Жанр: Электронное издание
voynov7
... то, что я вас увижу, а
вы будете
смотреть на меня бесплатно.
Дальше неравенство углубляется. Из полученных бумаг я узнаю, что зачислен в
список
участников круглого стола "Литература и искусство России XX века и российского
зарубежья". В
списке четыре группы имен: советские участники, участники-эмигранты (я среди
них), иностранные
ученые и почетные председатели в количестве шести человек. Почему именно они, я
не знаю. В
составе шестерки есть одно лицо, которое я весьма почитаю, другое, которое не
почитаю совсем,
третье, которого я не знаю, оставшихся трех уважаю, но не больше, чем многих
других.
Если бы кто-то поинтересовался моим мнением, я бы сказал: круглый стол потому и
круглый, что
за ним все равны, все одинаково почитаемы. Быть почитаемым ниже или даже выше
других я не
согласен.
Открытие Конгресса состоится в Колонном зале, или, как указано в скобках, но не
без намека - в
Дворянском собрании. Перед фамилиями некоторых участников Конгресса обозначены
их
дворянские титулы. Два Толстых своих титулов не указали, хотя могли бы. А вот
как остальные?
Простолюдины, что ли? Если так, то откуда взялись? Я вижу, многие люди, с тем же
усердием, с
каким раньше подбирали себе пролетарское прошлое, теперь бродят по архивным
дебрям в
поисках своих родословных дерев, а не найдя, рисуют их по воображению. По
воображению же
удлиняя корни и протягивая их поближе к Рюрику. По прочтении некоторых
теперешних изысканий,
мне уже порой кажется, что все российское население до нашествия большевиков
состояло
сплошь из родовитых дворян.
А на самом деле какие уж мы дворяне, если друг к Другу даже обращаться с
достаточным
почтением не Умеем! Никаких дворян у нас давно уже нет. А есть советские люди.
Которые то
крушат церкви, то расшибают лбы в молитвах, то делают партийную карьеру, то из
партии
картинно выходят и выходят из грязи в князи Понятие "дворянство" в нашем
представлении
связано не только с благородностью происхождения, но и с благородством души. А
некоторые
нынешние дворяне (те самые, с хорошими пролетарскими анкетами*)(* Например,
Сергей
Михалков) еще недавно вели себя так гнусно, что по достоинствам своим заслужили
место не в
Дворянском собрании, а на конюшне.
Поедем дальше. В полученных мною бумагах нашим конгрессменам обещана обширная
религиозная программа с богослужениями в храмах всех конфессий. В конкретном же
расписании
никаких синагог, мечетей, костелов, баптистских или буддистских молелен нет.
Зато основной, как
сказали бы некоторые, корневой, религией программа весьма и весьма насыщена. Или
даже
перенасыщена.
Вот как расписаны два дня накануне открытия Кон-гресса: "18 августа
(воскресенье). 8.00 -
Завтрак. 8.30 - Религиозная программа: Отъезд в Троице-Сергиевскую Лавру: в
программе
присутствие при богослужении в Успенском соборе, осмотр Московской Духовной
академии и
семинарии, церковно-археологического кабинета, просмотр церковных фильмов. 9.30
Присутствие
при богослужении в храмах: Патриарший Богоявленский собор, Троицкий собор
Данилова
монастыря, храм Воскресения Словущего в Брюсовском пер., Троицкий храм на
Ленинских горах,
Преображенский храм на Ордынке, Николо-Кузнецкий и Николо-Хамовнический храмы.
10.00
Посещение воздушного парада в Тушино..."
Не понимаю, что это значит. В течение одного часа махнуть за семьдесят
километров от Москвы,
отстоять службу в соборе, осмотреть два учебных и одно научное учреждения и
просмотреть
кинофильмы - неужто это возможно? Или, может, наших богомольных конгрессменов в
Загорск
будут доставлять на реактивных самолетах и там катапультировать? А затем бегом в
собор,
вприпрыжку по академии, галопом по семинарии, на повышенной скорости прокрутили
церковные
фильмы, и, быстрее звука, назад, в Москву. В Москве: за полчаса - шесть
богослужений и тоже
бегом, потому что ровно в десять нам уже в Тушине будут показывать мертвые петли
и затяжные
прыжки.
Ну ладно, может, со временем в программе второпях как-то кто-то что-то напутал.
Но все
остальное - смешение несовместимого до пошлости. Бесконечные богослужения (даже
для самого
набожного человека чересчур), цыганский хор, казачья поэзия (что это такое?),
показательные
выступления парадной казачьей полусотни, дворянское собрание, почти
переименованный
Ленинград, совсем переименованный театр имени Ленинского комсомола и сохранивший
свое
название теплоход "Михаил Шолохов" с немецким пивом опять же за американские
доллары. В
этой мешанине названий, символов ценностей, понятий и попыток не упустить
своего, мне
кажется, слишком много безвкусия и бесстыдства.
Я считаю, что Конгресс соотечественников - дело исключительно важное. И именно
поэтому
проводить его надо с умом и тактом. Программу его надо было сочинять не келейно,
а
посоветовавшись со всеми будущими участниками. Выяснить их пожелания, какое
именно
участие, в чем и в какой форме они хотят принять. Проявить по отношению к ним не
минимальную
вежливость, а максимальную. И не пытаться содрать с них доллары, которых у них
может не быть.
Я понимаю, что государство наше поиздержалось на том, что нас же давило. Ну,
если уж просить
деньги, так у каких-нибудь американских, японских, немецких финансовых воротил
или у
чеширского банка. Или опять же продать на валюту нефть, иконы, алмазы, золото,
икру,
Курильские острова. Но обирать эмигрантов и нехорошо и бессмысленно: много ли с
них
возьмешь?
Почти одновременно с приглашением дошло до меня интервью Михаила Толстого (от
7.7.91), где
он цитирует какое-то задевшее его замечание парижской газеты "Русская мысль" и
говорит, что
"как не доверяло российское зарубежье всем реформам, проводимым свыше в нашей
стране, так и
продолжает не доверять". Вот уж не понимаю, на чем строится такое обобщение. Помоему,
оно от
привычки мыслить объединяющими местоимениями "мы" и "они". На самом же деле
российское
зарубежье - это не страна, не народ, не класс, не партия, это люди, как правило,
ничем не
объединенные (только в некоторых случаях общими смутными воспоминаниями), люди
очень
разные: умные, глупые, хорошие и негодяи, недоверчивые и слишком доверчивые.
Если какой-то
Фома не верит в реформы, ну, и что с того? Проведите реформы и оставьте Фому в
дураках. Но
нет, от Фомы требуют, чтобы он обязательно поверил вперед.
В Советском Союзе в некоторых кругах я вижу сейчас большую нацеленность на
эмигрантов,
которых можно назвать денежными мешками. Им наибольшее внимание почтение и
соблазны
(вроде круиза на "Михаиле Шолохове"). Михаил Толстой в том же своем интервью
говорит об этих
людях: "Многие из них имеют высокий авторитет в мире бизнеса. Возможно, им
предоставят
двойное гражданство, чтобы они так же нормально чувствовали себя на родине
предков, как и в
той стране, где стали полноправными гражданами".
Значит, гражданство в первую очередь нужным людям? А ненужным как-нибудь попозже
или
вовсе не обязательно? Это меркантильное отношение к своим соотечественникам
многим, правда,
не нравится. И деловым людям тоже. Потому что деловые эти люди точно знают, что
не стоит
иметь дело с партнером, который, норовя у вас что-то урвать, сам при этом даже
на вежливое
слово скупится.
Деловые люди недоверчивы, но вовсе не в результате вредного влияния на них
"Русской мысли".
Они читают не "Русскую мысль", a "The Wall Street Journal" и "Financial Times".
И кроме того они
больше всего верят своим глазам. Они, конечно, могут приехать на Конгресс. Могут
потратить
триста долларов за то, чтобы посидеть между Львом Копелевым и Виктором
Тростниковым за
круглым столом, а вот насчет того, чтобы спустить три тысячи на речную прогулку
на "Михаиле
Шолохове", это уже как сказать. Деловые люди тем и отличаются от неделовых, что
они попусту
деньги и время не тратят. Поэтому на теплоходе роль делового человека скорее
всего будет
играть обыкновенный спекулянт и мошенник. Который, если вы ему для чего-то
нужны, купит вам
банку немецкого пива и всучит свою визитную карточку, где он будет обозначен,
как президент или
генеральный директор какой-нибудь мифической совместной корпорации по продаже
рогов и
копыт.
А истинно деловые, возможно, отстоят службу в соборе, полюбуются аллюром с
гиканьем
казачьей полусотни и посетят театр имени Ленинского комсомола, может, слезу
уронят, а может,
раздраженно махнут рукой и отправятся восвояси. Видя, что здесь все еще слишком
много гикают
и с большим перебором тратят время на всякие церемонии и ритуалы, а дела, в
которое можно
поверить, пока что нет.
Впрочем, за деловых людей отвечать не буду, а сам я на Конгресс не поеду. Я
поеду тогда, когда
меня пригласят заранее, приветливо и сердечно, с приложением достаточно
уважительных
прилагательных к моему имени-отчеству. Когда мне будет гарантирован почет не
больший, но и не
меньший, чем другим. Когда меня не будут считать дураком и вымогать деньги,
которые я никому
не задолжал. И вообще, когда на подобных конгрессах в своей стране я буду
хозяином, а не
гостем. Тем более, что вот уже год, как мне возвращено мое советское
гражданство, я его принял
и с того дня эмигрантом себя не считаю. Впрочем, в своем безусловном праве на
свое отечество я
не сомневался и до того.
Я заканчивал эту статью, когда дошли до меня публичные отклики критиков
Конгресса с другой
стороны. Эти критики выражаются словоблудно, но из блуда вычленяется очень
простая мысль,
что среди участников конгресса слишком много не русских, а русскоязычных, то
есть евреев. А из
русских все - сплошные непатриоты, то есть еврейским вопросом не озабоченные.
В газете "Литературная Россия" приводится список неприглашенных, озабоченных. На
что тот же
Михаил Толстой (в одном из следующих номеров "Литературной России" поспешно
возражает, что
приглашения им давно посланы. Среди перечисленных лиц и мюнхенский булочник, и
бывший
советский шпион (служил сначала в ГРУ потом в НТС), и участник Великой
Отечественной войны,
который доказал свою верность отечеству, сражаясь на русской земле, но в
немецком мундире.
Я должен сказать, что если скликать россиян со всего света, то в некоторых
случаях можно
подбирать и таких. Учитывая сложность обстановки, в какой им приходилось делать
свой жестокий
выбор между двумя тоталитарными монстрами и за давностью лет, я бы простил им их
заблуждения и даже некоторые (но не все) преступления. Но если они и сейчас
проповедуют
расистские бредни, - это значит, давний их выбор был совсем не случаен и их
покойный фюрер
Адольф ШикльРубер мог бы ими гордиться. Эти люди сеют ненависть, и в то же время
лицемерно
призывают к согласию, которое на самом деле невозможно. Ни с той, ни с другой
стороны. Лично я
ни с одним фашистом ни к какому согласию приходить не намерен. С такого рода
персонажами
порядочные люди любой национальности не участвуют в одних и тех же конгрессах,
не сидят за
общими столами и даже не здороваются. В лучшем случае им протягивают два пальца
и говорят:
"Эй, уважаемый!"
1991
Новые правила
при новых привычках
Советский Союз заканчивает свое существование, но советский человек будет жить
еще долго.
Приобретенные за семьдесят с лишним лет ухватки и привычки впитались в кровь
настолько, что
передаются по наследству и избавиться от них ближайшим поколениям можно будет
разве что с
помощью генной инженерии.
Когда я оформлял во Франкфурте свой билет до Москвы рейсом Аэрофлота, служащая
аэропорта
спросила меня, какое мне нужно место;, для курящих или некурящих? Я спросил: а
какая разница?
Она мне объяснила, что разница простая: на местах для курящих пассажиры курят,
на местах для
некурящих они не курят. Я усмехнулся, но ничего не сказал. Объяснять ей, что на
советских
самолетах и для советских людей все эти правила не действуют, бесполезно.
С тех пор, как мне стало доступно въезжать в собственное отечество, наблюдаю за
своими
земляками там и здесь и не устаю удивляться особости их манер. Вот они проходят
паспортную и
вещевую проверку. Ведут себя робко, угодливо, улыбаются каждому служащему
аэропорта или
полицейскому, кивают головами с тем напряжением лица, которое бывает у глухих,
делающих вид,
что прекрасно слышат. Они торопливо и невпопад кидаются исполнять непонятные им
распоряжения и заискивают перед попутчиками, которые могут объясниться понемецки
или поанглийски.
Но вот все позади, пассажиры входят в свой, советский, самолет, и, пока
укладывают на полки
свои вещи, с ними происходит метаморфоза: они здесь хозяева, у них здесь свои
законы и своя
иерархия. Спинки кресел откинули, ноги вытянули, руки запрокинули за голову -
расслабились.
Стюардесса объявила, что самолет готовится к взлету и надо: пристегнуть ремни -
они не
пристегнули, - поставить спинки сидений в вертикальное положение - они не
сдвинулись с места.
Объяснять, что следует делать, если авария, стюардесса не стала, ограничившись
сообщением,
что соответствующая инструкция с картинками находится в сетке перед каждым
сиденьем. Мои
соседи и тут не пошевелились и на этот раз были совершенно правы, потому что
инструкции ни
передо мной, ни перед ними не было, и стюардесса (она ведь тоже советского
воспитания) это
тоже знала.
Нечего и говорить, что, как только самолет оторвался от бетонки, мои соседи,
сидя на местах для
некурящих, тут же, с наслаждением закурили.
За годы своего существования советские власти, от высших до низших, насочиняли
столько
бессмысленных изречений, обещаний, заклинаний, призывов, законов и правил, что к
написанному
слову люди относятся без малейшего уважения.
Есть такой анекдот. Человек подходит к киоску, на котором написано: "пивоводы".
Спрашивает у
продавца: "У вас есть пиво?", "Нет". "А вода есть?" "Нет". "А у вас же написано
"пивоводы"? "Мало
ли слово из трех букв где написано", - отвечает продавец. - "У меня на сарае
написано, а я в нем
дрова храню".
Всю жизнь мое поколение, и поколение моего отца, и поколение моего сына читали и
видели везде
перед глазами писанную бессмыслицу вроде "Партия и народ едины", "Учение Маркса
всесильно,
потому что оно верно", "Социализм - это учет", "Коммунизм - это советская власть
плюс
электрификация всей страны", "Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой". На
протяжении всей
советской истории в газетах и в школьных учебниках, на лозунгах и на плакатах и
даже в
технических инструкциях употреблялись слова, или не имевшие никакого смысла, или
имевшие
смысл противоположный. Поэтому в газете "Правда" нет ничего, кроме лжи, в
ресторане нет ни
одного блюда из перечисленных в меню, в магазине "колбасы" продается не колбаса,
а кофейный
напиток, кстати сказать, очень мало похожий на кофе. Из-за нехватки товаров и
тары несовпадение
слов и реалий присутствует и в домашнем быту. Хозяйки держат подсолнечное масло
в бутылках
с этикетками "Московская водка", - соль - в банках из-под халвы, гвозди - в
коробках из-под
печенья. Несоответствие наружной надписи тому, что находится внутри, - это одна
из постоянных
примет советской жизни.
К числу редких исключений относится Мавзолей. На Мавзолее написано: "Ленин" и
внутри его
находится Ленин.
Хотя и на этот счет недоверчивые люди выражают сомнения, полагая, что в Мавзолее
лежит
вовсе не Ленин, а восковая кукла. Если это так, то надо признать, что кукла
слеплена с большим
искусством, чем та, что в лондонском музее мадам Тюссо. Тамошнего Ленина я,
пройдя мимо него
несколько раз, узнал скорее по кепке, чем по всему остальному.
"Ленин и теперь живее всех живых", сказал когда-то о создателе советского
государства поэт
Владимир Маяковский. Теперь государство это расползается, как прогнившая тряпка,
а
живейшему из живых грозит переселение в царство мертвых.
Подкоп под священную мумию идет уже давно. Первое покушение совершил Марк
Захаров. Потом
его под. держал Юрий Корякин. Теперь в это же дело включились мэр СанктПетербурга
Анатолий
Собчак и всякие прочие известные и неизвестные лица. Большинство из желающих
закопать
обитателя Мавзолея поглубже, согласны считать, что Ленин (опять слова
Маяковского) "самый
человечный изо всех прошедших по земле людей", полагают, что его не обязательно
держать при
этом в стеклянном гробу и выставлять напоказ. Это, говорят они, язычество. Это
не похристиански
и вопреки воле покойного, который будто бы выражал желание быть похороненным
рядом с матерью на кладбище в Санкт-Петербурге.
Противники выноса резонно возражают, что Ленин был убежденным атеистом и о
христианских
обрядах заботился меньше всего. Что никаких доказательств его желания быть
похороненным
рядом с матерью нет, и, если уж задним числом обращать покойника в христианство,
то более
естественно ему находиться поближе к жене Надежде Константиновне Крупской, прах
которой
замурован в Кремлевской стене за Мавзолеем, или хотя бы к любовнице Инессе
Арманд, она тоже
в двух шагах от Мавзолея покоится, разделивши одну могилу с американцем Джоном
Ридом.
У противников переноса тела из Мавзолея в могилу есть дополнительный аргумент:
они боятся,
что останки любимого их вождя станут неодолимым соблазном для мародеров и
мстителей. И
опасения их не пустые.
В результате постоянного ухудшения уровня жизни и расширения гласности
мародерство стало
более заметным явлением, чем раньше. Два года тому назад в Крыму разразился
большой
скандал, связанный с тем, что ночные охотники раскапывали могилы евреев,
расстрелянных во
время войны нацистами, и вырывали из черепов оставшиеся в них золотые коронки.
Год тому
назад произошел случай совсем уникальный. В Нью-Йорке умер корреспондент
советского
телевидения Дунаев. Тело его в полированном гробу с бронзовыми ручками самолетом
было
отправлено в Москву, но до получателя не дошло. Перерыли все склады
Шереметьевского
аэропорта и в конце концов покойника обнаружили среди каких-то технических
грузов, голого, без
гроба и без костюма. То и другое было украдено. Совсем недавний случай:
повесившегося в
августе маршала Ахромеева мародеры выкопали из могилы и содрали с него
маршальский
мундир.
Сторонники оставления Ленина в Мавзолее говорят: сейчас он находится под
круглосуточной
вооруженной охраной. А что будет с ним, если он останется в обыкновенной
неохраняемой могиле?
Сторонники захоронения резонно возражают, что и на обыкновенном кладбище уберечь
вечно
живого мертвеца от мародеров можно разными способами, и один из них - провести в
могилу
электронную сигнализацию.
Пока ведутся споры о мумии - статуи Ильича и его ближайших соратников
стаскиваются с
пьедесталов жадными до зрелищ толпами с яростью, накопленной за многие годы
слишком уж
неистощимой покорности. После революции 1917-го года тоже разрушались памятники
эпохи
царей, но не с таким размахом. В сравнимых количествах сносились тысячу лет тому
назад после
крещения Руси деревянные идолы: их скидывали в Днепр, и плыли они один за другим
к Черному
морю. Коммунистических идолов в воду не бросают, они слишком громоздки и их
слишком много.
Некоторых из них кому-то, кажется, удалось продать за границу, но дальше дело
застопорилось:
предложение слишком сильно превысило спрос. Есть разные идеи использования
сокрушенных
памятников, но пока с ними обращаются как попало.
Это, может быть, покажется, странным, но, избавившись от бессмысленных лозунгов,
плакатов,
транспарантов, портретов и памятников, Москва лишилась даже тех убогих
украшений, которые у
нее были, и от этого как-то потускнела.
Одна моя знакомая несколько дней назад приехала в Москву после чуть ли не
двадцатилетнего
отсутствия. Она сказала, что ходила по улицам и плакала. Город показался ей
слишком серым,
грязным и обветшалым. Стены домов осыпаются, крыши протекают, балконы,
заставленные
запасами картошки, капусты и всяким хламом, кажется, вот-вот обрушатся.
Дороги разбиты, вечерами освещение тусклое, по полутемным улицам среди ям и
выбоин
шарахаются из стороны в сторону автомобили, освещая свой путь почему-то только
подфарниками. Город кажется моей знакомой кораблем, погружающимся в пучину.
Причем ни
пассажиры, ни команда, не пытаются уже спастись и не молят о помощи, а покорно,
тихо и
безнадежно идут на дно.
Мне лично та же картина видится более сложной. Корабль, конечно, терпит
бедствие, команда в
ужасе, а пассажиры в панике, но ведут себя все по-разному. Одни покорно тонут,
другие спускают
на воду шлюпки, третьи кидаются просто вплавь, четвертые перед тем, как покинуть
корабль,
пытаются свинтить с него и утащить что-нибудь ценное, пятые захватывают каюты
первого
класса, чтобы хоть перед концом отведать шикарной жизни, ну, а что касается
капитанского
мостика, то за место на нем честолюбивые люди, как и прежде, борются с риском
для головы.
Под последними я подразумеваю прежде всего незадачливых возглавителей
августовского путча.
Не имея ни малейших оснований заподозрить этих людей в приверженности каким бы
то ни было
идеалам, я думаю, что только жажда власти толкнула этих людей на их отчаянный и
безумный
поступок.
В России всегда был актуальный вопрос, где ты был и что делал тогда-то. Чем
занимался до 17-го
года, где находился во время войны, во время застоя и т. д. Теперь самый ходовой
вопрос в
Москве: где ты был во время путча? Те, кто были на баррикадах, гордятся тем, что
были на
баррикадах, и укоряют тех, кто там не был. Генерал КГБ с гордостью пишет в
газете, что он мог бы
разнести эти баррикады за пятнадцать минут, и - с еще большей гордостью, что он
этого не
сделал. Поэтому баррикадники удержали свои позиции. А некоторым пребывание на
баррикадах
так понравилось, что их и сегодня оттуда выбить нельзя: они там поставили
палатки и живут.
В ключевые моменты истории всегда находится значительное количество
индивидуумов, которые
предпочитают один раз сразиться на баррикадах, тому чтобы всю жизнь нудно и
кропотливо
работать. Из подобного рода людей в Москве сложилась уже целая организация под
названием
"Живое кольцо", которая грозит перерасти то ли в политическую партию, то ли в
военное
формирование. Количество участников с каждым днем увеличивается.
Семьдесят лет назад Ленин принял участие в первом коммунистическом субботнике.
Это событие
запечатлено на известной советской картине, где Владимир Ильич изображен в
момент несения
им бревна. Вместе с ним бревно несут еще несколько человек. Потом из года в год
те, кто нес это
бревно вместе с Лениным, выступали с воспоминаниями о субботнике, причем с
каждым годом
число несших это бревно вместе с Лениным росло, и в конце концов по некоторым
подсчетам
достигло семи тысяч человек. Можно себе представить, каких астрономических
величин через
несколько лет достигнет число героев-антипутчистов.
Хотя Советский Союз благодаря гласности перестал быть самым надежным хранилищем
государственных и всяких прочих тайн, некоторые секреты все еще остаются под
такими замками,
ключи к которым пока не подобраны. В числе подобных секретов - архивы КГБ и
списки
информаторов этого ведомства. Это, по-моему, - одна из самых важных сегодняшних
проблем,
имеющая принципиальное значение для дальнейшего развития событий. Новый шеф КГБ
Вадим
Бакатин сказал, что в списках этих значатся чуть ли не семь миллионов фамилий,
но раскрывать
их нельзя, потому что это приведет к стихии бессудных расправ. Я лично так не
думаю. Если
штатные работники КГБ не боятся за свою жизнь, то и нештатным тоже особенно
беспокоиться
нечего. Тем более, что они живут рассредоточенно и направить на них
концентрированный гнев
народа или толпы не так-то просто. Толпу можно настроить на штурм здания КГБ, но
вряд ли она
в состоянии бегать за каждым стукачом по отдельности.
Дело не в семи миллионах, а в гораздо меньшем, но очень влиятельном количестве
людей, не
желающих раскрытия этих архивов и этих списков. Потому что в списках этих не
только какие-то
мелкие информаторы, но и люди, занимающие самые высокие посты в СССР или в том,
что еще
осталось от этого государства. Когда я смотрю на нынешних президентов, премьерминистров
просто министров, депутатов, создателей новых партий' видных ученых, писателей и
журналистов,
я вспоминаю, что многие из них и раньше делали успешную карьеру' а это было бы
невозможно
при плохих отношениях с КГБ. И все эти люди постараются, чтобы жгучие тайны КГБ
хранились
крепко и долго.
Лиц, заинтересованных в сокрытии кагебистских секретов гораздо больше, чем можно
себе
представить. Среди них не только постоянные информаторы, но и те, кто когда-то
где-то, может
быть, очень давно кого-то со страху или по ошибке, или по глупости подвел. Или
говорил что-то, о
чем сейчас хотел бы забыть. Самые разные люди, в том числе даже и те, что
никогда не вступали
ни в какие отношения с КГБ, боятся раскрытия своих интимных тайн. Например, одна
бывшая
диссидентка сказала, что ей нечего скрывать от общества или народа, но она очень
бы не хотела,
чтобы к ее досье получил доступ ее муж.
Но похоже, что ей пока можно не волноваться. Ко-митет государственной
безопасности
продолжает работать и, как мне кажется, приблизительно в том же направлении, что
и раньше.
Недавно было объявлено, что подслушивание частных телефонных разговоров теперь
сократилось на треть, но и Советский Союз тоже примерно на столько же
сократился. Можно
сократить на треть и количество стукачей, но если открыть их имена народу, то и
остальные две
трети сбегут. А КГБ без стукачей жить не может. Похоже, что и мы не можем жить
без КГБ. Как-то
уже привыкли, и если никто по пятам за нами не ходит, никто в замочные скважины
не
подглядывает, никто в трубках телефонных не шуршит, то нам как будто чего-то не
хватает.
Правда, еще недавно не могли мы себе представить нашей жизни без КПСС. Или
представляли в
розовом свете: мол вот коммунистическая партия исчезнет и все будет хорошо. А
она исчезла и
ничего вокруг не изменилось. Отказавшиеся от коммунизма и от всех своих прежних
святынь
нынешние власти издают новые законы и правила, но никаких в жизнь не проводят.
Ограничиваясь
только заседаниями и обсуждениями этих законов. А советский человек живет попрежнему,
то
есть плохо, в чем-то даже хуже, чем прежде.
И все-таки... И все-таки не все в Москве
...Закладка в соц.сетях
