Жанр: Электронное издание
Golvas25
...нки... считала, что ненормативная
лексика редкое явление. Мы так в молодости не говорили!
- Мы тоже. - Марина открыла дверь в учительскую, пропустила старую
учительницу. - Но время изменилось. А мы нет. Хотя так, наверное, о молодёжи
думает каждое предыдущее поколение.
Зазвенел звонок с урока. В учительскую стали заходить учителя. Вбежала
запыхавшаяся Лидия Петровна:
- Ой, вы видели?!
- Что?! - испугалась Светлана Евгеньевна.
- Над спортплощадкой птицы в шар собрались! Огромный, как аэростат! Потом
разлетелись. Но шар все видели, он больше трёх минут висел.
- Вороны?
- В том-то и дело, что птицы всех видов: воробьи, вороны, галки, ещё
какие-то пичуги, но больше всего воробьев. В общем, жуть как интересно! Новое
явление, учёным надо сообщить.
- Может, они от холода собрались? Морозы-то нынче довольно сильные
навалились, лютует зима.
- Всё равно это необычно. Мариш, ты уже решила насчёт Мурзиков?
- Не успела, на урок надо идти.
- Потом скажешь. Светлана Евгеньевна, вы очень клёво выглядите! - Лидия
Петровна убежала.
Марина и Светлана Евгеньевна переглянулись, Марина засмеялась:
- Вот вам и ответ. Если уж в речь учителя просачиваются жаргонизмы, то что
говорить о наших детях?
- И всё-таки это неправильно, - вздохнула старая учительница.
- Согласна, неправильно.
Зазвонил звонок на урок.
Учителя стали расходиться по классам. Пошла в свой класс и Марина,
продолжая размышлять над поднятой темой. Она понимала, что в России разговорный
язык формируется телевидением и Интернетом, что явно ведёт к упрощению и
"обрезанию" лексики. Не способствовали гармонизации языка и "реформы"
Министерства культуры, ослабляющие грамматические нормы языка и усиливающие
аналитизацию, то есть увеличивающие число предлогов. В речи людей, не только
журналистов и инженеров, но и политиков, членов правительства и простых граждан,
всё чаще встречались лишние предлоги, что тоже уродовало язык и вело к его
вырождению. Да и борьба с "лишними" буквами - ё, "и" краткое - делала своё дело.
Однако выхода из создавшегося положения Марина, преподающая английский язык и
знающая все его слабые стороны, не видела. Впрочем, её больше занимали
собственные переживания и личные проблемы.
Занятия закончились в два часа дня.
Марина забрала обрадованную её появлением Стешу, и они поехали домой; жили
Соколовы возле метро "Октябрьская" напротив Парка культуры. Всё время в пути за
ними сзади следовала серая иномарка "КИА Рио" с затемнёнными стёклами, но Марина
не обратила на неё никакого внимания. У дома иномарка отстала и затерялась в
потоке автомобилей, словно убедившись, что маршрут Марининой машины не
изменился.
Дочь увлечённо рассказывала маме о своих школьных делах, удивлялась
мальчишкам, увлечённым какими-то несерьёзными делами, делилась печалями,
осуждала или хвалила подружек, Марина слушала, поддакивала, возражала... и думала
о том, что ей очень не хочется ехать домой. Потому что там ей было неуютно. Да и
не ждал никто с распростёртыми объятиями.
Однако муж, к её удивлению, оказался дома.
Бриться он не любил, поэтому постоянно отращивал усы и бороду, но даже в
этом состоянии не ухаживал за порослью на лице и зарастал по самые глаза, до тех
пор, пока Марина не устраивала скандал и не заставляла его подравнивать бороду и
приводить себя в порядок. На пару дней. Потом всё начиналось сначала.
Муж находился дома, хотя должен был давно отправиться на работу. А ещё он
был пьян!
На кухне стояли две чашки, стаканчики, початая бутылка "Гжелки", в
тарелках лежали остатки салата, колбаса и валялись окурки.
- Явилась? - выговорил он, обдав жену запахом перегара. - Снова скажешь,
что ездила к папаше?
Марина поморщилась, отмечая полный кавардак в квартире (Вадим редко
предлагал свою помощь в уборке, а уж посуду вообще никогда за собой не мыл),
услышала слабый сладковатый запах духов, какими она не пользовалась, внимательно
посмотрела на мужа:
- К тебе кто-то приходил?
Глаза Вадима вильнули, в них на мгновение мелькнул шалый огонёк легкого
безумства.
- Да, Сашка заходил, а что? Ты, значит, можешь со своими хахалями
встречаться, а я нет?
Марина побледнела, подтолкнула дочь, не сводившую изумлённых глаз с отца,
к двери детской:
- Иди переодевайся. - Повернулась к мужу. - Ты понимаешь, что говоришь?!
- Понимаю! - заорал Вадим, брызгая слюной. - Сука, проститутка! Где была?!
Признавайся!
Он замахнулся и ударил бы, но потерял равновесие и чуть не упал.
- Я всё знаю! Валентина меня давно предупреждала, что у тебя есть
любовник! Увижу - убью!
Валентина была младшей сестрой Вадима и с самого момента замужества
невзлюбила Марину, пылая к ней странной ревностью.
- Где была?! Говори!
Марина брезгливо обошла стоящего в трусах и футболке мужа, закрылась в
ванной. В голове вертелась лишь одна мысль: неужели этого человека я когда-то
любила?
Он начал стучать в дверь, ругаться, пришлось выходить и урезонивать
захмелевшего Вадима, но он не успокаивался, и Марина поспешила к дочери,
выглядывающей из детской. Закрылась, пытаясь не слушать бред, доносившийся из-за
двери.
- Что с папой? - испуганно проговорила Стеша. - Он заболел?
Тогда Марина не выдержала и заплакала. Как сказал бы склонный к поэзии
отец: это был плач души, разбившейся о стену. Стеной же было всё, что
разъединяло её с мужем, в том числе ничем не обоснованная ревность. Марина вдруг
окончательно поняла, что они с Вадимом разные люди и что надо резко менять
жизнь. Семья не сложилась, несмотря на прожитые вместе десять лет, и даже дочь
не сблизила их настолько, чтобы можно было терпеть выходки мужа и дальше.
- Ты чего плачешь, мамочка? - прижалась к ней Стеша. - Папа обидел?
Марина улыбнулась сквозь слёзы, погладила дочь по волосам.
- Всё нормально, котёнок. Как говорит твой дедушка: жизнь, конечно, не
удалась, а в остальном всё нормально. Папа выпил лишнего, вот и буянит.
Протрезвеет и будет просить прощения.
Стеша серьёзно покачала головой:
- Не будет.
- Почему ты так думаешь?
- Он стал другим, как чужой всё равно. Раньше мы с ним гуляли в парке, а
теперь давно не гуляем, в кино не ходим. Не хочет даже послушать, что у нас в
школе.
Марина отодвинула дочь, разглядывая её лицо:
- Ты у меня совсем почти взрослая, всё понимаешь. Может быть, всё ещё
образуется, изменится к лучшему?
- Не оставляй меня больше одну с папой, ладно? Он ругается, что я ему
надоедаю... в туалете запер... я там плакала...
- Когда?!
- Вчера вечером. Запер и свет выключил.
Марина потемнела, встала:
- Побудь здесь, займись домашним заданием, я сейчас приду.
Муж отшатнулся от двери, увидев, с каким выражением лица вышла жена.
- Это правда?!
- Т-ты о чём?
- Это правда, что ты запирал Стешу в туалете?!
Он отступил.
- Она не слушалась... ну и что?! Она совсем от рук отбилась! Ты её жалеешь,
не наказываешь, из неё такая же стерва вырастет!
Марина едва сдержалась, чтобы не дать Вадиму пощёчину.
- Выбирай выражения! Если ещё раз сделаешь нечто подобное...
- То что? Ты милицию вызовешь? - Муж ухмыльнулся. - Или своего хахаля?
- Я уйду!
- Ах, даже так? - Вадим шутливо развёл руками, поклонился, чуть не упал. -
Скатертью дорога!
В сумочке Марины зазвонил сотовый телефон. Марина взяла трубку:
- Слушаю.
- Добрый день, - раздался в трубке уверенный мужской голос. - Марина?
- Да. А вы... - Марина вдруг узнала этот голос, и у неё перехватило дыхание.
- Максим?
- Он самый. Как поживаете?
- Извините... - Она еле справилась с волнением. - Перезвоните попозже,
пожалуйста.
- У вас что-то случилось?
- Нет-нет, ничего... всё нормально... просто я тороплюсь.
- Хорошо, позвоню вечером. Но если требуется помощь...
- Нет-нет, не надо, всё хорошо.
- До вечера.
В трубке зазвенели птичьи трели отбоя.
- Кто звонил? - осведомился Вадим почти трезвым голосом.
Марина не ответила, вернулась в детскую, закрыла за собой дверь. Сердце
колотилось, щёки пылали, грудь вздымалась. Что это со мной? - подумала она с
испугом. Потом заметила вопрошающий взгляд дочери и отбросила посторонние мысли.
Дочь вряд ли поняла бы её объяснения. Тем более что Марина сама себе ничего не
могла объяснить. Просто ей позвонил человек, которому она понравилась. Вот и
всё.
- Вот и всё, - повторила она вслух.
Стеша молча обняла мать.
* Напряг
Солнце сияло вовсю. На небе ни облачка. Снег искрился так, что было больно
глазам. Мороз щипал щёки, уши и нос. Но Арсений не замечал ничего. Он упоенно
работал палками и шёл по лыжне, проложенной вдоль улицы, с максимально возможной
скоростью. Под взглядами соседей, а главное - под взглядами девчонок, живущих
неподалёку, которые учились с ним в одном классе. Впрочем, о них он думал мало,
перед глазами стояла та, которая казалась единственной и училась в параллельном
шестом "Б". И хотя она в данный момент его не видела, чувствовать себя
спортсменом-лыжником, сильным и ловким, было весьма приятно.
Вот и околица той части Родомля, которая мало чем отличалась от деревни.
Контора "Заготскот", рядом продуктовый магазинчик. Слева - молодой хвойный
лесок, известный жителям посёлка под названием сосонник, а за ним -
противотанковый ров времен Великой Отечественной войны, широкий и глубокий.
Прошло уже восемнадцать лет с тех пор, как родина отгуляла победу над фашистами,
но ров всё ещё оставался таким же непреодолимым, каким его вырыли защитники
Родомля, и продолжал напоминать о военных временах. Арсений с малолетства любил
кататься на лыжах с его крутых склонов, один или с друзьями, а в тринадцать лет
уже прыгал с естественных трамплинов и съезжал вниз так, что дух захватывало и
сердце омывалось удивительной радостной силой и хотелось мчаться со склонов рва
ещё и ещё раз, чтобы когда-нибудь вдруг оторваться от снежных торосов и
взлететь...
Домой он обычно возвращался мокрым с головы до ног, усталым, но довольным,
с праздником в душе.
Этот праздник сопровождал его и дальше, особенно под Новый год, когда в
доме уже стояла наряжённая ёлка, - он, конечно же, принимал участие в её
украшении, вместе с мамой и сестрой, - и оставалось лишь дождаться боя курантов,
весёлых криков близких, покричать вместе с ними "ура!", а потом сорвать с ёлки
самую вкусную конфету...
Господи, как давно это было! Зима детства - где ты? Почему память
возвращается к тебе снова и снова, отзываясь в сердце сладкой болью навсегда
утраченного?...
Арсений Васильевич грустно улыбнулся, вспомнив, как часто возвращался из
школы, будучи уже постарше, в девятом и десятом классах, с небольшим школьным
телескопом системы Максутова {рефлектор-рефрактор}, чтобы до глубокой ночи
смотреть на звёзды. Зимой делать это было намного удобней, ночь опускалась на
посёлок рано, небо превращалось в чёрную бездну, и звёзды казались особенно
яркими и чёткими. Руки и ноги мёрзли нещадно, холод пронизывал до костей, глаз
едва не примерзал к окуляру телескопа, но Арсений смотрел и смотрел в небо,
заворожённый красотой звёздного узора. Он видел Венеру и Марс - как планеты, а
не как звёзды, любовался кольцом Сатурна - тоненькой стрелочкой, пересекающей
его диск, считал спутники Юпитера - иногда удавалось увидеть полдюжины, и часами
следил за проплывающей в небе Луной, испещрённой узором кратеров и синими тенями
низменностей и морей...
В дверь постучали.
Арсений Васильевич очнулся от воспоминаний, погладил ноющее плечо: утром
он оступился на лестнице, сильно ударился плечом о перила и едва не сломал руку.
Мало того, машина не завелась - мороз был лютый, градусов за тридцать, и ему
пришлось идти на работу пешком. По пути он поскользнулся, шагнул с тротуара на
проезжую часть улицы, и его едва не сбила машина. Не к добру это, покачал он
головой, ох не к добру!
- Войдите.
Вошёл Толя Юревич с развёрнутым листом ватмана:
- Я готов, Василич. Вот опытный образец. Давай посмотрим?
- Давай, - со вздохом согласился Гольцов.
Толя был человеком старой закалки и все свои разработки сначала вычерчивал
на ватмане, а уж потом переносил чертёж в память компьютера.
- Чего морщишься? Я могу и позже зайти.
- Нет, плечо выбил, болит.
- Здесь?
- Дома, когда выходил. Потом машина не завелась, на улице чуть не убился...
- Чёрная полоса началась, - кивнул Анатолий. - Поосторожней ходи. Кстати,
я сегодня видел любопытную картину: сидят двое в вазовской "семидесятке",
включили музыку во всю ивановскую, и для того, чтобы слышать друг друга, они
орали громче, чем музыка.
Арсений Васильевич улыбнулся:
- Идиотов можно встретить где угодно. Ладно, поехали.
Они склонились над чертежом, но обсудить идею не успели. Щёлкнул интерком
и голосом директора предложил заведующему лабораторией подняться на второй этаж
института, где располагалась приёмная.
- Жди, - сказал Арсений Васильевич, чувствуя, как заныло сердце. -
Директор недоволен темпами нашей работы, сейчас получу нагоняй.
- Не принимай близко к сердцу, - посоветовал Анатолий. - Мы не сачкуем, а
система должна работать как часы. Спешить и ошибаться в таких делах нельзя,
авиация этого не прощает.
- Сам знаю, - буркнул Арсений Васильевич, направляясь к двери.
Директор института Евгений Львович Назаров встретил его хмурым взглядом,
кивнул на стул:
- Садись.
Был директор тучен, лыс, косоглаз, круглолиц (Арсений Васильевич при
встречах с ним всегда вспоминал рассказ Джека Лондона "Луннолицый"), на
собеседника обычно не смотрел, но в сущности характер имел добрый и покладистый.
Однако сегодня он, судя по всему, был настроен на "разгон демонстрации и крутые
разборки".
- Когда сдашь тему? Почему не докладываешь, чем занимается лаборатория?
Заказчик требует ввести систему до конца года, а ты всё ещё возишься с
документацией! В чём дело?
Арсений Васильевич вспомнил слова Юревича о "чёрной полосе", невольно
усмехнулся. Анатолий был прав, у его начальника действительно началась полоса
невезения. Чего не было уже давно.
- Что ухмыляешься? - побагровел Евгений Львович. - Гением себя считаешь?
Держателем акций? А мы тут для тебя чиновники, мелкая сошка? Ничего не
соображаем? Я, между прочим, физтех заканчивал!
- Я знаю, - пробормотал Арсений Васильевич, озадаченный вспышкой
раздражения директора. - Никем я себя не считаю...
- Тогда почему народ на тебя жалуется?!
- Какой народ? - не понял Гольцов.
- Обыкновенный! В приёмную звонят, мне звонят, грубишь подчинённым,
заставляешь допоздна задерживаться, ни с чьим мнением не считаешься!
- Да кто это тебе... вам сказал?! - изумился Арсений Васильевич. - Никого я
не заставляю задерживаться, а если кто остаётся до вечера, это его личная
инициатива. Да и чужое мнение я всегда учитываю, никто не жаловался...
- Всё, иди работай, - внезапно остыл Евгений Львович. - Тему сдавай, чтоб
к понедельнику был готов принять комиссию. Получу ещё один сигнал о самодурстве
- поставлю вопрос об увольнении.
- Бред какой-то! - пожал плечами растерянный Арсений Васильевич. - Такого
ещё не было... до свидания...
- Будь здоров.
Арсений Васильевич поплёлся к себе в лабораторию, ломая голову над словами
директора "сигнал о самодурстве" и "народ на тебя жалуется". Свой "народ" он
знал хорошо, сотрудники его уважали и никогда не жаловались. Во всяком случае,
психологическая атмосфера в коллективе была спокойная, деловая. Однако не мог же
Назаров всё это выдумать? Значит, кто-то же всё-таки нажаловался на завлаба,
недовольный его руководством? Кто? Кому это понадобилось и для чего? Чтобы
занять его место?
- Бред! - вслух повторил он, не замечая недоумённо оглянувшихся на него
работников института.
В своём кабинете Арсений Васильевич выпил полграфина минералки и битый час
размышлял над причинами полученного выговора. Потом увлекся работой и забыл обо
всём. До вечера. В шесть лично проверил, кто остался на рабочем месте, твёрдо
выпроводил энтузиастов Сережу Сергиенко, Толю Юревича и Женю Шилова. Походил по
опустевшей лаборатории, разглядывая рабочие столы, компьютеры, экраны,
аппаратные стойки. Выключил забытый кем-то осциллограф. Показалось, кто-то
посмотрел на него из стены угрюмо и недовольно.
- Бред! - вздохнул Арсений Васильевич, решительно направляясь к выходу из
лаборатории.
Однако его бедствия этим днём ещё не закончились.
Во- первых, на улице к нему пристал какой-то мужик бомжеватого вида,
попросил пять рублей, а когда Гольцов дал ему монету, потребовал ещё пять и не
отставал, грозя всяческими карами, пока Арсений не дал ему ещё десять рублей.
Во- вторых, недалеко от дома его столкнула с тротуара в снег какая-то
веселящаяся шпана, связываться с которой не имело никакого смысла. Упал Арсений
Васильевич неудачно, на ушибленную руку, и чуть не взвыл от боли в плече,
отдавшейся в шее и в голове. Уж не перелом ли какой? -подумал он с испугом,
баюкая руку. Надо к врачу сходить...
К врачу, конечно, не пошёл. Боль отступила, сердце успокоилось. Мысли
вернулись к теме разговора с директором. Дома Арсений Васильевич переоделся не
спеша, потушил овощи, поужинал, сел перед телевизором, желая расслабиться и
отдохнуть, но в это время тренькнул входной звонок.
Он открыл дверь, впустил сына вместе с клубом морозного пара. Сын снял
шапку, куртку, повернулся, и Арсений Васильевич увидел у него под глазом свежий
синяк.
- А это что у тебя за украшение? Откуда бланш?
- Упал с кровати, - криво улыбнулся Кирилл, растирая нос и щёки. - Ух и
мороз! Налей чего-нибудь горяченького, папа, внутри всё заледенело. Пешком топал
от автобусной станции.
- Почему не подъехал на маршрутке?
- Денег нет.
Арсений Васильевич с немым изумлением уставился на сына:
- Я же тебе три дня назад деньги дал, на неделю вперёд.
Кирилл отвёл глаза:
- Я потерял...
Арсений Васильевич с трудом сдержался от ругательства, вздохнул,
сгорбился, теряя интерес к разговору, побрел на кухню, волоча ноги. Сын врал,
это было очевидно, но уличать его во лжи не хотелось. Вообще ничего не хотелось,
даже жить.
Зашипел чайник, нагреваясь.
В кухне появился Кирилл, робко приблизился к отцу:
- Прости, пап... я проиграл деньги... в казино... хотел выиграть...
Арсений Васильевич молчал.
- Понимаешь, не хочется всё время зависеть от тебя... вот я и решил...
Арсений Васильевич продолжал молчать, глядя в стол.
- Я больше не буду, честное слово!
Арсений Васильевич молчал.
- Я уже ищу работу, завтра собеседование... Ну, что ты молчишь?
- Хорошо, - тусклым голосом ответил Арсений Васильевич. Выключил чайник. -
Заварка на столе, вот сахар, пряники, сухари, пей.
Вышел из кухни. Голова была пустая как воздушный шар, появлявшиеся в ней
мысли быстро превращались в дымные струйки, растворялись в пустоте и исчезали,
не оставляя следа.
- Пап, я больше не буду тебя расстраивать, - пробубнил Кирилл, не решаясь
подойти ближе. - Вот увидишь!
Человек - то, что он делает, а не то, что он думает и о чём мечтает, -
вспомнил чьё-то высказывание Арсений Васильевич. Очнулся, посмотрел на сына, у
которого дрожали губы, и ему стало до острой тоски в сердце жаль Кирилла. В том,
что сын такой безвольный и неустроившийся в жизни, была большая доля вины и
Гольцова-старшего.
Арсений Васильевич шагнул к сыну, поймал его испуганно-вопрошающий взгляд,
обнял. Кирилл замер на мгновение и вдруг прижался к отцу изо всех сил, как это
бывало в далёком детстве, забормотал что-то.
- Помолчи, - оборвал его Арсений Васильевич. - Не надо много говорить. Я
тоже перед тобой виноват, не смог воспитать самого необходимого - ставить цель и
добиваться её. Ты всё ещё живёшь по детским меркам, пора становиться взрослым.
- Я понимаю...
- Молчи! Я тоже взрослел медленно. Моё детство по сути закончилось только
с рождением дочери, твоей сестры. Да и то я не уверен. Но я поставил цель и стал
самостоятельным уже в восемнадцать лет. Теперь твоя очередь.
- Я всё сделаю...
- Хочу верить. Всё, не будем больше об этом. Пошли пропустим по рюмочке
коньяку и посидим.
- Я не буду!
- Хорошо, будешь пить чай, - улыбнулся Арсений Васильевич.
Они сели за кухонный стол. Кирилл оживился, начал рассказывать, чем
занимается. Арсений Васильевич поделился своими заботами, и этот разговор был
настолько лёгок и приятен, что оба едва ли не впервые в жизни почувствовали себя
действительно б л и з к и м и людьми.
Телевизор смотрели вместе. Тоже впервые за последние несколько лет. Потом
Кирилл лег спать, а Арсений Васильевич ещё час задумчиво слонялся по квартире,
вспоминая свои прежние беседы с детьми и анализируя своё поведение. Вспомнились
походы с дедом в баню, зимой, которые маленькому Арсению не сильно-то и
нравились. Однако дед сумел-таки привить внуку любовь к чистоте, точнее, к о щ у
щ е н и ю оглушающе-радостной расслабленной чистоты тела, и зимние выходы в баню
помнились до сих пор, хотя прошло уже больше сорока лет.
Вспомнились и "вечерне-ночные дежурства" у тёти Ксени, родной сестры
бабушки. Тётя Ксеня боялась оставаться вечерами одна, когда её муж дядя Вася
уезжал на сутки на работу, и Арсений по три-четыре раза в зимние месяцы ночевал
у тётки, проводя время в приятной обстановке и с пользой для организма. Вопервых,
ему никто не мешал читать любимые книги. Во-вторых, тётя Ксеня всегда
угощала "охранника" чем-нибудь вкусненьким. Особенно Арсению нравились её
медовые пышки с холодным молоком и пряники с патокой или вареньем. Бывало, ему
доставались и самые настоящие шоколадные конфеты, хотя он с удовольствием
смаковал и обычный свекольный сахар, который надо было откусывать щипчиками от
целой сахарной горы...
Арсений Васильевич улыбнулся. В нынешние времена проблемы сладостей не
существовало, были бы только деньги, а конфеты можно купить любые, на любой вкус
и цвет. Хотя особой радости, такой, как в детстве Арсения, они уже современным
детям не доставляли. Разве что - деревенским детям, не избалованным "прелестями"
цивилизации, да и то вряд ли.
Я весь внутри русская деревня, любил говорить отец Арсения Васильевича. Он
тоже мог повторить эти слова, не кривя душой, и гордился тем, что родился в
русской деревне и сохранил её чистое природное отношение к жизни. Может быть,
поэтому память всё чаще возвращала его в детство, в те времена, когда мир
казался большим, добрым, прекрасным и таинственным...
Кто- то посмотрел на Арсения Васильевича -со всех сторон одновременно. Он
вздрогнул, очнулся. Включилась система "внепространственной" ориентации.
Ему предлагали р а б о т у.
"Не хочу!" - заявил он мрачно, ожидая обычной реакции Диспетчера, всегда
находившего аргументы в пользу необходимости р а б о т ы. Однако вместо этого
впервые за Арсения Васильевича взялась какая-то незнакомая с и л а, без лишних
слов и объяснений начавшая перестраивать психические структуры Гольцова, как это
делает программист, меняющий системные структуры компьютера.
Арсений Васильевич ощутил эту силу как входящий в голову узкий "лазерный"
луч-скальпель, который рассёк мозг на части и начал обрабатывать сначала
внутреннюю поверхность черепной коробки - эндокран, выжигая шлаки и неровности,
превращая ее в гладкую скользкую сферу. Затем луч превратился в "лазерную фрезу"
и обработал правое полушарие, отсекая какие-то "лишние" мозговые структуры,
меняя их местами, соединяя добавочными связями, и взялся за левое. У Арсения
Васильевича появилось ощущение, что меняется его генетический "файл",
превращавший его в личность. Дико зачесалась голова, вернее, мозг под черепной
коробкой. Начали путаться мысли. "Лазерный скальпель" явно пытался
воздействовать на те системы мозга, которые влияли на выбор цели и делали
человека независимым.
Процесс между тем начал нравиться и даже приносить удовольствие сродни
тому, какое доставляет человеку массаж головы.
"Нет!" - крикнул Арсений Васильевич внутрь себя. Напрягся, сооружая на
пути "лазерного луча" зеркальный щит. Произошло нечто вроде рикошета. "Луч"
отразился от щита, больно процарапал изнутри глазные яблоки, мигнул и погас.
Ощущение вторгшегося в мозг "хирургического инструмента" пропало. Но Арсений
Васильевич не остановился на достигнутом, усилием воли вошёл в знакомое
"состояние энергопотока" и помчался дальше, "вверх", в те пространства, где он
был корректором и вершителем судеб иных разумных существ.
На этот раз выход в з а п р е д е л ь е дался ему куда легче, чем раньше,
а главное - сознательно. Он "видел", куда идёт, что делает и каковы реалии этого
мира. Возникший было в голове голос Диспетчера Арсений Васильевич буквально
вышвырнул из сознания, послал за пределы своей сферы чувствования и физической
оболочки.
Мир Карипазима возник перед глазами глыбой мрака, пронизанной ручьями лавы
и украшенной разгорающимися и гаснущими вспышками пламени. Арсений Васильевич
развернул его в плоскость, в физически ощущаемый объект с текучими ландшафтами и
мерцающими формами движения материи. Поднялся повыше, медленно поплыл над ним
невидимым призраком, рассматривая возникающие внизу удивительные пейзажи,
насыщенные чужой жизнью.
Внезапно его заинтересовало появившееся на горизонте белое пятно, которое
он сначала принял за накрывшую часть суши пелену облаков. Арсений Васильевич
свернул к этой пелене, с недоумением отмечая её неизменность и мёртвое
спокойствие. Понимание пришло, когда он завис над этим районом и снизился на
десяток километров.
Перед ним действительно лежала пустынная местность белого цвета,
испещрённая тонким узором чёрных трещин, более тёмных понижений и
разнокалиберных кратеров. Это было место давней битвы тех сил, которые он
пытался сдерживать, помогая то одним, то другим, добиваясь непонятного ему
самому "равновесия". Битва произошла очень давно, судя по "запаху" уныния и
застарелой тоски, накрывшему пустыню. К тому же он не помнил, когда принимал
экстренные меры в отношении данного района Карипазима, но в этом районе до сих
пор ничего не росло, не двигалось и не возрождалось. На гигантской территории,
эквивалентной такому земному материку, как Африка, прочно поселилась с м е р т
ь!
В сознание прорвался тоненький плач - так сфера чувствования Арсения
Васильевича отреагировала на возни
...Поділитися у соцмережах
