Жанр: Электронное издание
voynov7
...еще
там был вопрос, с какой целью еду я в Соединенные Штаты. А я подумал и написал: "Джаст фор
фан". То есть, говоря по нашему, просто для удо-вольствия... И американские власти этим
ответом были, видимо, удовлетворены, потому что через пятнадцать минут мне была выдана виза
на четыре года, в течение которых я могу ездить хоть каждый день туда и обрат-но, если, конечно,
хватит денег. А их, понятно, не хватит, потому что деньги здесь так же, как и в Советском Союзе,
на дереве, к сожалению, не растут.
1984
Четвертая сторона
гуманизма
В арсенале советской пропаганды есть одна тема, которая постоянно повторяется, развивается и
никогда не стареет.
Возьмем, например, опять номер "Литературной газеты", на этот раз от 16 января 1985 года.
Можно было бы взять любой другой номер любой другой газеты, но "Литературка" все же
повыразительнее, ее как никак создают художники слова.
Ее и возьмем.
На первой странице изображены ордена Ленина и "Дружбы народов", которые газета получила за
большие заслуги в деле воспитания трудящихся, и силуэты Пушкина и Горького как духовных
отцов сегодняшних издателей газеты. Фотография: какой-то самодовольный кандидат в депутаты
встречается с осчастливленными им кандидатами в избиратели. Статьи под заголовками "Доверие
народа", "Служить Родине". В общем, номер как номер.
Открываю вторую страницу, и сразу в глаза бросается заголовок: "Лицо ненависти" - заметка под
рубрикой "Публицистический экран". Заметка посвящена последнему достижению советских
кинодокументалистов, которое называется "Заговор против страны Советов". Наз-вание хотя и
интригующее, но давно и сильно заезженное. Тема фильма, как я понял, тоже особой новизной не
отличается. Белогвардейцы, Антанта, фашистские полчища - все они пытались сокрушить
советскую власть, но не сокрушили. Но все-таки на что-то надеются. То, чего не добились штыки
Антанты и пули фашистских автома-тов, сегодняшние черные силы намерены достичь оружием
лжи, клеветы и воплями о правах человека. Заметка по объему небольшая, поэтому я не понял,
сумели ли авто-ры фильма отразить все коварные методы международного империализма, или
нет. Но зато так называемых диссидентов создатели фильма своим вниманием никак не обошли.
"Белогвардейские недобитки, - написано в заметке, - фашистские прихвостни, националисты - весь
этот антисоветский сброд... сегодня находит своих единомышленников в лице отщепенца
Щаранского, литературного власовца Солженицына..."
Для Сахарова у автора заметки эпитета уже не нашлось, и он называет его просто
правозащитником в кавычках. Вероятно, в фильме изображаются и другие зловещие персонажи, но
в заметку их имена не попали. Сказано только: "Экран беспощаден в срывании всяческих масок, и
мы видим, как из-под личины очередного "правоборца" или певца "капиталистического рая"
проглядывает одно лицо - лицо ненависти".
Я фильма не видел и не знаю, действительно ли ненависть так отчетливо написана на лицах
перечисленных персонажей, но готов поверить автору заметки на слово. У всех троих есть
достаточно оснований для ненависти.
К сожалению, ненависть действительно существует и влияет разрушительно на души людей и на
взаимоотношения между ними. Впрочем, ненависть ненависти рознь. Есть ненависть первичная,
ненависть насильника к своей жертве, а есть ненависть ответная - жертвы к насиль-нику.
Получается порочный круг. Насильник ненавидит жертву, жертва ненавидит насильника,
насильник ненавидит жертву еще больше, жертва еще больше ненавидит насильника. Ненависть -
чувство ужасное, но уберечься от него бывает очень и очень трудно.
Я лично тоже некоторых людей ненавижу. Например, создателей подобных фильмов и авторов
положительных рецензий на них.
А вот "Литературная газета" с ненавистью борется. И правильно. Она все-таки орган Союза
писателей, а писатели в России всегда проповедовали не ненависть, а добро. Впрочем,
"Литературка" от этой традиции не-сколько отступает. Она борется против ненависти, но
проповедует тоже ненависть. Вот даже без всякого пространственного промежутка, на этой же
самой второй странице помещена большая статья литературного кри-тика Ивана Козлова
"Незабываемое" с указанием темы в скобках: "Советская литература о последних рубежах войны".
В этой статье весьма и весьма длинный пассаж посвящен изображению писателями "святого", как
его называет автор, чувства ненависти. Ненависти во имя любви к человеку. Козлов утверждает,
что во время вой-ны советская литература воспитывала в солдатах чувство ненависти, но не к
немецкому народу, а к фашизму. Ну, это, правда, в начале войны было так. Потом настроения
переменились, а с ними и пропагандистские указания. Шолохов сочинил "Науку ненависти",
Эренбург написал "Убей немца". А Константин Симонов еще развил тему: "Сколько раз увидишь
его, столько раз его и убей", Но то была ужасная война, всеобщее озлобление, ненависть на
ненависть. Правда, и тогда находились люди, которые делали разницу между немцами и
фашистами. Но вот Козлов подкрепляет свою мысль цитатой из времени предвоенного: "О
ненависти во имя любви к человеку и человечеству как важнейшей составной части
социалистического гуманизма, - пишет Козлов, - хорошо и убе-дительно говорил на Первом
съезде писателей А. Сурков. И дальше следует цитата из сурковской речи: Вот она: "У нас по
праву входят в широкий поэтический обиход понятия Любовь, Радость, Гордость, составляющие
В ЧЕМ ПРОБЛЕМА?
КТО ВИНОВАТ? ЧТО ДЕЛАТЬ?
Проблема в кружках
Стояла длиннющая очередь за пивом, и я в нее сдуру стал. Прошел час, а путь до пивного ларька
сократился не больше, чем наполовину. Стою, раздираемый сомне-ниями. С одной стороны, черт
с ним, с этим пивом, с дру-гой стороны - час ведь уже отстоял, неужели зазря? Все же стал
склоняться к тому, чтобы уйти, но тут в очереди, вижу, бунт назревает. Точнее не бунт, а скажем
помягче, ропот. Заволновались мужики, да что это мы не движемся? Небось там какие-нибудь
нахалы без очереди лезут или по десять кружек берут или продавщица своим про-дает через
задние двери. Ропот распространился и, как по бикфордову шнуру, пошел от хвоста к голове.
Дошел, видимо, до самого ларька, да там затих, а потом от головы к хвосту пошло объяснение:
- Проблема в кружках, - услышал я впереди, то есть проблема в том, что народу много, а кружек
мало.
- Проблема в кружках, - передавали передние задним.- Проблема в кружках.
И все согласно закивали головами, все успокоились, что никто их не надувает, не лезет без
очереди, никому не выносят через задние двери, а проблема всего только в кружках. И так стояли
подобрев к передним и успоко-ившись. И я стоял. И часа через полтора достоялся. И хотя, не
будучи особым любителем пива, я его никогда не пил больше одной кружки, в этот раз взял две,
потому что как-то обидно было два с половиной часа стоять из-за одной.
Евреи виноваты
Начало 1953 года. Я служу солдатом в Польше. Учусь в школе авиамехаников. Обыкновенный
армейский распорядок: подъем, построение, уборная, построение, ут-ренняя поверка, завтрак ("С
места с песней шагом марш!"), восемь часов занятий (строевая подготовка, теория двигателя,
физкультура, топография, уставы, те-ория полета, политзанятия), обед, дневной сон, три часа
самоподготовки ("С места с песней шагом марш!"), ужин, сорок минут личного времени (написать
письмо, почистить пуговицы, подшить подворотничок), построе-ние, вечерняя прогулка ("С места
с песней шагом марш!"), пять минут личного времени (старшина коман-дует: "Покурить, постоять,
приготовиться к отбою... вррррразойдись!"), построение, вечерняя поверка, отбой.
Газеты-журналы читать некогда, но куда ни сунешься, везде космополиты: и воруют, и
спекулируют, и низкопоклонствуют перед заграницей, "а сало русское едят" ((Михалков).
Фельетон Василия Ардаматского "Пиня из Жмеринки", поэма Сергея Васильева "Кому на Руси
жить хорошо?" (ответ: евреям), И наконец, апогей кампании: "Убийцы в белых халатах", врачи,
которые по заданию еврейской буржуазно-националистической орга-низации "Джойнт" составили
террористический заговор, убили Жданова, Щербакова, собирались убить несколько маршалов и
генералиссимуса Сталина.
Я был далеко от Родины и не видел своими глазами, но узнал потом, что население было в
панике. Люди отказывались лечиться у врачей-евреев, выбрасывали прописанные ими лекарства,
русские ученики били своих ев-рейских одноклассников, сами евреи не только боялись (народного
гнева, но и стыдились своей принадлежности к этому зловредному племени. Много лет спустя мой
приятель рассказал мне об одном своем письме того времени. "Мне стыдно, что я - еврей", -
написал он своим родителям.
А у нас в военной школе все идет своим чередом. И вдруг на уроке по политической подготовке
встает курсант Васильев и, покраснев от напряжения, от сознания того, что хватит молчать,
спрашивает: "Товарищ старший лейтенант, а почему у нас, в Советском Союзе, евреев не
расстреливают?"
Произошло некоторое замешательство. Класс затаил дыхание. Старший лейтенант помолчал,
подумал, потом улыбнулся Васильеву:
- Я понимаю, чем вызвано ваше беспокойство, но вы вопрос ставите не совсем правильно.
Конечно, преступления некоторых людей еврейской национальности вы-рывают наше
возмущение, наш справедливый гнев, но все-таки мы должны помнить, что мы гуманисты, интеррационалисты,
и мы знаем, что евреи бывают всякие. Бывают плохие евреи, а бывают хорошие,
трудящиеся евреи.
- Вот, как, например, Фишман, - радостно подсказал Казимир Ермоленко.
- Вот как, например, Фишман, - охотно поддержал старший лейтенант и церемонно поклонился
сидевшему на задней парте смущенному Фишману.
Васильев покраснел еще больше, сжал кулаки и сказал решительно:
- Фишман не еврей.
Хотя у него не было никаких причин сомневаться в происхождении Фишмана, он знал, что Фишман,
при всех его недостатках, в общем-то свой парень. И Васильев готов был расстрелять всех
евреев, кроме одного - Фишмана.
Год 1979-й. В одной московской компании знакомлюсь с неким доктором-психиатром. Он говорит,
что только что прочел книгу писателя Ф. Это роман о том, как не-молодой еврей, отрешившись,
наконец, от своих былых коммунистических иллюзий, пришел к православию, кре-стился и много
размышляет об исторической вине евреев перед русским народом. Автор (сам, между прочим,
еврей) говорит, что стыдно даже сравнивать ручеек еврейской крови с рекой крови, пролитой
русскими.
Психиатру роман очень понравился.
- Чем же он вам мог понравиться? - спросил я, Ведь он же просто очень плохо написан. Он
скучный.
- А я, знаете, уже вышел из возраста, когда в книге ищут какого-нибудь острого сюжета или
стилистических тонкостей. Меня интересуют только мысли.
— И какие же мысли вы нашли в этом романе?
- Я нашел в нем одну главную мысль и очень правильную. Он убедительно показывает, что во
всем вино ваты евреи. И в первую очередь - Бланк. Вы знаете, что настоящая фамилия Ленина -
Бланк?
- Нет, - сказал я, - я знаю, что его настоящая фамилия Ульянов.
- Не Ульянов, а Бланк. Отец его матери был еврей Бланк.
- Хорошо, а кто был ваш дедушка по матери? Мне случайно повезло. Оказалось, что его дедушка
был татарин.
- Значит, и вы татарин?
- Нет, я русский.
На этом наш спор прекратился, потому что если уж человек дошел своим умом, что во всем
виноваты евреи его с этой точки никакими доводами не сдвинешь.
1981-й год, Германия. Женщина преклонного возрас-та, старая эмигрантка, пригласила меня к
себе. Постави-ла мне и мужу, немецкому бизнесмену, водку, сама пьет чай. Очень интересуется
тем, что происходит в России, и, в частности, национальным вопросом.
- Вот я тут со всеми спорю, со мной никто не согла-шается. Скажите вы, правда ведь никакого
украинского языка не существует, а есть всего лишь малороссийский диалект русского?
- Нет, - говорю я,-думаю, что это неправда. Если вы услышите украинскую речь, не зная ее, вы,
пожалуй, ничего не поймете. Это значит, что украинский язык все-таки есть.
Она промолчала, но вряд ли согласилась. Поговорили еще о чем-то.
- Скажите, - говорит она, - а почему среди диссидентов и среди советских правителей так много
нерусских?
- Вы хотите сказать, что среди них много евреев?
- Ну, да, - сказала она, слегка замявшись.
- Что касается диссидентов, - сказал я, - то среди них, евреи, конечно, попадаются. А вот среди
правителей... Скажите, вы думаете, Брежнев - еврей?
- А разве нет?
- Нет, Брежнев не еврей. И все остальные члены политбюро не евреи.
- Ну, как же, - говорит она и достает спрятанную за книгами советскую газету с портретами членов
Политбюро, брезгливо смотрит на них. - Разве они русские?
- Во всяком случае, не евреи. Но если вы хотите подробнее, давайте посмотрим. Брежнев -
русский, Андропов- русский, Гришин - русский, Громыко - русский, Кириленко - русский, Косыгин -
русский, Кунаев - казах, Пельше - латыш, Романов - русский, Суслов - русский, Тихонов -
украинец, Устинов - русский, Чер-ненко- русский, Щербицкий - украинец. Эти четырнад-цать
человек являются реальными руководителями советского государства. Из них десять русских, два
украинца, один казах и один латыш.
Старушка бережно сложила газету и опять спрятала ее за книги. Возражать мне она не стала, но
мнения своего, похоже, не изменила.
Лет примерно тридцать тому назад на известного советского поэта и антисемита Сергея
Смирнова, страдающего от большого физического недостатка и комплекса неполноценности, была
сочинена эпиграмма:
Поэт горбат,
Стихи его горбаты...
Кто виноват?
Евреи виноваты.
Покружись...
Однажды в половине одиннадцатого утра, идя по Ми-наевскому рынку с авоськой, я вдруг
услышал за спиной:
- Ну, что делать, что делать? - вопрошал какой-то человек возбужденно и страстно.
Услышав этот вопрос, который когда-то столь волновал российское общество, я тоже
разволновался.
"Надо же, - думал я, - сколько уже раз ставился этот вопрос. Чернышевский с его хрустальными
дворцами и снами Веры Павловны, Ленин с его наболевшими вопросами. И ведь кажется - все уже
сделано: дворцы построены, вопросы решены, что еще надо? А вопрос остался все тот же.
Я обернулся.
Прямо за мной вдоль рядов, ничего перед собою не видя, шли два страдающих и отрешенных от
мирской суеты алкаша.
Один из них, тот, что повыше, руками в нитяных перчатках обхватив голову так, словно у него
одновременно болели зубы, виски и уши с обеих сторон, повторял во-прос, на который не видел
ответа: "Что делать? Что делать?".
Тот, который пониже, такой же страдающий и небритый, трогал вопрошавшего за локоть и
уговаривал: - Ну, покружись, покружись! Через полчаса блокаду снимут, сразу две бутылки
возьмем.
И я подумал: "Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне
поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя - как
не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык
не был дан великому народу!"
И каким, действительно, словом, кроме "блокада", можно назвать это бедствие - ожидание
открытия винного отдела, который (почему?) открывается не в восемь, как все остальные отделы,
а в одиннадцать часов утра? И разве это не наболевший вопрос? И неужели сны Веры Павловны
кажутся вам действительно серьезнее?
А каким другим словом, кроме как "покружись", можно обозначить это томительное движение
вдоль прилавков и мимо, когда нельзя ни стоять, ни сидеть, ни разговаривать, ни думать о
постороннем, а только ждать, пережидать эти невыносимые и бесконечные последние полчаса.
О великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!
Единственно правильное
мировоззрение
Как-то еще в Москве я оказался в одной интеллигентной компании. Сидя на кухне, пили чай и, как
водится, обсуждали все или почти все местные и мировые пробле-мы и события. Говорили о
недавнем аресте двух диссидентов, об обыске у третьего, о повышении цен на золото (интересы
присутствующих оно никак не затрагивало), о пресс-конференции Рейгана, о последнем заявлении
Сахарова, о Северной Корее, о Южной Африке, уноси-лись в будущее, возвращались в прошлое,
стали обсуждать случившееся сто лет назад убийство народовольцами царя Александра Второго.
Одной из участниц разговора была экспансивная и храбрая молодая женщина. Она уже отсидела
срок за участие в каком-то самиздатском журнале, ее, кажется, собирались посадить и второй раз,
таскали в КГБ, допрашивали, она вела себя смело, дерзила следователю и не дала никаких
показаний.
Теперь о событии столетней давности она говорила так же возбужденно, как о вчерашнем допросе
в Лефортовской тюрьме.
- Ах, эти народовольцы! Ах, эта Перовская! Если бы я жила тогда, я бы задушила ее своими
руками.
- Вы на себя наговариваете, - сказал я. - Перовскую вы бы душить не стали.
Женщина возбудилась еще больше.
- Я? Ее? Эту сволочь? Которая царя-батюшку бомбой... Клянусь, задушила бы, не колеблясь.
- Да что вы! - сказал я. - Зачем же так горячиться? Вы себя плохо знаете. В то время вы не только
не стали бы душить Перовскую, а, наоборот, кидали бы вместе с ней в царя-батюшку бомбы.
Она ожидала любого возражения, но не такого.
- Я? В царя-батюшку? Бомбы? Да вы знаете, что я убежденная монархистка?
- Я вижу, что вы убежденная монархистка. Потому что сейчас модно быть убежденной
монархисткой. А тогда модно было кидать в царя-батюшку бомбы. А уж вы, с вашим характером,
непременно оказались бы среди бомбистов.
Я не знаю точно, какие идеи владели бы умом этой дамы в прошлом, но я догадываюсь.
В Москве и сейчас живет литератор, с которым мы дружили лет двадцать. Когда мы
познакомились, это был еще сравнительно молодой человек, очень пылкий, ро-мантичный и
убежденный в том, что у него есть глубокие убеждения. На самом деле, собственных убеждений у
не-го никогда не было, те убеждения, которые он считал своими, были добыты не из
непосредственного наблюде-ния над жизнью, а состояли из цитат основателей веро-учения,
одним из многочисленных последователей кото-рого он был. Мир для него был простым и легко
познаваемым, на любой сложный вопрос, задаваемый жизнью, всегда находился все
объясняющий ответ в виде подходящей цитаты.
Как легко догадаться, его непогрешимым вероучением, его единственно правильным
мировоззрением был марксизм, овладевший умами миллионов, но в то время уже начинавший
выходить из моды. К моменту нашего знакомства мой друг уже разочаровался в Сталине, и
"вернулся" к Ленину. Маленький портрет Ленина в рам-ке стоял у него на письменном столе, на
стене висел портрет Маяковского, а на подставке от цветов стоял большой бюст Гарибальди.
Мой друг считал меня циником, потому что я подтрунивал над его кумирами, мои язвительные
замечания о Ленине воспринимал как богохульство, я был непрогрес-сивным, отсталым, не мог
правильно оценить явления в их сложной взаимосвязи, потому что с трудами Ленина был знаком
лишь поверхностно. "Если бы ты читал Ленина,- назидательно говорил мне мой друг, - ты бы все
понял, потому что у Ленина есть ответы на все вопросы". Я не был антиленинцем, но не верил,
что один человек, пусть даже трижды гений, может ответить на все вопросы, волнующие людей
через десятилетия после его смерти.
Шли годы. Друг мои не стоял на месте, он развивался. Портрет Ленина однажды исчез, его место
заняла роза Люксембург. Рядом с Маяковским появился Бертольд Брехт. Потом, сменяя друг
друга, а иногда соседствуя во временных сочетаниях, появлялись портреты Хемингуэя, Фолкнера,
Че Гевары, Фиделя Кастро, Пас-тернака, Ахматовой, Солженицына. Недолго висел Сахаров.
Гарибальди продержался дольше других, может быть, потому, что бюсты менять дороже.
Однажды мы поссорились.
Появившись в доме моего друга несколько лет спустя, я увидел, что декорации резко
переменились. На стенах висели иконы, портреты Николая Второго, отца Павла Флоренского,
Иоанна Кронштадтского и других, известных и неизвестных мне лиц в рясах и монашеских
клобуках. Гарибальди, покрытого толстым слоем пыли, я заметил за шкафом.
Мы поговорили о том о сем и, когда я высказал по какому-то поводу свои отсталые взгляды, мой
друг снисходительно сказал мне, что я заблуждаюсь, и мои заблуждения объясняются тем, что я
не знаком с сочинени-ями отца Павла Флоренского, который по этому поводу говорил... И тут же
мне была приведена цитата, кото-рая должна была меня совершенно сразить. И я понял, что
годы, когда мы не виделись, не прошли для моего друга даром, он уже вполне овладел новым,
передовым и единственно правильным мировоззрением, и мне его опять не догнать.
Схема развития моего друга характерна для многих людей моего и нескольких предыдущих
поколений. Бывшие марксисты и атеисты теперь пришли кто к православию, кто к буддизму, кто к
сионизму, а кто к парапсихо-логии или бегу трусцой.
А когда-то это были романтически настроенные мальчики и девочки. С пылающим взором и
мозгами, забитыми цитатами из сочинений классиков единственно правильного мировоззрения. Я
лично их опасался гораздо больше, чем профессиональных чекистов или стукачей. Те по лени или
отсутствию разнарядки могли что-то про-пустить мимо ушей. А эти, преданные идеалам, с принципиальной
прямотой могли в лучшем случае обрушить на вас град цитат, а в худшем и вытащить
на собрании, не пожалев ни ближайшего друга, ни любимого учителя ни папу, ни маму. Теперь эти
бывшие мальчики и девочки в своих идеалах разочаровались. Некоторые из них отошли от активной
деятельности, сосредоточились на своей работе истину или не ищут или ищут, но не в
сочинениях своих прежних кумиров. И ведут себя тихо.
Но есть и другая категория. Те, которые быстро раскаялись и сами себя простили. И теперь
утверждают, что тогда все были такими, как они. А это неправда. Это даже клевета.
Конечно, мы все или большинство из нас, подверглись невиданной обработке. Идеология
вдалбливалась в нас с пеленок. Некоторые в нее поверили искренне. Другие относились, как к
религии, со смесью веры и сомнения: раз столь ученые люди (не нам чета) утверждают, что
марксизм непогрешим, так, может быть, им виднее. Боль-шинство молодых людей, если они не
росли в семьях ре-лигиозных сектантов, были пионерами и комсомольцами, потому что другого
пути не знали. Даже невступление в комсомол было уже вызовом всесильной власти (ведь кто не
с нами, тот против нас). Но, вступая в комсомол (а иногда даже и в партию), посещая собрания и
платя членские взносы, большинство все-таки сохранило способность к сомнениям. И инстинкт
совести не каждому позволял вытаскивать на собрании товарища, который шепотом рассказал
анекдот о Сталине или признался, что его отец погиб не на войне, а был расстрелян как враг
народа. Большинство, конечно, не возражало (воз-ражавших просто уничтожали), но
отмалчивалось и уклонялось. Многие люди совмещали искреннюю веру в марксизм-ленинизм с
вполне порядочным личным поведением.
Бывшие пламенные мальчики-девочки теперь иногда всерьез верят, что раньше все были такие,
потому что они не слышали никого, кроме себя. Некоторые из них, провозглашая теперь
антикоммунистические лозунги, опять кричат громче других, хотя именно им, хотя бы из чувства
вкуса, следовало бы помолчать.
Я знаю одну немолодую даму, которая, будучи девочкой, так оголтело боролась в своем высшем
учебном заведении с идеологической ересью, что даже парторги ее останавливали. В 53-м году
она обвинила свою подругу на комсомольском собрании, что та не плакала в день смерти
Сталина. И теперь, когда эта бывшая девочка пишет в эмигрантской печати: "мы, христиане", меня
это, право, коробит. Для меня понятие "христианин" всегда было связано с понятием "совестливый
человек", но далеко не каждого из наших новообращенцев можно отнести к этой категории людей.
Я вовсе не против того, чтобы люди меняли свои убеждения. Напротив, я совершенно согласен с
Львом Толстым, сказавшим однажды примерно так: "Говорят, стыдно менять свои убеждения. А я
говорю: стыдно их не менять".
Придерживаться убеждений, которые стали противоречить жизненному или историческому опыту,
глупо, а иногда и преступно. Впрочем, я лично (прошу простить за категоричность) никаким
убеждениям не доверяю, если они не сопровождаются сомнениями. И в то, что какое-либо учение
может быть приемлемо для всех, тоже не верю.
А вот мой бывший друг в это поверил. Перейдя из одной веры в другую, он убеждал что
изменился. На самом деле, каким он был, таким остался. Только выкинул из головы одни цитаты и
забил ее другими. Но остался та-ким же воинственным, как и раньше. И оперируя новыми (для
него) цитатами, намерен пользоваться ими не только для самоудовлетворения, не только для
того, чтобы идти самому к новой цели, но и для того, чтобы тащить к ней других.
Мой друг и его единомышленники повторяют давнишнюю выдумку, что Россия страна особенная,
опыт других народов ей никакие подходит, она должна идти своим пу-тем (как будто она им не
шла). Демократия создателей новых учений не устраивает. Демократические общества, говорят
они, разлагаются от излишних свобод, слабы, они слишком много внимания уделяют правам
человека и слишком мало его обязанностям, и руководят этими обществами фактически не
выдающиеся личности, а се-рое большинство. Демократии противопоставляется авторитаризм не
как компромиссная, а как наиболее разумная форма правления. Я многих сторонников авторитаризма
спрашивал, что это такое Мне говорят вполне невразумительно, что это власть авторитета,
то есть не-коей мудрой личности, которую все будут считать Авто-ритетом. Но если отбросить
испытанную веками практи-ку демократического избрания авторитетной личности путем всеобщих
и свободных выборов на ограниченное время и с ограниченными полномочиями, то каким иным
способом, кем и на какое время будет устанавливаться чей бы то ни было авторитет? Не будет ли
этот Автори-тет назначать на эту должность самого себя? И не прев-ратится ли общество опять
под мудрым водительством Авторитета в стадо оголтелых приверженцев с цитатами и
автоматами? И разве для сотен миллионов людей не был
...Закладка в соц.сетях
