море было усыпано блестящей чешуей. На этом искрящемся зеркале чернели здания вокзала. Он был такой громадный, что многоэтажные корпуса казались приземистыми. Над ними торчала башня, похожая на колокольню Петропавловской крепости.
Черная взлетная полоса надвое разрубала сверкающее море.
Яр бегом стал спускаться к вокзалу...

Площадь перед центральным зданием когда-то вымостили ракушечными многоугольниками. Сейчас некоторые плиты исчезли, а оставшиеся были вздыблены и расколоты проросшими корявыми кустами с черными ягодами. Кусты хватали Яра за штанины.
Яр остановился. Обогнал он бричку или нет? Если обогнал, где ее ждать? Не было заметно, чтобы к заросшей площади вела какая-нибудь дорога.
Не лучше ли поспешить прямо к поезду? Уж там-то Игнатик окажется обязательно.
Яр вошел в арку центрального входа и оказался в пустом гулком помещении с неимоверно высоким потолком. На потолке он разглядел облупленную картину: два человека с плоскими лицами, в мундирах, аксельбантах и золотых эполетах улыбались и пожимали друг другу руки. Картину окаймляла лепная рама из перевитых розами знамен и сабель.
В дальнем конце зала темнел ряд окошечек. Яр двинулся туда. Под ногами постукивали расшатанные плитки кафельной мозаики.
Окошечки были закрыты. Над ними белело лепное слово "КАССА". В завитках букв скопилась пыль, а на букве "К" сидел рыжий паук. Треснувшая стеклянная табличка извещала: "Уважаемые пассажиры, ездить без билетов запрещается правилами и вашей совестью".
"Игнатик наверняка будет покупать билет, - подумал Яр. - А может быть, уже купил? Где?"
Яр постучал в окошко, над которым сидел паук. Оно тотчас открылось. Возникло лицо седой дамы, похожей на актрису-пенсионерку.
- Скажите, пожалуйста... - нетерпеливо начал Яр.
Дама сухо произнесла:
- Потрудитесь пройти на платформу, касса работает в летнем павильоне. Поезд до станции Мост уходит в двадцать ноль-три.
Окошко захлопнулось, подняв облачко пыли. Яр чертыхнулся и посмотрел вокруг. Над темной аркой увидел выпуклые слова:
ВЫХОДА НЕТЪ! ВЫХОДЪ НА ПЕРРОНЪ
Яр мельком удивился твердым знакам и противоречивости надписей и решил поверить той, что ниже.
Туннель был темный, только впереди светился полукруглый выход. Яр торопливо двинулся на свет. Ему казалось, что идет он страшно долго. Мягкий пол будто ехал назад и оттягивал Яра от выхода. А может быть, так и было? Но в конце концов Яр приблизился к солнечной арке и шагнул через медный порог.
Он оказался не на перроне. Перед ним было море и узкий желтый пляж с синими и красными зонтиками, с горками для съезжания в воду и круглыми разноцветными будочками. Направо и налево пляж тянулся бесконечно. Позади так же бесконечно тянулись бетонные стены вокзальных зданий. Оконные стекла слепяще отражали солнце, но кое-где чернели пустые квадраты.
На пляже было многолюдно, это казалось удивительным после пустоты вокзала. Да и вообще - вечер уже, не время для такого массового купания. Но мелькали пестрые мячи, смеялись ребятишки, монотонно кричал бродячий фотограф.
Яр оглянулся, собираясь вернуться, но недалеко мелькнула оранжевая рубашка.
- Игнатик! - Яр крикнул негромко, сдавленно, чтобы не привлекать чужого внимания.
Рубашка метнулась за голубой киоск с мороженым. Зарываясь башмаками в песок, прыгая через коврики с разложенной снедью, Яр бросился к киоску. Ему сердито кричали вслед.
За киоском никого не оказалось.
Оранжевая рубашка мелькнула у вокзального здания. Там, в серой плоской стене, была узкая дверца. Игнатик исчез в этой дверце. Яр кинулся следом.

Он оказался в бетонном коридоре, вдоль которого тянулись железные трубы разной толщины. Их коленные изгибы иногда перегораживали дорогу. На изгибах торчали колеса вентилей. Пахло ржавчиной и теплой сыростью. Вдали быстро простучали подошвы.
- Игнатик!
Все стихло. Даже эхо увязло в мягкой духоте.
Коридор, закругляясь, привел Яра в подвал. Солнце почти горизонтально врывалось в квадратные оконца у потолка.
Подвал был полон якорей.
Это был целый музей якорей. Царство якорей. Мир якорей.
Кладбище якорей...
Якоря лежали, стояли, косо навалившись друг на друга, на стены и на каменные столбы. Здесь были классические адмиралтейские якоря с истлевшими деревянными штоками, знаменитые якоря Холла с теплоходов и стальных крейсеров, старинные якоря-кошки. Якоря всех конструкций и видов: двурогие, однорогие, многорогие. Грибовидные и винтовые. Маленькие, от рыбачьих лодок, и пятиметровые великаны от океанских кораблей. Все ржавые и забытые.
Яр мельком подумал, что если якорь - символ надежды, то здесь кладбище многих-многих надежд.
Между якорями лежали и висели лохматые от ржавчины цепи. Звенья у некоторых были с колесо мотоцикла.
Яр прыгал через цепи, стремясь в ту сторону, где ему опять послышался топот мальчишечьих ног.
- Игнатик, подожди!
Крик запутался в этом железном лесу, погас...
Яр налетел на кирпичную стену, кинулся вдоль нее, увидел металлическую лесенку, бросился по дребезжащим ступенькам. Лесенка, круто ломаясь, повела вверх внутри узкой шахты. Горели пыльные лампочки в проволочных клетках. Проржавевшие ступени иногда гнулись под ногами. Стало ясно, что Игнатик здесь не пробегал. Вернуться? Нет, бессмысленно гоняться по лабиринтам. Лучше выйти к поезду и встретить Игнатика там.
Лестница привела в квадратную комнату - пустую, белую, без окон. Мягко светил плафон. Чернела обитая кожей дверь. Яр дернул ее.
Он оказался в небольшом зале. Блестел светлый мрамор, горели электрические канделябры. За овальным столом сидели похожие друг на друга люди - в темных костюмах, с гладкими неподвижными лицами.
- Что вам угодно? - бесцветным голосом спросил один.
- Мне угодно выбраться на перрон, - резко сказал Яр.
Человек невозмутимо разъяснил:
- Вам следует вернуться. Выход на перрон через соседнюю дверь.
Яр шагнул назад - он забыл в этот миг, что в белой комнате другой двери не было.
Впрочем, и самой комнаты не было. Яр увидел что-то вроде большого склада. По нему сновали молчаливые люди в серых халатах. Они грузили на тележки с мягкими колесами длинные тюки.
В этой молчаливости, в тусклом свете лампочек, в запахе грязной ткани была тоскливая мрачность. Словно грузили обернутые мешковиной трупы. Но, конечно, это не так. У стен Яр заметил штабеля каких-то одинаковых гипсовых статуй. Скорее всего, их и увозили куда-то.
Яр прошел через склад. Ему смотрели вслед, но ничего не говорили.
За складом был светлый коридор с окнами в одну сторону. Окна оказались распахнуты. Яр увидел наконец платформу, заросшие рельсы, на них дырявые товарные вагоны и мятые цистерны. Две нитки рельсов не были ржавыми, они блестели среди зелени. По ним подтягивался к платформе поезд с аккуратным паровозиком и зелеными вагончиками.

Искать выход на перрон - значит опять запутаться в дурацких переходах и подвалах. Проще было прыгнуть вниз - окна тянулись невысоко от земли, на уровне второго этажа.
Яр оперся ладонями о подоконник... И услышал:
- Ярослав Игоревич, подождите...
Яр замер. Шевельнул плечом, ощутил мышцами груди спокойную твердость пистолета. Оторвал от подоконника ладони и медленно обернулся.
В двух шагах стоял человек в черном костюме. В белой сорочке с темным галстуком. Среднего роста, сухощавый. С приветливым лицом без морщин. С гладкой черной прической - такой блестящей, будто голову помазали дегтем.
- Ярослав Игоревич, не могли бы вы уделить мне две минуты?
Человек говорил странно: губы его почти не двигались и лицо не менялось. Но голос был приветливым.
- Да, если две минуты, - как можно спокойнее отозвался Яр. - Я спешу.
- Я знаю. Об этом и речь... Куда-нибудь пройдем или побеседуем здесь?
- Здесь, - сказал Яр.
- Как угодно... - Человек отошел к стене против окна, слегка прислонился, взялся за тонкую трубу, которая шла сверху к решетчатой батарее отопления.
- Я слушаю, - сказал Яр.
- Ярослав Игоревич, вам не следует разыскивать мальчика...
"Что же, этого надо было ждать, - подумал Яр. - Может быть, оно и к лучшему". Знакомое ощущение "на щелчке" взвело в нем тугие пружины. Яр сел на подоконник, прижался затылком к косяку. Быстро глянул на перрон - Игнатика не было. Яр посмотрел на человека. Тот ждал.
- Разыскиваю я мальчика или нет, это мое дело, - сказал Яр. - Мое и мальчика. Но никак не ваше.
Казалось, человек слегка вздохнул, хотя лицо его опять не шевельнулось. Оно блестело, как глазированное.
- Вы заблуждаетесь, - сказал человек. - Это дело касается очень многих. В том числе и меня.
- Кто же вы такой?
- Меня зовут Тот.
Яр усмехнулся:
- Исчерпывающий ответ. По-моему, это имя какого-то египетского божества.
- Я не божество. И это не имя. Скорее местоимение. "Тот, того, тому; тот, который..." И так далее.
- Ну и что же Тот который хочет от мальчика и от меня? - сдержанно спросил Яр.
- От мальчика почти ничего. Только чтобы он не был в контакте с вами... А от вас: чтобы вы последовали доброму совету...
- Жду совета.
- Вернитесь домой.
- Домой - это куда?
Тот улыбнулся уголками твердого рта.
- Я имею в виду крейсер.
- А-а... - сказал Яр.

Поезд подошел к платформе, но она была совершенно пуста.
Человек заговорил вкрадчиво, его голос теперь напоминал шелест сухого песка:
- Поверьте, это в наших силах - вернуть вас на корабль.
- Охотно верю, - вежливо отозвался Яр. - Но вы, наверное, не думаете, что, услышав ваш совет, я тут же соглашусь.
Тот снова улыбнулся:
- Нет. Я понимаю, что обязан ответить вам на некоторые вопросы.
- Вот именно, - сказал Яр.
- Хорошо. Спрашивайте.
- Спрашиваю. Что такое нашествие?
Тот поморщился. Яр не ожидал, что это неподвижное лицо способно на такие гримасы. Казалось, от щек и подбородка сейчас посыплется потрескавшаяся глазировка. Нет, не посыпалась.
Тот неохотно сказал:
- Нашествие - это просто побочный продукт эксперимента.
- Что за эксперимент?
- Но, Ярослав Игоревич... Это крайне сложный вопрос. Извините, но вы можете не понять...
- Как-нибудь.
- Я даже не уполномочен делать такие разъяснения...
- Но вы, по-моему, уполномочены уговорить меня покинуть Планету, - усмехнулся Яр. - А мне не хотелось бы покидать без разъяснений. Я крайне любопытен от природы. Что за эксперимент, в результате которого горят города и гибнут люди?
Тот сказал очень сухо:
- В процессе эксперимента иногда горят целые звездные системы.
- Ого, у вас масштабы.
- Да, - с еле заметным самодовольством отозвался Тот.
- Тем более любопытно. В чем суть такой обширной деятельности? И цель?
- Цель... Хорошо. - В шелестящем голосе опять скользнуло самодовольство. - Конечная цель - создание мыслящей галактики.
"Псих? - подумал Яр. - Или правду говорит?" (А Игнатика все не было.)
- Вы можете не верить, - сказал Тот. - Но это правда.
- Допустим... А зачем вам это? Мыслящая галактика...
Тот растерянно, как-то очень по-человечески мигнул.
- Я не понимаю...
- И я не понимаю, - сдерживая злость, сказал Яр.
- Но мыслящая, осознавшая себя галактика - это... высшее достижение... венец прогресса... Извините, но я же предупреждал, что вам трудно будет осознать.
Яр пожал плечами:
- Я осознал. Я даже догадываюсь, что мыслить она должна исключительно по-вашему... Но не вижу смысла. По-моему, каждый человек - сам по себе галактика. Целая Вселенная, если хотите. Целый мир чувств, идей... Впрочем, это общеизвестно. Так зачем же убивать столько галактик ради одной?

Тот вздохнул и терпеливо сказал:
- Ярослав Игоревич, это все красивые слова.
- Отнюдь... Вы что же, полагаете, чем больше линейные масштабы мыслящей материи, тем она совершеннее? - возразил Яр. И подумал: "Игнатик... Да он один стоит десяти галактик. Недаром же своей выдумкой пробил пространство... Черт возьми, но где же он?"
Гладколицый Тот, судя по всему, угадал мысли Яра. Или прочитал?
Он проговорил с досадой и довольно искренне:
- Кто же знал, что у мальчишки такие способности? Он шутя делает то, что нам удается после колоссальных усилий. Да и не всегда удается к тому же...
- Просто он очень верит в сказки, - сдержанно сказал Яр. - Галактика сказок... А вы пришли, сожгли его город, убили его друзей. Могли убить и самого... В давние времена это называлось четко - фашизм.
- Не слыхал, - сказал Тот.
- Это не меняет сути.
- Но вы и сам не такой уж гуманист, - заметил Тот. - Зачем-то же носите пистолет.
- Чтобы защищать "галактики", - не растерялся Яр. - От всяких экспериментаторов... Кстати, любопытно узнать: кто вы такие? Жители Планеты или принесло вас откуда-то?
- Простите, Ярослав Игоревич, но про это я в самом деле не могу...
- И не надо, - устало сказал Яр. - Как-нибудь докопаюсь. В конце концов, ничего оригинального в вас нет. Еще в древние эпохи всякая нечисть прикрывалась словами о прогрессе.
Тот натянуто улыбнулся:
- В древние эпохи... Какой вы все-таки ребенок. Видимо, поэтому и нашли общий язык с теми четырьмя.
"Ах ты, гад", - тоскливо подумал Яр. Но спросил вежливо:
- Кстати, чем мы вам помешали? И почему вы как чумы боитесь числа "5"?
- Но, Ярослав Игоревич...
- Что? Не уполномочены отвечать?
- Хорошо, я объясню. Население многих планет не может понять сути эксперимента, сознание гуманоидов цепляется за привычный образ жизни. Люди начинают мешать нам. Чаще всего это не страшно. Однако опыт показал, что иногда в обществе создаются молекулы активного сопротивления. На данной планете - честное слово, не знаю почему - это, как правило, группы из пяти человек. Закон природы какой-то... Конечно, и они почти не страшны. Но если в такой пятерке один умеет связывать разные пространства, а другой - разведчик космоса... Видите, я с вами откровенен.
- Весьма, - сказал Яр. - Но чего вы боитесь теперь! Нас не пятеро, нас осталось только двое.
Тот растерянно мигнул.
- Ну... все равно. Присутствие человека из другого мира... В конце концов, это незаконно. Что вам здесь надо? Мы же не лезем в ваше пространство.
- Вы пробовали, - уверенно сказал Яр. - Не получилось.
- Да, - согласился Тот. - Но теперь уже не пробуем. И вы тоже оставьте нас.
- Хорошо, - сказал Яр. Неожиданно для себя. И без уверенности, что говорит правду. - Я уйду. Только вместе с мальчиком.
- Это невозможно, - быстро ответил Тот.

- Почему?
- Это сложный вопрос...
- Вы уже заметили, что я люблю ясные ответы.
- Отвечаю ясно. Вы вдвоем представляете ось, которая соединяет разные пространства. Нам ни к чему такая связь. Мальчик в любое время может вернуться и привести с собой кого угодно.
- А вы боитесь...
- А мы не хотим осложнений... Да и зачем мальчику уходить с вами? Что он будет делать в вашем благоустроенном мире?
"Это вопрос", - подумал Яр.
- Он и не согласится. У него есть причины, чтобы не покидать Планету, - сказал Тот.
"Возможно", - подумал Яр. И вздохнул:
- Тогда мы с вами не договоримся.
- О чем?
- О господи! О моем уходе.
- Но вы обещали!
- Я? Когда?
Тот задумчиво покачал трубу отопления. С нее посыпалась ржавчина. Тот заговорил жестко - в голосе не шелест песка, а хруст щебенки:
- Вы ставите нас перед необходимостью принять жесткие меры.
- Вы сумели напугать мальчика. Меня испугать труднее.
- Я не пугаю, а информирую, - с грустной ноткой сообщил Тот.
- Кстати, о мерах... Зачем вы так возитесь со мной? Что такое еще один человек при ваших-то масштабах? Почему вам попросту не прихлопнуть меня?
- А зачем... лишние жертвы...
- Я заметил, Тот, что врете вы неумело, вас слишком примитивно запрограммировали, - пренебрежительно сказал Яр. - Говорите уж прямо.
- Говорю прямо. Мы не можем. Вы человек из другого пространства. Программа эксперимента не позволяет...
- Кислое у вас положение, - усмехнулся Яр.
- Но мы можем другое, - опять с вкрадчивым шелестом сказал Тот. - В случае необходимости мы можем убрать мальчика или одного из трех его друзей.
- Из трех?! - метнулся Яр. - Значит, они живы?!
Тот замигал как провинившийся первоклассник.
- Я... не знаю. Я имел в виду тот случай, если они спаслись... Такую вероятность нельзя исключить до конца.
"Почему же ты, идиот, сам не подумал об этом? - сказал себе Яр отчаянно и радостно. - А Игнатик думал! Недаром он так расцвел, когда увидел пятилистник..."
- Если кого-то из них вы заденете пальцем, - отчетливо и медленно проговорил Яр, - создавать мыслящую галактику будет некому. Я тоже кое-что умею и не остановлюсь ни перед чем.
Тот вздохнул, выпрямился, чиркнул пальцем по трубе отопления. Она перерезалась - гладко и ровно, как тонкой ножовкой. Тяжелая батарея осела на пол. Труба качалась и со всхлипом втягивала воздух. Тот чиркнул по трубе еще раз - повыше первого среза. К ноге Яра покатилось железное колечко. И еще колечко. И еще... Тот нагнулся, смял в кулаке звенья батареи, отшвырнул ее, как ворох бумаги, и посмотрел на Яра.

- Не впечатляет, - сказал Яр. - В цирке я любил клоунов, а фокусников смотрел без интереса.
- Пожалейте вашего Игнатика, - предупредил Тот.
- Мне кажется, - проговорил Яр, - вы и его, и меня берете на испуг. Вы ничего не можете сделать ему, как и мне. Иначе бы давно сделали.
Тот пожал плечами и пошел по коридору. Спина его была прямая и неподвижная. В эту спину Яр бросил слова:
- Эй вы... Тот! Остановитесь.
Тот остановился. Повернулся к Яру всем туловищем. Лицо его было вежливым и бесстрастным.
- Еще один вопрос. Последний, - сказал Яр.
- Слушаю вас.
- Планета Земля, город Нейск, угол улиц Южной и Строителей, магазин "Спорттовары"... Это не вы стояли там в витрине, в башмаках с шипами и с ледорубом на плече?
- Нет, - очень спокойно ответил Тот. - Это был не я.
- Да, пожалуй... У вас физиономия поинтеллигентнее. Но весьма похоже... Ладно, прощайте.
- До встречи, - сказал Тот. И опять двинулся по коридору.
Яр посмотрел на перрон - никого. Посмотрел на часы - было ровно восемь вечера. Если верить кассирше, поезд отправится через три минуты.
"Наверное, Игнатик уже там, - сказал себе Яр. - Прозевал я, пока беседовал с глиняной скотиной..."
Он перемахнул через подоконник и легко упал на платформу.
Вагончики дернулись и сразу быстро покатили. "Черт, раньше срока..." Яр вскочил, бросился за поездом и прыгнул на висячую подножку.

2

Вагон был совершенно пуст. В нем стояли потертые желтовато-лаковые скамейки - как в старой электричке, на которой маленький Яська ездил с мамой на дачу к знакомым.
В полуоткрытые окна врывался встречный воздух, катал по полу пыльные окурки. Потом среди скамеек пробежал маленький спиральный вихрь, закрутил пыль, взметнул бумажные обрывки...
Яр сел у окна. Дребезжало треснувшее стекло. За окном низкое солнце кинуло на море широкую огненную полосу.
Яр не хотел сейчас метаться по вагонам и разыскивать Игнатика. В этом крылось что-то обидное - и для Игнатика, и для него. Яр был уверен, что Игнатик в поезде. Еще совсем немного, и они встретятся. И Яр ласково и твердо объяснит, что не надо бояться тех, которые велят. Яр и Тик будут вместе. Во-первых, потому, что они нужны друг другу. Во-вторых, потому, что так безопаснее. Те ничего не сделают Яру и ничего не сделают Игнатику, если он рядом с Яром. И ничего не сделают Альке, Данке и Чите, если их спасло счастливое чудо.
Чудо?
Или какой-то закон, из-за которого эти манекены, одержимые космической гигантоманией, бессильны перед пятеркой друзей?
Алька, Данка, Чита... Боже мой, неужели есть надежда, что они живы? Тогда... тогда все меняется на этом свете.
Нет, надо скорее найти Игнатика и сказать ему обо всем.
Проходы между вагонами были открыты. Яр прошагал сквозь поезд туда и обратно несколько раз. Дергал дверки пустых туалетов, заглядывал под скамейки. На него оглядывались редкие пассажиры - все больше хмурые рыбацкие старухи с узлами и корзинами.

Не было Игнатика.
Яр опять сел у окна в первом вагоне. Похожее на помидор солнце тонуло в море, день угасал. И настроение угасло. Но в том, что Игнатик где-то в поезде, Яр был уверен по-прежнему.
Поезд пошел вдоль черно-ржавой стены со многими рядами круглых окон. Яр наконец сообразил: это борт громадного парохода, вздымающийся над береговой кромкой. Ну и великан! Кто его построил, зачем? Давно ли он здесь ржавеет?
"Опять вопросы, - подумал Яр. - И никаких ответов..."
Когда-то он с интересом читал фантастические книжки из коллекции Стасика Тихона. Многие из них рассказывали, как человек с Земли попадал на другие населенные планеты. На этих планетах царило зло и угнетение. Землянин храбро вступал в бой - то со сказочными драконами, то со злыми роботами, то с хитрыми диктаторами. И выходил победителем, освобождал планету. Иногда легко и весело, иногда после тяжких трудов и жертв. Но освобождал.
На самом деле пришельцы не могут освободить планету. Она, если хочет, должна освободиться сама. Планета огромна, пришелец мал, затерян, беспомощен. Он не знает ее законов...
Но Тот и его компания... Разве они не пришельцы?
Кто они такие? Могучая цивилизация или кучка авантюристов? Родились они здесь или пришли из глубины Вселенной?
"Это все равно, - подумал Яр. - Они несут Планете зло. Тот, кто несет зло, всегда чужой. Даже если он с этой планеты...
Такие встречались и на Земле. Во все времена. Сначала именем богов и владык, потом именем прогресса и любви к человечеству они делали все, чтобы уничтожить Землю и людей. Не удалось. Но не по их ли вине Земля стала похожа на подстриженный сквер с павильончиками для развлечений?.. Или я не прав? Что я знаю про нынешнюю Землю? Не многим больше, чем про Планету..."
Впрочем, эти мысли волновали Яра меньше, чем одна - конкретная и неотступная. О крепости. Рухнула крепость сама или ее обрушили те - чтобы покончить с опасной пятеркой?
Если те, это лучше. Тогда, возможно, сработал закон сопротивления и ребята спаслись...
Поезд ушел от моря, потянулись заросшие холмы. Вечер сразу потемнел, зажглись желтые плафончики. В этом печальном свете и мысли у Яра сделались печальными. Он стал понимать, что на придуманные законы и на чудо надеяться не стоит. Крепость, скорее всего, сползла сама. Видимо, электрические разряды при нашествии как-то нарушили структуру берега... И нечего тешить себя надеждами.
А Тик, напуганный мерзавцем Тотом (или просто Тем?), будет убегать и прятаться бесконечно. Думает, глупый, что этим спасает Яра от беды...
Кто-то шаркающе подошел и кашлянул. Яр опять ощутил грудью прикосновение пистолета и медленно оглянулся. Рядом стоял старичок в мятой фуражке с засаленным галуном. С зеленой повязкой на потертом рукаве.
- Билетик ваш? - попросил старичок.
- Нет у меня билета, отстаньте! - резко сказал Яр.
Старичок потоптался, поморгал и заговорил примирительно:
- Ну, нет так нет. Ругаться-то зачем? Сказали бы попросту, я разве не понимаю...
"Что это я? - ахнул про себя Яр. - При чем здесь старик?"
- Извините, папаша. Не успел билет купить, спешил...
- Ну и ладно, - покладисто отозвался старичок. - Не успел так не успел... - Он присел напротив Яра. - Если разобраться, то кому они нужны сейчас, эти билеты? Ты, главное, скажи по-человечески, я и пойму... А то вроде как тот мальчонка. Я подхожу, а он бежать...

- Какой мальчонка? - замирая, спросил Яр.
- Да шустренький такой, в рубашечке апельсиновой... Я говорю: "Ну куда ты скачешь-то? Я тебя разве буду ловить? Ты скажи по-хорошему да езжай дальше..." Ну, притих, успокоился...
- А где он сейчас?
- Тут он и есть, в соседнем вагоне прилег...
Яр поднялся и по-кошачьи пошел к тамбуру.
...В соседнем вагоне так же слабо горел желтый свет и дребезжали стекла. Вагон подпрыгивал на стыках. В такт этому подпрыгиванию вздрагивали мальчишечьи ноги - они торчали из-за спинки ближнего сиденья. Пыльные, в белых царапинах на загаре. В стоптанных полуботинках без шнурков. Яр вспомнил, что из шнурков Игнатик сделал тетиву для лука... Он перегнулся через спинку.
На голой скамейке - голова на согнутых руках - спал светловолосый остролицый мальчишка.
Яр смотрел на него с ощущением потери и усталости. И с невольной ласковостью. Пацаненок в порванной оранжевой майке был слегка похож на Игнатика.
Так продолжалось полминуты. Мальчик поднял веки, встретился глазами с Яром. Секунду лежал неподвижно, потом метнулся к выходу.
Яр постоял и пошел следом. Он чувствовал себя виноватым. На ходу он подумал: "А Игнатик-то, наверно, и не в рубашке, он же курточку с собой взял. Зря я гонялся..."
Он опять прошел поезд насквозь. Последний вагончик заканчивался площадкой с навесом и перильцами. Под кромкой навеса горел яркий фонарик.
Мальчик был здесь. Он вскочил на перила, ухватился за витой столбик и быстро сказал:
- Я могу спрыгнуть на ходу. Мне ничего не стоит.
Голос у него был тонкий, но не испуганный, а сердитый.
- Не надо, - отозвался Яр как можно спокойнее. И сел на откидное сиденьице у двери.
Мальчик стоял, покачиваясь. Глядел сверху на Яра.
- Что вам от меня нужно? - спросил он потише.
- Ничего. Я искал не тебя. Я ошибся, извини... И не бойся.
Мальчик прыгнул на трясущийся пол.
- Я не боюсь ничего, не в этом дело, - сказал он очень серьезно.
- Зачем же убегал?
Мальчик сказал нехотя:
- Я тоже ошибся. Я думал, что пристанете с расспросами. Не люблю, когда много спрашивают.
- Я не буду, - пообещал Яр.
Мальчик сел на откидную скамеечку у другого косяка. Поставил на нее пятки, обхватил колени. Стал смотреть перед собой. Фонарик ярко светил ему на макушку, а лицо было в тени.
Из-под вагона убегали рельсы, они тускло отражали еще не совсем погасшее небо. Уплыл назад темный городок с острыми башнями и редкими огоньками. Мальчик тихо спросил:
- А вы кого искали?

- Такого же мальчика... Понимаешь, он уехал не попрощавшись...
- Понимаю. А далеко уехал?
- Сказал, что до станции Мост.
- Куда? - звонко спросил мальчик. Опустил ноги и повернулся к Яру.
- До станции Мост...
- Ну вы даете... - пренебрежительно сказал мальчик.
- А... что такого я сказал?
Мальчик пожал плечами.
- Я не здешний, - объяснил Яр. - Я многого не знаю.
Мальчик снисходительно спросил:
- Вы по правде верите, что такая станция есть?
- Да... По крайней мере, верил до сих пор... А куда же идет поезд?
Мальчик усмехнулся:
- Куда-нибудь...
- Но все-таки? С какой станции он отправится обратно?
- А зачем ему отправляться обратно?..
Яр понял, что дальше спрашивать не стоит. Он беспомощно сказал:
- Тогда я не знаю, как быть. В поезде я его не нашел... Где же искать, если станции Мост нет?
- Да уж лучше сойти где придется, - посоветовал мальчик. - Там, где место покажется подходящим.
- Пожалуй, я так и сделаю, - устало сказал Яр. Его стала давить сонливость.
- Так и сделайте, - сказал мальчик.
Яр встряхнулся и опять посмотрел на него. Мальчик снова сидел, обняв коленки. С локтя у него падали темные капли.
- Что это у тебя? На руке...
- А... Поцарапался, когда бежал. Там проволока торчит у тормоза.
- Ну-ка, покажи... Ничего себе "поцарапался"!.. Дай я хотя бы платком перетяну. Это ты из-за меня пострадал.
Мальчик скосил глаза на локоть.
- Ладно, перетяните.
- И промыть-то нечем...
Мальчик задумчиво сказал:
- Раньше раны смолой замазывали. Или порохом посыпали...
- Порохом?
"А в самом деле, он же стерильный", - подумал Яр. Вынул и положил на колени пистолет. Вытащил обойму.
- "Викинг", - не удивившись, сказал мальчик. - Хорошая штука, надежная.
Яр достал патрон, зажал в закаменевших пальцах пулю, раскачал, выдернул. Высыпал на ладонь серые зернышки.
- А в патронах для карабинов порох черный, - задумчиво сказал мальчик.

Яра что-то толкнуло.
- В учебных патронах?
Мальчик будто затвердел. Глухо молчал.
- Ну, извини, ты ведь не любишь лишние вопросы. Как бормотунчик, - сказал Яр. - Давай руку.
Мальчик подставил локоть. И, обмякнув, тихо проговорил:
- Они были не учебные. Просто они почему-то не срабатывали, когда нужно. Будто холостые...
Яр присыпал порохом глубокий черный порез, достал платок, разорвал на полосы. Вспомнил Альку - как он поранил ногу в фонтане, а Данка бинтовала.
"А может быть, они все-таки живы?"
Он стал перевязывать мальчику руку.
- Вам не жаль патрона? - спросил мальчик. - Их же всего семь в обойме.
- Что поделаешь...
Над бинтом, у самого плеча был у мальчика широкий шрам: пятно бугристо съежившейся кожи.
- Где это ты так? - спросил Яр. - Ох, прости, я опять с вопросом...
- Ничего. Это ожог.
- Понятно... А можно еще вопрос?
Мальчик кивнул.
- В Городе, - сказал Яр, - есть узкая улица между стенами. Она ведет от площади с колоколами к башне. Как она называется?
- Так и называется: Башенная, - спокойно разъяснил мальчик, опуская на локоть трикотажный рукав. Но, кажется, опять насторожился. Съежился.
- Тебе не холодно?
Он вздохнул:
- Мне не бывает холодно. Я даже не знаю, что это такое...
- А грустно бывает?
Мальчик опустил голову лбом на колени.
- Это похоже, - сказал Яр. - Грусть и холод.
- Тогда понимаю...
Мальчик посмотрел на темнеющее небо, и глаза его блеснули под фонарем.
- Сейчас летний воздух над всем полуостровом, - сказал он. - Завтра будет иначе. Даже снег пойдет к вечеру. Вот будет у ветров работа - разносить его... Но вы не бойтесь, это случайный летний снег, здесь бывает такое. Я вам говорю, потому что вы нездешний.
- Спасибо... А ты умеешь делать бормотунчиков?
- Умел. У нас все умели... А вы умеете играть на барабане?
- Умел... У меня в детстве был игрушечный барабан.
- Тогда послушайте: какой марш барабанят колеса?
- Ну, этого я не знаю...
- Сбор на площади, шеренги по пять, - сказал мальчик. - А вот и огоньки.

Поезд шел вдоль мохнатого от зарослей склона. Вверху замелькали то ли факелы, то ли маленькие костры.
"Один, два, три... четыре, - машинально сосчитал Яр. - Или пять?" Огни то вспыхивали, то терялись.
- Я пойду. Спасибо, - сказал мальчик.
- Куда?
Мальчик вскочил на перила. Яр испуганно качнулся к нему.
Мальчик легко прыгнул. И его словно отнесло ветром. Он встал, покачиваясь, на упругих верхушках кустов. Будто совсем невесомый. Помахал Яру. И побежал вверх, не проваливаясь в чащу.
...Яр всю ночь провел на площадке. Даже поспал, навалившись на тряскую стенку вагона.
Потом он ехал еще полдня - голодный, утомленный и почти спокойный. Он знал теперь, что Игнатика в поезде нет и поиски будут долгими. И начинать их надо там, где подскажет инстинкт. Если подскажет...
Поезд пошел по высокой зеленой насыпи. Вдоль нее развертывался городок. Было в нем что-то знакомое, как в Орехове. Скорость заметно снизилась на подъеме. Яр застегнул куртку и прыгнул вниз, на травянистый склон.

3

Это был городок или поселок с ласковой тишиной на улицах. Кирпичная церковь с голубями на обветшалой колокольне. Домишки с узорчатыми карнизами, длинные дощатые заборы. Вдоль тротуаров стояли клены, в них было много покрасневших листьев.
Слабо пригревало солнце.
На косом навесе маленького деревянного крыльца лежал, свесив голову, громадный кот с зеленовато-серой шкурой. Домик с круглым итальянским окном и кот показались Яру знакомыми.
- Кис-кис... - шепотом сказал Яр.
Кот изо всех сил зевнул и отвернулся.
Яр улыбнулся. Он был спокоен, как человек, вернувшийся после трудного рейса в родные места. У него появилась уверенность: теперь все пойдет как надо. Он даже предчувствовал, что будет дальше. За одним из поворотов откроется море, он спустится к берегу, там стоит готовый к отплытию баркас. Два молчаливых рыбака распустят парус. При тихом ветре баркас пересечет бухту, и на ступенях маленькой пристани Яр увидит одинокого уставшего Игнатика. Возьмет его на руки и скажет:
- Больше не убегай, глупыш... Помнишь, я хотел покатать тебя под парусом? Поехали...
Да, он верил, что так и будет...
Сначала ничто не говорило о близости моря. Но вот кончились деревянные домики, потянулся бульвар с белой каменной балюстрадой. На балюстраде густо сидели улитки. Это было похоже на уголок в курортном городке. Началась улочка с домами из ракушечника.
Быстро завечерело. Стал опускаться медленный снег. Это был теплый ласковый снег, солоноватый на вкус. Он еще больше успокоил Яра. А море - Яр это чувствовал - было совсем рядом.
Яр оглянулся и не заметил ни одного прохожего. И не надо, сам найдет путь к берегу, без расспросов. Скорее всего, следует свернуть в этот переулок, сойти по сбитым ступенькам на каменистую тропинку, обогнуть двухэтажный домик с балконом...
С удивительно знакомым балконом!
У балкона были железные перила с узором, напоминающим штурвалы. Их оплетали засохшие стебли вьюнков. Среди стеблей поблескивал подвешенный неизвестно зачем елочный шарик. Яр заметил этот блеск при свете одиночной лампочки, которая горела на столбе.

Он вспомнил. Его всегда занимала загадка: зачем среди вьюнков повесили елочную игрушку? А спросить было некого. Хозяева уехали в столицу и оставили домик в полное распоряжение Яра. И он, шестнадцатилетний, жил тогда на каникулах в этом домике один. Вернее, со своими планами на будущее и ненаписанными стихами. У моря... Еще не было Ратальской космошколы, не было приятелей-курсантов... А мамы уже не было. Только стояла на подоконнике мамина фотография.
Может быть, она стоит и сейчас?
Дверь была приоткрыта, окна не светились. Дом казался пустым.
Яр шагнул к утонувшему в сухой траве крылечку.
"Что ты делаешь? - сказал он себе. - Это не тот дом, не то море, не та Земля..." Но была такая крепкая уверенность, что в низенькой комнате на первом этаже стоит по-прежнему раскладушка с раскиданными по ней учебниками по астронавигации, притаился в углу старенький телевизор "Спартак", а на подоконнике, среди раковин и пестрых морских камней, в тонкой пластмассовой рамке - карточка мамы.
Если очень поверить...
Ведь поверил же Игнатик - и шагнул к Яру через пространство.
Яр пошел к двери. Тревожная мысль, что он сворачивает с нужной дороги, едва не остановила его. Но Яр сказал себе: "Всего-то несколько шагов..."
В темном коридорчике он зацепил плечом висевший на стене велосипед (так бывало и раньше!) и дернул дверь "своей" комнаты.
Комнаты не было.
Вернее, она осталась, только не было стены - той самой, с окошком, глядевшим на море.
Стена обрушилась - видимо, еще в давние времена. Яр видел перед собой сизую громаду моря с огоньком у горизонта, серые полосы снега в синих су мерках, темную береговую улицу, которая неровно спускалась к воде. Каменные глыбы, клочья сухих кустов.
"Ну что ж..." - подумал Яр.
Он по обломкам рухнувшей стены спустился на тропинку. Вышел на скалистую площадку, козырьком нависшую над улицей.
Снег шел и шел. Море было безмолвно. Яр чуть не задохнулся от одиночества. Уверенности, что его ждет баркас, уже не было.
Какой баркас? Откуда он возьмется?
Яр оглядел улицу. Она была пуста. Редко светились окошки. Но здесь - на площадке и других скалистых выступах - Яр увидел неподвижных и молчаливых людей. Стояли они и чего-то ждали. Это не разогнало его одиночества.
Послышался не то вздох тысячи людей, не то слитный шум неторопливых шагов. Слева, из тесноты домов, стала вытягиваться на улицу длинная толпа. Люди несли огни - маленькие факелы или очень яркие свечи. Издалека было похоже, будто по медленной реке кто-то пустил сотни игрушечных лодочек с фонариками.
Раздалось пение. Негромкое, но сразу наполнившее улицу и берег, потому что пело множество людей.
"Какой-то праздник? Крестный ход, что ли?" - подумал Яр.
Но тут же он понял, что поют не молитву. Это была просто песня. Слегка печальная, с неразличимыми, но, видимо, ласковыми словами.
Огоньки достигли середины улицы. Их было так много, что желтый отсвет упал на скалистый выступ. Яр увидел, что в трех шагах стоит пожилой человек в длиннополом пальто и широкой шляпе. У человека блестели очки и седые волоски в бородке. Он был похож на старого учителя или врача.
Яр мягко шагнул к нему. Вполголоса сказал:

- Простите, я не здешний. Что происходит?
- Колыбельная, - вздохнул старик.
Яр вопросительно молчал.
- Такой обычай, - тихо проговорил старик. - Поют колыбельную, когда хоронят ребенка.
Тоскливое предчувствие с размаху резануло Яра. Он скрутил его, сжал, мысленно обругал себя мнительным идиотом и неврастеником. Несколько секунд стоял, успокаиваясь. Переспросил:
- Ребенка?
Старик покивал:
- Да, мальчика...
- Что же случилось? - опять слабея от страха, спросил Яр. (А колыбельная все нарастала, заливая улицу ласковой печалью.)
- Храбрый был мальчик, - сказал старик. Снял шляпу, отряхнул от снега и сунул под мышку. - Беда случилась. Двое ребятишек отвязали лодку, их стало относить от пристани, они испугались, попрыгали в воду. А плыть не смогли, маленькие. Мальчик и бросился за ними. Вытащил, а сам поскользнулся и головой о камни... Два часа только и прожил после этого... Славный такой мальчик...
- Вы его знали? - хрипло спросил Яр.
Старик покачал головой (на ней быстро таял снег).
- Нет... Его здесь никто не знал. Он шел откуда-то издалека и вот оказался на берегу...
Яр с заледеневшим сердцем стал спускаться к улице. Но он еще надеялся. "Ну, брось, - говорил он себе. - Мало ли какой незнакомый мальчик мог оказаться на берегу?.. С какой стати здесь быть Игнатику? Он наверняка проехал мимо этого поселка... Черт знает что с твоими нервами..."
По скользким от снега камням, через ломкие кусты и колючки Яр спустился к обочине. Женщины, мужчины и дети шли мимо. У них были большие пылающие свечи, они не гасли на воздухе. Колыбельная звучала слаженно, словно кто-то дирижировал хором. Только слов по-прежнему было не разобрать. Да Яр и не пытался.
Наверно, это была хорошая песня, если слышать ее не сейчас, не в эти жуткие минуты. А теперь она изматывала душу.
Яр пошел по краю дороги, обгоняя толпу. Он должен был скорее, скорее узнать: что там, кто там?
Люди втягивались в широкие двери каменного приземистого дома. Дом напоминал низкую церковь без башен - у него тускло светились очень узкие окна. А возможно, это был сарай для хранения рыбачьих баркасов. Или какая-то мастерская...
Обгонять людей вблизи дома стало невозможно, они шли плотно, заполняя всю ширину дороги. Яр оказался в середине толпы. Кто-то дал ему свечу. И наконец он переступил порог.
Каменное здание внутри оказалось гулким и просторным (только у стен, кажется, лежали горбатые корпуса лодок). В дрожащем свете были смутно различимы под потолком переплетенные балки. Яр увидел это мельком и тут же забыл. Впереди - за десятками голов и ярких свечей - он разглядел серое возвышение. На нем чернела полоска маленького гроба, а над его верхним краем Яр увидел белое запрокинутое лицо.
Чье лицо? Издалека не различить.
"Не надо, - сказал Яр судьбе. - Ну, пожалуйста, не надо. Столько уже было всего... Хватит горя..." И тут же понял, что судьбе все равно. Если мальчик погиб, то для мира, для Планеты не важно, кто над ним будет горевать - Яр или кто-то другой. Какое у Яра право хотеть, чтобы горе обошло его и настигло другого?

Но Яр хотел. "Не надо..." - еще раз беспомощно сказал он. Осторожно, однако быстро и настойчиво он обходил людей, чтобы скорее оказаться там... ближе... все узнать...
Но два седых рыбака положили на гроб острую двускатную крышку. Тут же его подняли на носилки из весел и понесли к дверям - не к тем, в которые входила толпа, а в другом конце здания. Яр бросился вперед. На него заоглядывались. Закачались вокруг свечи. Яр сжал себя. Все равно ничего нельзя было сделать.
Из каменного дома толпа опять вытянулась на улицу. Здесь улица была сжата заборами. Гроб качался далеко впереди. Шли тихо, песни теперь не было. Теплое свечное сало капало Яру на руки.
Яр увидел рядом с собой девочку лет девяти. Чуть нагнувшись, Яр спросил:
- Как звали этого мальчика?
Спросил с отчаянным страхом, но неизвестность была еще страшнее.
Девочка подняла лицо. В ее глазах отразилась свечка Яра. Девочка негромко сказала:
- Он не здешний.
- Разве он не успел сказать, как его зовут?
- Успел...
- Ну... как? - простонал Яр.
- Нельзя же говорить, когда хоронят...
- Почему?
- За собой уведет...
Она еще посмотрела на Яра и, кажется, пожалела его, хотя и не знала, за что. Сказала, словно утешить хотела:
- Там ведь написано будет на могиле...
Улица пошла в гору. Опять запели колыбельную...
"Это никогда не кончится, - с бессильным отчаянием подумал Яр. - Это ловушка проклятой Планеты. Мы будем идти так бесконечно. И песня будет бесконечная..."
И страх будет бесконечным.
...Это кончилось. Улица привела к маленькому кладбищу над обрывом. Толпа растеклась под черными, очень высокими деревьями, окружила то место, где, кажется, была могила. Колыбельная все еще звучала, но тихо, без слов, будто люди пели не разжимая губ.
Яр опять стал пробираться вперед.
Он добрался до могилы, когда над ней уже насыпали холмик. При пламени свечей земля казалась темно-коричневой.
В холмик врыли маленький желтый памятник. Люди стали гасить свечи и расходиться. Кто-то шепотом сказал Яру:
- Задуйте свечу.
Яр вздрогнул и задул. Уронил.
Кладбище быстро пустело, люди уходили молча, будто растворялись в темноте. Яр стоял. Над могилой горел одинокий огонек.
Никого не осталось вокруг, и тогда Яр подошел к холмику. Земля была завалена ветками и цветами. На них падал снег. Над холмиком стоял светлый столбик, от него пахло свежеоструганным деревом. Столбик был оплетен вьюнком с черными цветами-колокольчиками. В дереве выдолбили гнездо-окошечко, и в нем горела свечка. Ниже окошечка проступали на свежем стесе неясные буквы.

Яр осторожно вынул свечку, замер на миг и поднес к надписи.
На дереве чернели выжженные слова:
ИГНАТИК ЯР

4

- Он сам так назвал себя. Он, видимо, хотел носить ваше имя.
Голос раздался за спиной. Он шелестел, как сыпавшийся песок.
Яр, не выпуская свечи, медленно распрямился. Обернулся. Поднес огонь к лицу говорившего. Увидел глазированные щеки и неподвижные глаза под полями лаковой шляпы.
- Значит, это ваша работа, сволочи, - безучастно сказал он.
- Нет, скорее ваша, - возразил Тот. - Вы преследовали мальчика, он уходил. Судьба привела его на этот берег.
- И здесь вы его убили.
- Нет. - Тот по-совиному моргнул, и его голос зазвучал доверительно: - Мы не могли убить, вы были правы. Но произошел несчастный случай, который оказался сильнее вас и нас.
- Я тебе не верю, - сказал Яр и ощутил, как наливается в нем свинцовый гнев. И удивился: неужели можно еще что-то чувствовать, если Игнатика нет?
- Напрасно не верите, - сказал Тот и пожал плечами. - Какой смысл мне вас обманывать? Мальчик оказался на берегу, там у двух малышей отвязалась лодка...
- Вы ее отвязали, - с горькой уверенностью проговорил Яр. - Вы знали, что он кинется на помощь.
Тот опять приподнял плечи.
- Вы можете сейчас думать что угодно. И поступать как угодно... Впрочем, самое разумное для вас - это все же вернуться на крейсер. Хотите?
- Черта с два, - сказал Яр.
- Но что вам здесь делать? Мальчика больше нет.
Яр молчал.
- Или вы рассчитываете, что те трое спаслись из-под обвала?
- Рассчитываю, - сказал Яр.
- Ну и зря... А если и так? Зачем они вам? Какую вы можете поставить цель? Собраться впятером вам не удастся никогда. Вам больше не найти такого, как... - Тот посмотрел на холмик, - вот этот ваш адъютант.
- Я его не искал, - глухо сказал Яр. - Он меня нашел и позвал. И те трое. Пока есть надежда, что кто-то из них жив, я не уйду.
- Но какой смысл?
- С какой стати я должен разъяснять смысл своих поступков? Чтобы вам было легче устроить очередной "несчастный случай"?
- Вот уж нет, - слегка обиженно возразил Тот. - Ни вам, ни тем детям, если они вдруг живы, нечего бояться. В лучшем случае вас будет четверо. Теперь вы для нас абсолютно безразличны.
"Теперь безразличны", - тяжело отдалось в Яре. Он перехватил свечку левой рукой, а правую положил за пазуху.
Тот сказал:
- Вы разведчик космоса. В своем деле вы могли бы достичь еще многого. А вы остаетесь. Неужели вы так привязаны к этим детям?

- Ты спросил бы об этом, когда отвязывал лодку, - тихо проговорил Яр.
- Я не отвязывал... Ярослав Игоревич, вам все-таки лучше уйти. Имейте в виду, очень мало шансов, что те трое уцелели. Очень мало... Зачем вам оставаться? Это чудовищно нелогичный поступок.
Яр вспомнил, как они впятером сидели на скамейке в сквере у цирка и ели розовое фруктовое мороженое. Оно сильно таяло, Алька закапал себе рубашку. Данка на него ворчала. Чита невозмутимо листал книгу, ухитряясь не уронить ни капли. Яр съел свою порцию раньше всех, и Тик шепотом спросил: "Хочешь я тебе оставлю?"
"Оставь... немножко..."
Яр судорожно передохнул.
"Игнатик Яр, - подумал он. - Маленький ты мой..." И достал теплый пистолет.
Посветил в глазированное лицо и нажал на спуск.
Пистолет хлопнул негромко и как-то нехотя. Выплюнул бледный огонек. Затвор, помедлив, отошел назад, выбросил гильзу и с натугой послал в ствол второй патрон.
Тот стоял спокойно и глядел не мигая.
Яр со злостью снова надавил на спусковой крючок, будто силой руки мог увеличить мощность выстрела. Опять выскочил желтый язычок огня, а следом за ним - пуля. Она ударилась о мокрое пальто Тота и упала в снег.
Яр отчаянно рванул крючок третий раз. Пистолет сработал с медлительным бессилием.
Тот поправил шляпу.
- В самом деле, какой же вы ребенок, - сказал он с сочувствием. Повернулся и стал уходить среди черных деревьев.
Догоревшая свечка обожгла Яру пальцы, и он уронил ее. С минуту стоял без мыслей. Потом подумал механически: "Что же с оружием?" Поднял пистолет и выстрелил вверх.
Грохот взорвал кладбищенскую тишину. Вспышка осветила ветки. Яр выстрелил опять. Заложило уши. При вспышке сверкнул оструганный столбик на могиле. Выстрел разметал снежные хлопья.
"Как салют по Игнатику, - горько подумал Яр. - А зачем он, салют?.. Даже отомстить не мог. Хлопушка..."
В "хлопушке" оставался один патрон. Он был бесполезен против врага, но годился для другого.
"Может быть, правда? Может, в самом деле - ствол к виску и свалиться на сырую, перемешанную со снегом землю? И в последний миг испытать облегчение, что все-таки здесь, рядом с Тиком... И тут же все забыть..."
Яр холодно прислушался к себе. Нет, он не хотел ничего забывать. И прежде всего - Игнатика. А как можно забыть про Данку, про Читу и Альку?
Если они живы, он обязан быть с ними.
"А зачем ты им нужен? - спросил себя Яр. - Ты был нужен, чтобы стать пятым. А сейчас?"
"Не знаю. Просто, кроме них, у меня никого нигде нет..."
"С чем ты к ним придешь? Вдруг опять принесешь несчастье? Игнатика не уберег... Что, если и на других накличешь беду?"
"Я их найду. А если окажусь не нужен, тогда и надо будет думать о "точке".
Яр спрятал пистолет. Шагнул к столбику, постоял, коснулся губами холодного дерева. Опять перехватило горло. "Никогда не плакал, - подумал Яр, - с тех пор, как умерла мама".

Снег перестал падать. В разрыв облаков глянула яркая половинка луны. Скользя и срываясь, Яр стал спускаться к морю.

5

Он провел ночь в незапертом лодочном сарайчике на краю поселка. Лежал на груде старых сетей. От них одуряюще пахло горькими водорослями.
Яр не мог заснуть. Он принуждал себя, он прибегал ко всяким хитростям, которые используют разведчики, чтобы заставить себя отдохнуть несмотря ни на что. Но едва сон начинал обволакивать голову, в ушах возникала колыбельная...
Лишь перед рассветом Яр уснул. Вернее, провалился в черное ничто, будто умер.
Когда Яр пришел в себя, щели светились от солнца.
Было утро, и опять было лето. Камни и трава блестели от растаявшего снега. От камней поднимался пар, это означало, что день будет очень теплым. Яр сначала шел вдоль моря, а затем поднялся по откосу и двинулся через каменистое поле.
Вчера он не знал, куда идти. Не знал, что делать. Он в беспомощном, почти детском отчаянии подумал даже, что надо набрать у моря песка и сделать бормотунчика. И спросить совета. Но тут же вспомнил, что делать бормотунчиков не умеет... Яр постоял над морем, увидел среди облаков яркую звезду, вспомнил почему-то рассказ ребят про Истинный полдень и решил, что завтра так и пойдет: между югом и юго-востоком.
Так он теперь и шел. Солнце светило ему в левую Щеку.
В блестящей траве и кустах перекликались, трещали и свистели птицы. Иногда они вспархивали из-за камней и, словно пущенные из рогатки, темными комочками взлетали в зенит. И там тоже рассыпчато звенели птичьи песни.
Утру не было никакого дела, что вчера погиб Игнатик и его закопали у моря, над обрывом. Всей Планете не было до этого дела... Хотя - не всей. Люди, которые вчера хоронили Игнатика, - они горевали по-настоящему. Кажется, даже плакали. И тот старик... Как он сказал: "Храбрый был мальчик..."
"Гордые были мальчики", - вдруг перекликнулось в памяти у Яра. Когда это было, кто говорил?.. А, в баре "У Нептуна за пазухой", когда Черный Яков поставил пластинку с той странной песней... Чего они хотели, мальчики из Морского лицея? Что с ними стало? Боевые патроны хлопали как холостые... Пожар...
"Ничего не знаю, - подумал Яр. - Проклятая Планета. Она обманывает, она завораживает тем, что очень похожа на Землю. А на самом деле совсем не похожа... Сюда бы Стасика Тихова, он бы разобрался... Как он странно сказал тогда, перед уходом на Легенду: "Надоело... Ни одной планеты, похожей на нашу. И так мало похожа на Землю Земля..."
И Планета не похожа совсем...
Совсем?
А мальчишки?
А разве на Земле никогда не было восстаний?
"Гордые были мальчики..."
Зачем они расхватали карабины? Наверно, знали зачем. Знали, что правы.
Последнее утешенье - Последний патрон в обойме. Последняя горькая радость, Что каждый из нас был прав...
Будто это про них - про Яра и про Игнатика...
И вот потому над Планетой Шагает наш барабанщик. Идет он, прямой и тонкий, Касаясь верхушек трав...

Стало немного легче. Словно в самом деле над сверкающей травой прошел легким шагом тоненький мальчишка, оглянулся на Яра, сказал глазами: "Ничего. Еще не все кончено..."
Пришло странное спокойствие - как тогда, в пустом Городе.
А что за Город?
Почему о нем молчат?
"Ничего не знаю", - опять подумал устало Яр.
Да и что он мог узнать про жизнь целой планеты за месяц? В маленьком поселке среди добрых и вроде бы веселых, но раз и навсегда чем-то напуганных людей. Что он видел? Маленький полуостров, треугольный кусочек суши между рекой и морем. С кем встречался? С несколькими ребятишками да двумя десятками рыбаков.
Да с глиняным болваном, который умеет мять железо и перехватывать пули.
С глиняным?
Болваном?
Яр на ходу рванул высокий мокрый стебель, ожег руку, отшвырнул сорняк с комлем земли на много шагов.
"Ничего не знаю..."
"А наверно, есть на Планете люди, которые знают. Может быть, есть страны и города, в которых не боятся глиняных пришельцев... Или все сдались, как Феликс? Надо идти, искать..."
"А какое ты имеешь право вмешиваться в жизнь чужой планеты?"
"Имею. У меня был сын, его звали Игнатик Яр. Он зарыт на этой планете, имею".
"И что будешь делать?"
Вот этого Яр не знал. Он очень хотел есть, и у него кружилась голова. Не было никакого плана. Не было дома, не было друзей. Был только пистолет с единственным бесполезным патроном и несколько четырехрублевых бумажек.
"Но это лучше, чем ничего", - хмуро подумал Яр.
К полудню он пришел в небольшой поселок на берегу тихой речушки.
Первое, что он сделал, - отыскал сельскую парикмахерскую. Показываться на людях с двухдневной щетиной - значит вызвать расспросы и подозрения. Молоденькая мастерица оказалась разговорчивой и любопытной. Поглядывая на диспетчерские шевроны Яра, она ворковала, что здесь, в этой деревне, так редко бывают моряки. А откуда моряк здесь появился и куда держит путь? Неужели в пути он (хи-хи-хи) не сумел ни разу побриться? Или он решил отпустить бороду, как у капитана в фильме "Королевский корсар", а потом раздумал?
Яр что-то наплел в ответ, не очень заботясь, чтобы девушка поверила. Она не поверила, обиделась и замолчала. Дергала бритвой и сердито прикладывала к порезам едкие примочки.
В тишине стали слышны голоса деревенской улицы: петушиные крики, стрекот мотоцикла, блеяние козы. И еще - отдаленный ребячий гомон. Веселый и многоголосый.
- Что там за шум? - спросил Яр с непонятным для себя беспокойством.
- А здесь недалеко школа, - опять оживилась парикмахерша. - Большая такая школа, ребятишки со всей округи. Они сегодня мост ломают...
- Зачем?
- Старый мост. Новый недавно построили из камня, а деревянный, который совсем гнилой, отдали на дрова школе. Вот малышня его и разбирает.

"Станция Мост", - неожиданно подумал Яр.
Никакой станции здесь не было. И мост, разумеется, был совсем не тот. Но Яр заволновался, с трудом дождался, когда кончится бритье, отказался от одеколона и шагнул за порог, не взяв сдачу у ошарашенной мастерицы.
Он пошел по тропке вдоль берега, поросшего большой травой с седыми головками семян. Головки уже высохли, семена распушились и слетали на темно-зеленую воду. Новый мост оказался рядом, на нем два парня возились с заглохшим грузовиком, их ругали возчики столпившихся на берегу подвод. Яр обошел телеги и двинулся дальше, на ребячьи голоса.
За купами деревьев, росших у воды, Яр наконец увидел, что происходило на старом мосту.
Этот мост представлял собой дощатый настил на двух бревенчатых опорах, очень покосившихся. Над настилом была возведена для прочности деревянная решетчатая ферма. На ее тонких, кое-где поломанных балках висели, качались и скакали десятка два полуголых ребятишек. Они весело вопили и расшатывали сооружение с явной целью обрушить его.
По обоим берегам носились похожие на растрепанных куриц женщины. Они жалобно и сердито кричали, чтобы немедленно прекратить безобразие. Они грозили директором, письмами родителям, исключением и даже, кажется, поркой.
Яр посочувствовал женщинам и подумал, не вмешаться ли, потому что игра в самом деле была опасная. Но тут мальчишки - по одному и стайками - попрыгали кто в воду, кто на берег. То ли возымела действие какая-то угроза, то ли они услышали предупреждающий треск дерева. Они с хохотом сыпались с моста и спешили от него подальше.
Только один пацаненок - в желтых трусиках, загорелый и блестящий на солнце - стоял на верху решетчатой фермы.
Мост начал скрипеть и оседать. Яр отчаянно бросился вперед, но не успел.
Ближняя опора смялась, превратилась в кучу прогнивших бревен. Ферма, лопаясь, затрещала, стремительно осела одним краем в воду. С пушечным грохотом полетели лопнувшие балки.
Но большинство балок выдержало. Решетчатая конструкция уцелела. Она только дрожала и покачивалась. А наверху все так же стоял мальчишка. В небрежной позе сошедшего с коня кавалериста.
Потом он странно вытянулся, неловко прыгнул в воду, выскочил на берег, кинулся к замершему Яру. Подскочил, отчаянно стиснул его мокрыми руками и ногами, уткнулся лицом в плечо. Зашептал со всхлипами:
- Яр... Ты, да? Яр... Ты нашел меня, да, Яр?
- Алька...

Глава 6. АЛЬКА

1

Яр так и унес его, вцепившегося намертво, подальше от моста, за деревья. Опасливо оглянулся: не идет ли кто следом? Никто не шел. То ли от растерянности, то ли из-за деликатности.
Яр посадил Альку на траву, тот сразу схватил его за руку. Яр сел рядом.
- Ты меня нашел, - восхищенным шепотом сказал Алька. - Ты меня искал, да?
"Какая же я скотина", - подумал Яр и сказал:
- Да... Алька... Алька ты мой, как же ты уцелел в крепости?
Он замотал головой так, что брызги полетели с волос.
- Ой, Яр... Я не знаю. Там все посыпалось, загремело, поехало куда-то - и сразу темно. Даже придавило чем-то, но я выбрался. А потом нашел какую-то дыру и какой-то длинный-длинный ход... Потом ничего не помню. Кто-то меня подобрал и сюда привез.
"Почти как Игнатик", - подумал Яр.
- А Данка, а Чита?

- Яр, я не знаю... - Алька глянул потемневшими глазами. - Ты их разве не нашел?
- Нет... Пока нет... Значит, тебя завалило одного, без них?
Алька чуть смутился.
- Я там отошел в закуточек такой... ну, по одному делу... Яр, ты боишься, что они не выбрались?
- Теперь думаю, что выбрались...
- А Тик?
"Вот оно, - подумал Яр. - Как ему сказать?"
- Яр, а Игнатик?.. Яр!
...Алька не стал плакать. Только прижался к Яру, будто озяб, и глаза у него сделались большущие и почти черные. Яр накрыл его своей курткой. Алька молчал долго-долго. Потом сказал медленно:
- Значит, они в самом деле есть, эти люди, которые велят... Я думал, это сказки.
"Может, не стоило ему говорить? - упрекнул себя Яр. - Но тогда как все объяснить?"
Впрочем, Алька не был испуган. В его голосе прозвучала даже презрительная нотка - при словах "люди, которые велят".
Потом он опять помолчал и наконец проговорил, наморщив лоб:
- Что-то здесь не так...
- Что, Алька?
- Почему он погиб? Он не мог... Он всегда говорил, что мы доживем до ста лет, он верил. У него всегда получалось то, про что он верил.
- Не все зависит от нас, Алька.
- Я знаю... Но все равно... Я вот верил, что ты придешь. Я давно бы мог убежать и домой пробраться. Там, наверно, мама давно вернулась, меня ищет... А я не уходил, тебя ждал.
- А я и не знал, - виновато прошептал Яр.
- Но ты же все равно пришел!
- Ты молодец, что ждал... Вот если бы Игнатик тоже так же... Если бы не ушел, - с прорвавшейся горечью сказал Яр.
Алька глянул с удивлением и упреком:
- Он же не просто так! Он хотел добраться до сухого дерева!
- При чем здесь дерево?
- Разве ты не знаешь? Он решил разыскать нас всех, он хотел точно знать, что мы уцелели. И тогда бы мы опять нашли тебя. И было бы пятеро - и ничего нам не страшно...
- Понимаю... - пробормотал Яр. - Хотя не очень...
Алька терпеливо объяснил:
- На краю нашего города, на пустыре, есть дерево. Мы там играли... Да мы же тебе рассказывали! Помнишь, про свечку? Ну вот. Сначала это было просто дерево, тополь, потом оно засохло, но мы все равно у него собирались... Это место хоть и далеко от дома, зато наше заветное. Мы так договорились, Яр: если случится что-то важное или если потеряем друг друга - бежать к сухому дереву...
- А почему ты к нему не бежал? Не пускали?

- Я же говорю: тебя ждал. Я знал, что ты найдешь меня здесь.
- Почему? - краснея, спросил Яр.
- Я догадался, что ты тоже на этом берегу. А тут перекресток дорог и школа. Мимо не пройдешь. Но если бы ты не пришел, я бы скоро убежал.
- К дереву?
- Ага... И к маме.
Яр осторожно спросил:
- Алька... ты думаешь, дерево уцелело при нашествии?
- А что ему сделается? Оно же все равно сухое. Ну, может, обгорело, это не важно... Яр, мы все равно должны туда идти.
Яр молчал. Он опять не знал. Идти ли? А если что-то снова? Как с Игнатиком...
- Яр...
- Ладно, - сказал Яр. Все равно ничего другого придумать он не мог. Но Алька угадал его неуверенность. Он встревоженно вскинул глаза:
- Яр, ты не уйдешь один, без меня?
- Нет...
- Тогда чего еще ждать? - Алька вскочил.
- А тебя отпустят из школы?
- Больно надо нам спрашивать!
- Алька, но неудобно же. Все-таки школа. Тебя хватятся...
Алька странно усмехнулся:
- Да?.. Ну ладно, может, так лучше будет. Пошли к директору...
Формальности заняли очень мало времени. Яр представился как житель Орехова, сосед Альки по дому. Сказал, что проезжал мимо, узнал мальчика и хочет увезти его домой, потому что мать ищет его и очень волнуется.
Директор - молодой, но лысый человек с костистым лицом - торопливо кивал:
- Конечно, конечно! Раз вы так решили и мальчик тоже просится... Мы ведь посылали запрос в Орехов, но сами понимаете... - Потом он понизил голос и объяснил виновато: - По правде говоря, мы только рады. Школа так переполнена... К тому же мы хотя и боремся с предрассудками, а к детям с той стороны отношение все равно не такое...
Он дал Яру расписаться в какой-то разлинованной книге. Потом, глядя в сторону, сказал:
- Вам лучше всего ехать на автобусе. До станции Мост...
- До станции Мост? - вырвалось у Яра.
Директор сделал виноватое движение спиной.
- Ну... это, разумеется, условное понятие... Вы, естественно, можете сойти на берегу, где удобнее. А там уж... Да что я вам объясняю! Раз вы прибыли сюда из Орехова, дорогу знаете сами...
- Разберемся, - сказал Яр и посмотрел на Альку.
Алька - уже одетый, с курточкой под мышкой, с рюкзачком - нетерпеливо переминался рядом. Он почему-то усмехнулся и спросил директора:
- А когда автобус?
- Через полтора часа... Я пошлю кого-нибудь за билетами, а вы пока пообедайте в школьной столовой.

Они пообедали в гулком, заставленном столами зале. Ребята поглядывали на Альку и на Яра с завистью. Алька был серьезный и молчаливый. Упитанная тетка в синем халате принесла два желтых билета. Яр спросил, где автостанция.
- Я знаю, - нетерпеливо сказал Алька. - Пошли.
- Ты ни с кем не будешь прощаться?
- С кем надо я попрощался заранее, - серьезно сказал Алька.
Они прошли вдоль каменной изгороди, окружавшей двухэтажные корпуса школы. Потом оказались на прямой улице, в конце которой был виден дом с башенкой и несколько бело-синих автобусов. Определенно автостанция. Но Алька дернул Яра за рукав и потянул в какую-то дыру в заборе. За ним росли кусты боярышника, и начиналась тропинка. Она привела к речке, на берег, ниже старого моста. Здесь было очень тихо, только потрескивали крыльями стрекозы. Под нависшими ветками старой ольхи Яр увидел привязанный плот с шалашиком. Шалашик сливался с ветками, и разглядеть плот можно было только в двух шагах.
- Вот, - сказал Алька. - Это я приготовил давно, на всякий случай. Прыгай.
Яр послушно прыгнул на связанные бревна, они захлюпали.
- Алька, а зачем? Ведь билеты же...
- Покажи-ка.
Яр протянул глянцевитые бумажки. Алька не глядя скомкал их и кинул в течение. Сказал досадливо:
- Ты что, совсем глупый?.. Ой, прости. Но ты, честное слово, как дошкольник, Яр...
"Это мне уже говорили", - подумал Яр.
Алька бросил в шалашик рюкзачок и курточку, умело распутал веревку, толкнулся шестом. Плот вышел на середину речки.
- Главное - выбраться на большую реку, - деловито объяснил Алька. - Присядь, Яр, не торчи... Там, на реке, никто не будет знать, с какой мы стороны, никто и не привяжется. Просто не имеют права.
- Но... - начал Яр и понял, что спрашивать сейчас - это лишнее. Самое умное - слушаться Альку... И как же хорошо, что Алька здесь! И никак нельзя допустить, чтобы кто-то его отнял...
По обоим берегам сплошным темно-зеленым валом тянулись кусты. На воде покачивались кувшинки. Над кустами и кувшинками носились тучи стрекоз, просто безумствовали. Яр смотрел на них без радости: вспоминались свинцовые шмели, и опять подступила к сердцу тревога.
Течение было тихое, Алька подгонял плот, наваливаясь на шест. "Давай лучше я буду толкать", - хотел сказать Яр. В это время из кустов метрах в десяти позади плота вышла лодка.
В лодке сидели двое. Один - спиной к плоту, он греб. Второй - на корме - неотрывно смотрел на Яра. Он был тощий, с худым лицом и пышной шевелюрой. Шевелюра была нестерпимо рыжая.
- Остановитесь! - громко сказал рыжий.
Алька отчаянно оглянулся на Яра и налег на шест.
- Яр, помоги!
Яр подскочил.
- Куда вы увозите мальчика? - крикнул рыжий.
- Не ваше дело! - отозвался Алька. - Яр, толкай!
Яр толкнулся шестом о твердое дно, вода сразу забурлила, плот набрал скорость. Но лодка с веслами шла быстрее.

- Немедленно пристаньте к берегу, - потребовал рыжий официальным голосом.
- Не вздумай, - торопливо сказал Алька. - Яр, не вздумай. Если пристанем - тогда все...
Яр молча налег на шест.
- Я предупреждаю вас, - проговорил рыжий.
Тот, что с веслами, сильно и равномерно греб. Под его курткой ровно ходили лопатки. Лодка приближалась.
Алька повернул к Яру сразу похудевшее лицо. Жестко проговорил:
- Как подойдут, ты их шестом. Сначала гребца.
- Я сделаю лучше, - сказал Яр и вынул пистолет. - Оставьте нас! - крикнул он рыжему.
- Вы ответите, - сказал рыжий.
Яр поднял пистолет и, когда весло на миг остановилось при взмахе, выстрелил. Шейка весла разлетелась, лопасть поплыла. Рыжий втянул голову. Лодка завертелась, гребец сполз со скамейки на дно.
- Следующая пуля - по вас, - сказал рыжему Яр.
На лодке не знали, что следующей нет. Рыжий что-то закричал, гребец выдернул из уключины уцелевшее весло, начал грести им не поднимаясь. Лодка неуклюже поползла к берегу, скрылась за кустами.
Яр посмотрел на Альку. Тот сидел на корточках, прижимая к ушам ладони. На лице его были восторженный ужас и восхищение.
- Как ты их, Яр... Вот это да...
"А если бы как на кладбище? Если бы это оказались они?" - запоздало подумал Яр. И кинул в шалашик, на рюкзак, бесполезный пистолет.
- Теперь надо нажимать, Алька...
- Теперь не надо... - Алька, блаженно улыбаясь, стянул брезентовые башмаки, сел на краю, опустил в воду исцарапанные в боярышнике ноги. - Больше они не полезут, Яр.
- А кто они такие? Что им надо?
Алька пожал плечами. Потом оглянулся нерешительно:
- Яр... Я хочу спросить...
- Что, Алька? Давай спрашивай.
- Я... нет, потом... Ты садись. Через час нас вынесет на большую реку.
...Так и случилось. Минут через сорок берега стали расходиться, и скоро Яр и Алька увидели серебристый размах большой воды. По нему двигался в отдалении пароход.
Сзади тянул ветерок. Яр укрепил шест как мачту, сделал из толстой рейки поперечину, растянул на ней свою и Алькину куртки, и под этим маленьким парусом плот медленно выехал на середину реки.
Здесь течение было быстрее.
Алька что-то прошептал, загибая пальцы. Потом сообщил:
- Завтра до двенадцати будем у дерева.
В шалаше у Альки нашлось маленькое весло. Его привязали к шесту, получился хороший руль для плота. Яр постепенно увел плот с фарватера к правому берегу, чтобы не мешать пароходам и баржам.
Скоро завечерело. Яр испугался. Он подумал, что над рекой опять распахнется желтый закат и тогда подступит невыносимая желтая тоска. Но солнце нырнуло в сизое облако, и сразу пришли сумерки. По берегам и на встречном буксире замигали огоньки.

Алька вытащил пузатый керосиновый фонарь и спички.
- А то кто-нибудь налетит на нас ночью...
- Ты, Алька, просто капитан дальнего плавания, - с удовольствием сказал Яр. - Все предусмотрел.
- Ага, - серьезно откликнулся Алька. - Я много про всякие плавания читал... Я даже хотел в Морской лицей поступить. Только его, говорят, уже давно нету...
- Это тот, где случился пожар? - спросил Яр.
- Ну да... - Алька подвесил зажженный фонарь над входом в шалашик, сел у плетеной стенки. Потянул за руку Яра, чтобы тот сел рядом. - Но пожар - это потом...
- А сначала? Восстание?
- Ага...
- Алька, расскажи. Я ничего про это до сих пор не знаю.
- А никто не знает, - вздохнул Алька. - Про это, Яр, всякое говорят, даже сказки разные. Но я теперь думаю: может, они против тех, кто... ну, в общем, этих... которые велят?
- Может быть. Только против них бесполезно идти с учебными карабинами. Да и с боевыми тоже...
- Ребята же не знали.
- Они все погибли?
- Почему все? Многие ушли в Город.
- В Город? Но лицей и так был в Городе!
Алька по-взрослому сказал:
- Нет, Яр, ты путаешь. Лицей был недалеко от Города, но не в нем. Он стоял ближе к морю... А Город ведь давно пустой.
- Алька, ты что-нибудь знаешь про этот Город?
- Ну... про него тоже говорят всякую путаницу. Никто не может сказать толком, что за люди там жили... Только знаешь, что говорят, Яр? Будто те, кто велят, туда не заходят. Боятся.
- Боятся?
- Так говорят. Не знаю... Но обыкновенные люди тоже боятся. Какой-то страх там на всех нападает...
- Чушь, - сказал Яр. - Нет там никакого страха. - И чуть не добавил: "Спроси Игнатика..."
Он помолчал, вспоминая мальчишку на пустой площади с колоннами, - того, что нарисовал знак со стрелой. И еще одного - на вагонной площадке, когда колеса выбивали марш барабанщиков и так же, как сейчас, качался в сумерках фонарик. И еще - свой сон про песчаный обрыв и Юрку... Потом он спросил:
- А где ты все это слышал, Алька? Про Город, про восстание...
- У нас в той школе по вечерам обо всем болтали. Когда уже все лягут и свет погасят. Сказки всякие, ну и такие вот истории... Конечно, если воспитателей близко нет или директора.
- А что, строгие порядки?
Алька посопел и сказал:
- Не очень. Но за разговоры знаешь как влетало... Особенно от директора. Такая свинья...

- Да что ты? А мне он показался деликатным таким, тихим.
- Он тихий. Тихий гад... Никогда не кричит. Заведет в кабинет, спокойненько так, с улыбочкой, потом как врежет...
- Разве есть такой закон, чтобы бить ребят?
Алька опять посопел.
- Закона-то нет. Зато у него есть скакалка. Ну, шнур такой с ручками, чтобы прыгать через него. Знаешь?.. Резиновая. Как вытянет по ногам...
- И тебя? - тихо спросил Яр.
Алька вздохнул.
Яр искренне сказал:
- Вот в кого надо было всадить последнюю пулю. От тех дураков на лодке отбились бы и шестом.
Алька оживился и весело подтвердил, что конечно отбились бы.
- Алька, а все-таки кто они были?
- Откуда я знаю?
- Но ты же заранее боялся, что будут преследовать. Выходит, знал...
- Я знал, что будут, но не знал кто. Яр, я просто чувствовал... А ты разве не чувствовал? Директор за билетами послал, а у самого глаза бегают. Да и вообще... опасно кругом.
- И сейчас? - с тревогой спросил Яр.
Алька беспечно зевнул:
- Не-а... Сейчас пока нет.
Быстро спустилась безлунная ночь. Залила одинаковой чернотой небо и реку. Только звезды роились вверху, а внизу светились белые и красные огоньки фарватера. Плот со своим круглым фонарем повис посреди большой темноты. Тихо хлюпала невидимая вода. С берегов пахло травами и сырым песком.
- Пойди поспи, - сказал Яр. - Я подежурю.
Алька послушно полез в шалашик, но через несколько минут выбрался опять. Уселся на корточках на прежнем месте, под фонарем. Съежился так, что побитые коленки торчали рядом с ушами. Яр накрыл его с головой своей курткой. Алька благодарно повздыхал.
Яр для порядка шевельнул веслом и сел рядом с Алькой.
- Мы с тобой как Джим и Гек Финн...
- Кто? - Алька выставил из-под куртки лицо.
- Джим и Гек Финн. Про них книжка есть. Не читал?
- Не... А про что там?
Яр коротенько рассказал. И добавил:
- Но она длинная. Потом сам почитаешь.
Алька с сожалением проговорил:
- У нас такой книжки, наверно, нет. Это у вас, на Земле.
- Ну почему? Есть же "Зверобой" Купера. Помнишь, у Читы? В точности такой же, как я в детстве читал... Здесь, Алька, много всего "в точности"...
- Но еще больше не так, да?
- Да...