Жанр: Электронное издание
Brayde16
...то такое?
- Да тут им ещё кое-кто интересовался. Спросили и ушли.
- Не знаете, кто такие?
- Не знаю. Назвались коллегами. Но на верующих не похожи.
- Наверное, это были коллеги по прежней работе Ведь Алексей Андреевич не всегда
верил в бога. Это на него так наука повлияла...
Глава 9. ПЕРВАЯ КРОВЬ
Направляясь в город Пушкин, где и случился ночной взрыв, по разному счёту то ли
шестой, то ли седьмой в "гладиаторской серии" (хотя авторство ещё предстояло уточнить),
Кондаков попытался вспомнить всё. что ему было известно об этом географическом пункте.
Однако, как он ни старался, а на память приходили только самые элементарные сведения,
почерпнутые ещё на школьной скамье.
До революции город носил название Царское Село, там проводила лето императорская
семейка, и учился в лицее поэт Пушкин, сказавший по этому поводу: "Отечество нам Царское
Село". Сюда была проведена первая в России железная дорога и устроен первый вокзал,
спешно переоборудованный из увеселительного заведения, что, естественно, отразилось на
названии ("вок", между нами говоря, это вокал, пение).
Потом Царское Село почему-то переименовали в Детское (хорошо ещё, что не в
Пролетарское), а в тридцать седьмом, когда по всей стране с помпой отмечали столетний
юбилей гибели поэта (ничего себе дата!), вообще нарекли город его именем. Пусть, дескать,
порадуется на том свете!
В период войны немцы якобы не оставили от Пушкина камня на камне, но все его главные
достопримечательности, включая какие-то загадочные Холодные бани, Египетские ворота и
Скрипучую беседку, счастливо уцелели и продолжали радовать глаз досужих экскурсантов.
На этом пока можно было поставить точку, хотя в ближайшее время Кондаков собирался
вплотную познакомиться как с самим городом, так и с его трёхвековой историей.
В электричке, переполненной до всех мыслимых и немыслимых пределов, только и
разговоров было, что о взрыве, хотя никто ничего толком не знал, грешили даже на
самолёт-истребитель, не дотянувший до ближайшего военного аэродрома.
Первое время Кондакову приходилось стоять, вжимаясь в своих столь же неудачливых
соседей всякий раз, когда по вагону пробирались торговцы газетами книгами, зонтиками,
косметикой, элитными семенами, пищевыми добавками, детской обувью, слесарными
наборами, закаточными машинками для домашнего консервирования и другими мелочными
товарами, без которых в дороге можно вполне обойтись.
Впрочем, так продолжалось недолго. Какой-то молодой человек, нетрезвый и, судя по
всему, в прошлом судимый, безошибочно признав в Кондакове "гражданина начальника",
уступил ему своё место, доказав тем самым, что тюремное воспитание во многих вопросах
превосходит светское.
Непосредственные соседи Кондакова по лавке то ли спали, то ли просто прикидывались
спящими, дабы избегнуть провокационных взоров пенсионеров и пенсионерок, оставшихся без
сидячего места. В общем-то, компания вокруг подобралась довольно подозрительная, и
Кондаков, опасаясь за сохранность табельного оружия, постоянно прижимал левый локоть к
боку.
Одна сердобольная старушка даже поинтересовалась, не страдает ли он параличом руки,
что послужило завязкой душевного разговора о неблагодарных детушках и чёрствых внуках.
Когда электричка прибыла наконец на станцию Детское Село (можно было только
восхищаться здоровым консерватизмом железнодорожного начальства, за шестьдесят с лишним
лет так и не удосужившегося сменить прежнее название), Кондакову показалось, что сойти
собираются сразу все пассажиры, причём в экстренном порядке.
Его придавили, затолкали, огрели углом чемодана по колену и ткнули плотницким
уровнем между лопаток. Ощущения были ещё похлеще тех, которые Кондаков испытал
недавно на пустынном берегу Невской губы.
Более или менее свободно он вздохнул лишь на перроне, хотя после неимоверной давки
лёгкие так и не расправились окончательно.
Ни сам вокзал, построенный в ублюдочном имперском стиле, ни декоративный бассейн
внутри него, ни даже бронзовый бюстик юного Пушкина не впечатлили Кондакова, явившегося
сюда в поисках буфета. Зато бокал прохладного нефильтрованного пива, к которому его с
некоторых пор приохотил Цимбаларь, оказался как нельзя кстати. Мир снова засиял своими
самыми яркими красками.
В возбуждённой уличной толпе всё время повторялись слова: "Персидский театр!
Персидский театр!" - и, расспросив коренных жителей о кратчайшей дороге, Кондаков
пешочком двинулся в нужном направлении, благо город Пушкин размерами по-прежнему
больше походил на село.
В конце Дворцовой улицы, которая вела в историческую часть города, Кондаков
наткнулся на оцепление, выставленное из сотрудников местной милиции.
Голодные, невыспавшиеся сержанты хмурились, но выли не прочь покурить и поболтать с
культурным человеком. От них Кондакову стало известно, что в два часа, когда над Пушкином
стояли серебристые сумерки белой ночи, взрыв разнёс ту часть Персидского театра, где раньше
находились сцена и оркестровая яма.
Сам театр, построенный ещё при Екатерине, стоял в ожидании капитального ремонта без
окон, дверей и крыши. Было просто непонятно, кому он мог помешать.
Потом заговорили о жертвах, и милиционеры почему-то тайком заулыбались. Оказалось,
что при взрыве пострадала любовная парочка, присмотревшая заброшенное здание для своих
сладострастных утех. Обоих с многочисленными ранами и ушибами увезли в больницу - его
без штанов, её в одном лифчике.
Досталось и сторожу парка, скорее всего, подглядывавшему за любовниками. Обломком
капители ему ушибло заднее место, и врачи подозревали множественный перелом костей таза.
Но хоть за сторожа-то было не стыдно: человек оказался в полном облачении, только, говорят, с
расстёгнутой ширинкой.
От взрыва театр и окружающие его постройки вспыхнули, и огонь до самого утра тушили
сразу шесть пожарных расчётов. Пришлось даже вызывать помощь из Павловска. Сейчас на
месте происшествия остались лишь груды дымящихся кирпичей.
- Ну и дела! - сочувственно вздохнул Кондаков - Наверное, всё ваше начальство сюда
слетелось?
- И не говорите. - Милиционеры тоже вздыхали, но по-другому, как бы прощаясь с
прежней развесёлой курортной житухой. - Все здесь! И начальник управления, и прокурор, и
собственная безопасность. Сейчас будут крайних искать... Злодеев ведь ещё задержать надо, а
мы, горемычные, тут как тут. С нас и спросят! Ещё хорошо, если одними выговорами
отделаемся. А то и в пособничестве террористам могут обвинить.
- Но вы ведь говорили, что самого театра по сути и не было, торчала только коробка без
крыши. Ни электричества, ни газа. Что же там могло взорваться? - поинтересовался Кондаков.
- Чёрт его знает! Слух есть, что террористы на каком-то секретном заводе лучи смерти
украли. Куда этот луч попадёт, всё в динамит превращается, даже живые люди.
- Зачем же лучи смерти направлять на развалины? - не унимался Кондаков.. - Ведь
можно было уничтожить вокзал или здание городской администрации. Хлопоты те же, а эффект
совсем другой.
- А вдруг промахнулись? - предположил кто-то из милиционеров. - Или в театре
находился склад террористов. Вот взрывчатка и сдетонировала, когда парень на девке
подпрыгивал. Сейчас молодёжь горячая пошла, спасу нет. Кока-колы напьются, "сникерсов"
нажрутся и так дают, что аж земля трясётся.
- Хорошо ещё, что никого осколками не задело, - сказал Кондаков. - Ведь при таких
взрывах что только не летит. И гвозди, и гайки, и шарики от подшипников.
- Осколков как раз и не было, - сообщил другой милиционер, стоявший с самого
края. - Кирпичи летели, это было. А металлических осколков никто так и не нашёл. Ни
эксперты-криминалисты, ни сапёры.
- Пострадавших ещё не допрашивали? - как бы между делом поинтересовался
Кондаков.
- Поговаривают, в коме они. Девка без зубов осталась, а парень сами знаете без чего.
Сторожа в Петербург повезли, в военный госпиталь. Наши хирурги кроме грыжи и аппендицита
ничего оперировать не умеют. Даже обыкновенный геморрой отказываются лечить. -
Милиционер почему-то потрогал себя ниже спины.
Тем временем "Мерседесы" со служебными номерами, фургончики
экспресс-лабораторий, автобусы со спецназовцами и машины телехроники начали покидать
место происшествия. Над остатками театра уже и дымок не вился, но оцепление всё ещё не
снимали, собираясь, по-видимому, преподать местной милиции суровый урок дисциплины.
Убедившись, что здесь ему делать больше нечего, Кондаков решил попытать счастья в
больнице, куда были доставлены пушкинские Ромео и Джульетта, по воле трагического случая
ставшие вдруг героями дня, а вернее, ночи.
Кто-нибудь другой, тот же Цимбаларь, например, начал бы искать подходы как минимум
к главному врачу и, потеряв драгоценное время, скорее всего, остался бы с носом, но Кондаков
предпочитал действовать в соответствии с армейской мудростью: больше всех знает не генерал,
а старшина. Инкогнито проникнув на территорию лечебного учреждения, он подкараулил
нянечку, выносившую со служебного хода ведро кухонных отходов. В другой ситуации
Кондаков, возможно, взгрел бы её за хищение государственной собственности, но на сей раз
прикинулся добрячком и даже помог дотащить ведро до сарайчика, где содержались два
упитанных кабанчика.
Естественно, что по пути и во время кормления скотины они говорили главным образом о
взрыве.
По словам нянечки, парень и девушка, к которым уже вернулось сознание, находились в
отдельных боксах под присмотром лучшего медперсонала. Даже постельное бельё им было
выделено из особых запасов старшей сестры хирургического отделения.
Парень, у которого действительно пострадало мужское достоинство, в момент взрыва
прикушенное подругой, находился как бы в прострации. Зато девушка, живучая, как и все
представительницы слабого пола, уже принимала пищу ("в театре, мерзавка, не накушалась!")
и постоянно твердила о каких-то призраках, появившихся за несколько мгновений до взрыва.
- Представляете! - восклицала нянечка, скармливая кабанчикам очередную буханку
пшеничного хлеба. - Балерины танцевали! И прыгали, и вертелись, и ноги задирали! Это в два
часа ночи, в самом гиблом месте! А потом вдруг все огнём стали... Ужас какой! Неужто конец
света приближается?
- Действительно, ужас, - согласился Кондаков, почёсывая кабанчика Гошу за ухом. -
Когда в этом театре последний спектакль играли?
- Ещё до войны, говорят. На пушкинский юбилей. А при немцах там конюшня была. И
оружейная мастерская. Вполне могли бомбу или снаряд при отступлении зарыть.
- Не исключено. - Кондаков спрятал руки за спину. - Вы свиньям побольше грубой
пищи давайте, чтобы они сверх меры не жирели. Сейчас в цене не сало, а бекон.
- Знаю, милок, - ответила няня. - Да только не жрут эти ироды грубую пищу.
Сызмальства к белым булкам и гречневой каше привыкли...
Спустя ещё пару часов Кондаков разузнал всё, что его интересовало. Пора было
возвращаться в Санкт-Петербург и там опять идти на поклон к старым знакомым, нашедшим
приют под крышей ФСБ, и через них выяснять некоторые специфические детали, не
предназначенные для широкой публики.
На полдороге к вокзалу хрупкая девушка обратилась к нему за помощью. Сама она якобы
не могла перенести детскую коляску через высокий бордюр. Дело было, что называется, святое,
но не успел Кондаков толком взяться за прихотливо изогнутую ручку этой самой коляски, как
неизвестно откуда взявшиеся молодые люди защёлкнули на его запястьях наручники.
Затем Кондакова грубо прихватили с двух сторон за бока и обшарили с ног до головы.
Девушка, даже не удосужившаяся сказать "спасибо", выхватила из коляски видеокамеру и
принялась снимать сцену задержания, ради удачного ракурса то приседая на корточки, то
отбегая в сторону.
- Ого, волына! - воскликнул один из неизвестных, опуская изъятый у Кондакова
пистолет в прозрачный пластиковый пакет.
При виде этих стандартных следственных действий от души Кондакова немного отлегло
- слава богу, на него наехали не преступники, а свои же братки-опера.
- Вы не очень-то напрягайтесь, - покровительственно улыбаясь, посоветовал
Кондаков. - Премиальных, за такие подвиги не выпишут, а вот неприятности могут
случиться... Советую ознакомиться с моим удостоверением. Здесь оно, в верхнем кармане
пиджака.
- Не знаю, что ты имел в виду, - сказал старший из оперов, выворачивая означенный
карман чуть ли не наизнанку. - Тут, похоже, даже вошь не ночевала.
Конечно, это был удар - пусть не смертельный, но довольно чувствительный. Отныне
каждое его слово будут ставить под сомнение, а в каждом поступке искать вполне
определённую подоплёку. Повезло, называется... На краткий миг утратив самообладание,
Кондаков взорвался:
- Да кто вы хоть такие? Разве предъявлять при задержании документы уже не
обязательно?
- Особо опасным преступникам уже не обязательно, - критически осматривая
Кондакова, пояснил старший опер. - Мы тебя вообще могли на месте пристрелить и остаться
чистыми перед законом.
- Кто это, интересно, признал меня особо опасным преступником? Не вы ли сами?
- Не важно. Сведения у нас самые точные. Законопослушные граждане с собой такие
штучки не носят. - Он приподнял пакет с пистолетом повыше.
- Как штатный оперативный сотрудник имею полное право носить при себе табельное
оружие, - огрызнулся Кондаков. - Свяжитесь с капитаном Цимбаларем, номер которого
имеется в памяти моего сотового телефона. Он вам всё подробно разъяснит.
- Рады бы связаться, да только где этот телефон? - заулыбались опера. - Может, в
воротнике зашит, как у Джеймса Бонда? Ты нам, батя, уши не шлифуй. Видели мы фуфломётов
и мудрее тебя.
Скованными руками Кондаков похлопал себя по правому карману пиджака, где для
мобильника имелось особое отделение, и убедился, что там пусто. А он-то ещё удивлялся,
почему за целый день ни Цимбаларь, ни Людочка так и не справились о его здоровье!
Ситуация продолжала ухудшаться и, как говорится, пахла уже не керосином, а парашей.
За себя Кондаков не боялся, но под угрозой могла оказаться вся операция. Приходилось
предъявлять козыри, предназначавшиеся для совсем другой игры.
- Моя фамилия Кондаков. Звание подполковник, - гордо сообщил он. - Мою личность
может подтвердить заместитель начальника шестого отдела Главного управления ФСБ по
городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области полковник Поспелов.
- А с папой римским ты случайно не знаком? - с лукавой улыбочкой осведомился опер.
- Встречались однажды, - кивнул Кондаков, что, кстати говоря, было истинной
правдой. - Хотя и давно, когда он являлся обыкновенным краковским архиепископом.
- Тогда всё ясно, - сказал опер. - Выходит, нас не обманули, предупреждая, что ты
склонен к мистификации и шарлатанству. Но с нами этот номер не пройдёт, предупреждаю
заранее... Полезай в машину!
К ним уже подкатила видавшая виды "Волга", имевшая на бампере общегражданский
номер Ленинградской области (на такие детали Кондаков всегда обращал внимание), и опера
дружно приняли позы цирковых служителей, собирающихся загнать в клетку разъярённого
тигра.
- Только без рук! - предупредил Кондаков. - Я сам сяду.
Но ему, конечно же, не поверили и стали запихивать на заднее сиденье, хотя в этом не
было никакой необходимости. В азарте борьбы кто-то из оперов так нажал Кондакову на
голову, что едва не свернул ему шею. В салоне машины его плотно стиснули с двух сторон,
напомнив тем самым о недавней давке в электричке.
Наконец-то Кондакова осенило - вот где, оказывается, очистили его карманы!
Чтобы маршрут следования остался для задержанного тайной, на самые глаза ему
надвинули чужую, пахнувшую дешёвым одеколоном шляпу. Впрочем, ориентироваться в
пространстве сие обстоятельство Кондакову ничуть не мешало - соответствующий опыт,
слава богу, имелся. Прежде его похищали - и на машинах, и на мотоциклах, и на катерах, и
даже на верблюдах. А кроме того, город Пушкин это вам не предгорья Гиндукуша и не пустыня
Намиб. Тут дорогу назад и слепой найдёт.
Сначала "Волга" развернулась и проехала в обратном направлении примерно с километр
(расстояние легко было считать по собственному пульсу, соотнося его с дозволенной в городе
скоростью), потом повернула налево, немного постояла перед светофором (где-то рядом
стучали отбойные молотки) и рванула дальше, на дистанции в четыре километра
последовательно совершив один правый и два левых поворота.
Не вызывало сомнения, что они по-прежнему находятся в черте города. Это подтверждали
еле слышные гудки электричек и отзвуки классических мелодий, доносившиеся из
Александровского парка. Окажись сейчас в распоряжении Кондакова карта, пропечатанная в
путеводителе, и он безошибочно указал бы весь путь следования.
Между тем "Волга" остановилась. Его под руки вывели из салона и, не давая поправить
шляпу, втолкнули в какое-то помещение, отвратно пахнущее так называемым казённым домом,
то есть смесью ароматов хлорки, бумажной пыли, сигаретного дыма и мышей, усадили на
жёсткую скамью с низкой спинкой, а затем где-то совсем рядом лязгнул металлический засов,
словно бы салютуя этим звуком долгожданному гостю.
Здесь Кондаков резким движением головы сбросил шляпу, и ему никто не помешал -
значит, прибыли на место назначения.
В нескольких метрах от лавки находилась решётка, составлявшая как бы переднюю
стенку загончика, в просторечье именуемого "зверинцем" или "обезьянником", а в глубине
помещения мелькал милиционер в форме, которого всё время куда-то вызывали, то
телефонными звонками, то окриками.
Слева от Кондакова сидел мужчина с накануне разбитой и уже начавшей подживать
физиономией (сейчас его одновременно мучили и укоры совести, и похмелье), а справа -
девица с бессмысленным взором, вдобавок ещё постоянно икавшая.
Людей, доставивших сюда Кондакова, видно не было - то ли они ушли докладывать
руководству об успешно проведённой операции, то ли звонили куда-то, наводя справки о
задержанном.
Просидев без дела минут тридцать, Кондаков обратился к милиционеру, в очередной раз
вернувшемуся на своё место:
- Да вы хоть наручники с меня снимите! Куда я отсюда сбегу?
- До особого распоряжения не велено, - ответил милиционер. - Кто надевал, тот и
снимет.
- А когда меня на допрос вызовут?
- Завтра, завтра... Скоро пойдёшь в камеру, отдохнёшь спокойно. Утром всё
выяснится. - Милиционер вновь устремился на чей-то начальственный зов.
Предложение, можно сказать, было заманчивое, отдохнуть не помешало бы, но проблема
состояла в том, что Кондаков не собирался оставаться здесь ни до завтра, ни до послезавтра, ни
даже до вечера. Его ущемлённая профессиональная гордость требовала сатисфакции, причём
немедленной. Сейчас ветеран чувствовал себя так, словно за плечами было не шестьдесят, а
самое большее сорок лет и от его решительных действий вновь зависела судьба революции -
то ли ангольской, то ли афганской, то ли перуанской.
Кондаков бесцеремонно залез в причёску девицы, неподвижной, словно кукла, отыскал
там заколку и, держа её в зубах, легко открыл наручники.
- Урок первый, - сказал он, обращаясь не столько к соседям по камере, сколько к
мышам и тараканам, забившимся в щели. - Наручники следует накладывать исключительно на
вывернутые за спину верхние конечности.
Затем Кондаков хорошенько встряхнул девицу и тоном, не допускающим возражений,
приказал: "Кричи!"
Не меняя выражения лица, она жутко и пронзительно завыла, словно волчица, угодившая
в капкан. Когда в дальнем конце коридора послышались быстрые шаги возвращающегося
милиционера, Кондаков взвалил воющую девицу на побитого мужика и вместе с ним рухнул на
дощатый пол, повидавший на своём веку не меньше горя, чем знаменитая Стена Плача.
Милиционеру, отвечавшему здесь не только за каждую бумажку и каждый предмет, но и
за арестованных, открылось душераздирающее зрелище: сцепившиеся между собой
человеческие тела отдалённо напоминали трёхглавое и шестиногое чудовище, кроме всего
прочего, обладающее женским естеством (юбка на девице задралась, а трусы в её гардеробе
отродясь не водились).
Выражая своё крайнее неудовольствие словами, не предусмотренными уставом,
милиционер выхватил резиновую дубинку и смело вступил на территорию взбунтовавшегося
"зверинца". Первый удар, естественно, он нанёс по наиболее привлекательной цели - голой
женской заднице, вследствие чего волчий вой сразу сменился поросячьим визгом. Трёхглавое
чудовище распалось, чего, собственно говоря, и добивался добросовестный милиционер.
Всё дальнейшее случилось для него быстро, словно в страшной сказке, когда
согрешивший человек проваливается в преисподнюю. Неведомая сила подхватила
милиционера, и прямо перед его глазами последовательно промелькнули стена, потолок,
решётка, а затем пол с размаха ударил в лицо...
Заковывая пушкинского стража порядка в наручники, ещё недавно находившиеся на нём
самом, Кондаков наставительно произнёс:
- Урок второй. Никогда не входи один в помещение, где находятся задержанные.
Девица, почёсывая ушибленный зад, но не спеша поправлять юбку, воскликнула:
- Любимый, возьми меня с собой!
- За любимого спасибо, - ответил Кондаков деловитым тоном. - Но взять с собой,
извини, не могу. Это будет уже совсем другая статья: организация массового побега.
Тревожная весть поступила Цимбаларю ещё в ту пору, когда Кондаков, ничего не
ведавший о грозящих ему неприятностях, вольной пташкой порхал по улицам и бульварам
города Пушкина.
На всякий случай убедившись, что мобильник коллеги действительно не отвечает,
Цимбаларь, не раздумывая, устремился к нему на выручку. Дабы не прослыть паникёром, он не
стал беспокоить остальных членов опергруппы - пусть, дескать, занимаются своим делом, а я
и сам справлюсь.
Независимо от Цимбаларя так же поступила и Людочка, получившая аналогичное
сообщение, а впоследствии и Ваня, в запале азартной игры проморгавший сигнал мобильника.
Что в первую очередь ассоциируется с бедой у современного человека? Правильно -
больница, милиция, морг.
Короче говоря, Цимбаларь, Людочка и Ваня, прибывшие в Пушкин на разных видах
транспорта и в разное время, под вечер, как сговорившись, собрались в кабинете начальника
местного отдела внутренних дел.
Сюда же были вызваны оперативники, участвовавшие в задержании Кондакова, и
доставлен милиционер, бдительно охранявший его в "зверинце". И если первые, понурив
головы, переминались у дверей, то второго со всеми мерами предосторожности пришлось
усадить в мягкое кресло.
- Ну, орлы-соколы, рассказывайте, как дело было? - голосом, не предвещавшим ничего
хорошего, осведомился начальник, которому была обещана хорошая головомойка аж из самой
Москвы.
- Обыкновенно... - начал старший из оперов. - Днём в дежурку поступило сообщение
о том, что в городе появился опасный преступник, возможно, причастный к взрыву в
Персидском театре. Звонивший назвал приметы преступника и предупредил, что тот, скорее
всего, вооружён... Я правильно говорю? - Он обратился к сослуживцам, не смевшим поднять
глаза.
- Так точно, - подтвердили они.
- Откуда поступил звонок? - поинтересовался начальник, при помощи спичек и скотча
сооружавший на столе миниатюрную виселицу.
- Из таксофона, установленного на вокзале...
- Так... Что было дальше?
- А дальше нами были предприняты розыскные мероприятия, спустя несколько часов
закончившиеся... - Опер хотел сказать: "успехом", но вовремя сдержался.
- Почему не поставили в известность меня?
- Вы же находились возле театра...
- Какая разница, где я находился! Да хоть на айсберге! - Начальник единым махом смёл
со стола своё хрупкое сооружение. - Пока я здесь командую, вы должны мне докладывать о
любом чрезвычайном происшествии! А задержание вооружённого преступника таковым как раз
и является! Понятно?
Опера молчали, сосредоточенно разглядывая прихотливо уложенные паркетные шашечки,
и начальник, выдержав паузу, уже несколько иным тоном продолжил:
- Почему не предприняли мер к немедленному установлению личности задержанного?
Бросили в кутузку, и всё на этом... Инструкцию забыли?
- Хотели утром заняться... Пускай, думали, в камере посидит.. Как-никак, а взят с
оружием, без документов.
- В том-то и соль! Сейчас преступники без документов не ходят. Только спроси -
любую индульгенцию тебе предъявят, вплоть до депутатского мандата.
- Не догадались...
- А объяснения его на вас не подействовали?
- Кто же урке поверит... Мы ведь не знали, что он порядочный.
- А куда подевалась ваша хвалёная интуиция?
- Подвела... Набегались с утра, перенервничали...
- Вы физическую силу применяли? - вдруг спросил Цимбаларь, до сих пор
преимущественно молчавший.
- В рамках закона... - буркнул старший из оперов.
- В рамках? - Цимбаларь привстал. - Значит, применяли-таки! Человеку за
шестьдесят, а вы, наверное, в бараний рог его скрутили! Подполковника! Почётного чекиста!
Ветерана внутренних дел и органов госбезопасности! Да вас за такие художества удавить мало!
Сходного мнения, по-видимому, придерживался и начальник, вновь приступивший к
возведению виселицы. Людочка, придерживая за рукав уже начавшего свирепеть Цимбаларя,
строгим тоном осведомилась:
- Где оружие, изъятое у задержанного?
Опера как по команде перевели взор на травмированного милиционера, и тот, всё ещё
дергаясь от пережитого ужаса, заплетающимся языком доложил:
- Нету оружия... Забрал он его... Как меня оглушил, так сразу из сейфа и забрал...
- Где же он нашёл ключи от сейфа? - поинтересовался начальник.
- У меня, - признался милиционер.
- А как он узнал, что пистолет находится в сейфе?
- Я сказал...
- Ну с тобой, Божко, всё ясно. - Вместо живого человека начальник повесил на
спичечную виселицу канцелярскую скрепку. - Пиши рапорт об увольнении, и чтоб завтра тут
даже духу твоего не было... А вы, орлы-соколы, готовьте подробные объяснительные. На
первый раз, возможно, ограничимся строгим предупреждением...
- Предупреждением! - воскликнул Цимбаларь. - Рано ещё о предупреждении
говорить. Человека-то нет! Куда он подевался? Говорите, сбежал, а где гарантия того, что его
не зашили в мешок и не сбро
...Закладка в соц.сетях
