Жанр: Электронное издание
voynov7
... семье
не без урода. И никакую семью подобный урод полностью не представляет. Но
встречаются и
люди, которые судят о семье именно по уроду, а о народах по фашистам. Я, живя в
Германии,
даже сейчас, через сорок пять лет после войны, очень хорошо это чувствую. Здесь
когда-то
местные патриоты захватили власть, и до сих пор миллионы людей в мире относятся
с
подозрением ко всем немцам.
Так вот, выступая с фашистскими или полуфашистскими призывами от имени всех
русских, эти
наши патриоты настраивают мир против русских, именно они являются главными
вдохновителями
и распространителями русофобии.
Так, может быть... Нет, правда, давайте еще раз посмотрим.
Вот говорят, есть такая группа людей, малочисленная (опять же ноль, сколько-то
сотых процента),
но очень уже вредная. Эти люди, притворяясь своими, выдавая себя за истинных
радетелей
России, пролезают во все дырки, захватывают власть, овладевают органами печати,
проповедуют
свои идеи и исподволь делают все, чтобы погубить Россию. Эти люди по всем
признакам очень
похожи на тот "малый народ", который представил нам Шафаревич. Малый народ,
который
постоянно сбивает с пути и подталкивает к пропасти "большой народ". Действуют
эти
"малонародцы" исподтишка. Как только появляется у них малейший шанс привлечь к
себе
внимание, они возникают, кричат, шумят, как только соотношение сил не в их
пользу, они
немедленно исчезают. В этом убедиться нетрудно. Когда происходят массовые
демонстрации и
десятки, сотни тысяч людей выходят на улицу, этих патриотов, этих борцов с
русофобией и
жидомасонством просто не видно. Почему же они исчезают? Видно, не очень верят
они в русский
народ, видно, боятся, что русский народ им шею намылит. А еще вопрос, куда они
исчезают и где
они прячутся в перерывах между своими появлениями?
И тут нам придет на помощь учение о жидо-масонах. Опять же, кто такие жидомасоны?
Один из
героев беловского романа "Все впереди" говорит, что масоны это такие люди,
которых никто не
видел и никто о них ничего не знает. Именно поэтому, отвечает другой, я и
испытываю к ним
отвращение. Прямо по старой песенке, которая в современном виде зазвучит так: "Я
маленькая
девочка, танцую и пою, масонов я не видела, но я их не люблю". Учение о масонах
говорит, что
это зловредная, большая, тайная организация. Члены масонской ложи действуют,
разумеется,
подпольно. Как они организованы, знают только они.
Я смотрю вокруг себя: к кому все эти признаки подходят? - и говорю себе:
"Батюшки, так это же
"Память"! Ну все прямо как раз про нее. Потому, что все говорят: "Память",
"Память". Говорят, что
она по всей стране, во всех городах распространилась, что в ее рядах миллионы. А
в каких именно
городах? А сколько именно миллионов? И кто среди этих миллионов? Давно я слышу
имя Дмитрий
Васильев, с недавних пор слышу фамилию Сычев. А кто еще? Все, как говорится,
покрыто мраком
неизвестности.
Писатели-деревенщики на вопрос, что они думают о "Памяти", от прямого ответа
обычно
уклоняются. Я. мол, не знаю, я с этими людьми незнаком, но мне кажется, они
говорят дельные
вещи, по-моему, прежде чем ругать, их надо выслушать. Выслушать, может быть, и
надо, но
поверить, что Белов или Распутин не знакомы с "Памятью", мне лично трудно.
"Память" ищет
поддержки везде, где только возможно, так неужели она не сунулась к своим
родимым
патриотическим классикам? Тем более видя такое теплое к себе отношение. А если
нет, если гора
не идет к Магомету, то почему бы деревенщику не пойти познакомиться с
организацией, которая
дует в ту же дуду. (Тем более, что в "Памяти", говорят, есть какое-то
прогрессивное крыло, но мне
его издалека не видно. Я спрашивал у близко живущих, те тоже замечают, что
"Память" мешает
все время одним и тем же черным крылом). Пару месяцев тому назад фюрер "Памяти"
Дмитрий
Васильев давая интервью ногинской районной газете, очень интересничал, излагая
свои
монархистские взгляды (а еще недавно божился Лениным). Когда его спросили,
сколько человек в
"Памяти", он сообщил, что хватает, но сколько именно - не сказал. Его спросили,
какие "большие"
люди состоят в "Памяти", он ответил, что состоят очень видные деятели, но кто
именно, пусть,
мол, это остается нашей маленькой тайной.
Короче говоря, налицо тайная организация. Вроде масонского ордена. Где "Память"
это всего
лишь видимая, или, точнее сказать полувидимая часть айсберга. А основная часть
временно
погрузилась в пучину по-моему где-то в районе Лубянки. Не случайно демонстранты
на улицах
Москвы ставят знак равенства между "Памятью" и КГБ, а Юрий Афанасьев сказал, что
это армия
КГБ. Не батальон, не полк, а целая армия.
Итак, наше исследование показывает, что члены организации "Память", а с ними
некоторые наши
крупные писатели, а с ними математик Шафаревич, похоже, и есть самые настоящие
русофобы, а
может быть, даже и жидо-масоны. Тут вы мне скажете, что этого не может быть,
потому что
русофобы, а тем более жидо-масоны это и по названию видно - евреи. А патриоты -
люди русские.
Я спрошу, а откуда вы знаете? Мне скажут, ну как же, как же, у них у всех
фамилии русские, кроме,
может быть, Шафаревича. У них и лица тоже, хотя и с азиатской косиной, но все же
вроде бы
наши. Меня бы такое доказательство смутило, но на помощь мне приходит одна
теория из
новейших. У одного из патриотов я прочел очень интересное наблюдение над жизнью
муравьев.
Там говорится, что эти насекомые живут в своих муравьиных кучах, роют землю,
тащут кто
соломинку, кто щепку, изо дня в день мирно трудятся, строят свое муравьиное
счастье. Но вдруг
появляются среди них некие пришельцы. Тоже вроде как муравьи, но не настоящие, а
как бы
муравьиные, что ли, евреи. Или псевдомуравьи. А выглядят так, что от настоящих
не отличишь. И
вот, попадая в муравьиный рой, эти самые псевдомуравьи начинают вести свою
разрушительную
работу. Личинки настоящих муравьев пожирают, а свод псевдоличинки подкладывают.
Проходит
какое-то время, и настоящие муравьи просто полностью исчезают, их целиком
замещают
псевдомуравьи, которые опять же ничем не отличаются от настоящих, так что я и не
знаю, что за
беда. Вы говорите "русские", "русские". А может, это псевдорусские. Может, это
евреи прокрались
в русский рой, личинки наших будущих патриотов пожрали, свои собственные
отложили и вот
вылупились Псевдокуняев, Псевдошафаревич, Псевдобелов, Псевдораспутин и
Псевдотатьяна
Глушкова. И вот они под видом борьбы с русофобией сами же эту русофобию
проталкивают. Ведь
настоящие русофобы, они не простые. Они хитрые.
1990
"Из русской литературы
я не уезжал никуда"
Беседу ведет Татьяна Бек
Когда ты почувствовал себя писателем?
- Когда и как, точно сказать не могу, но какой-то такого рода зуд был у меня с
детства. Он
появлялся время от времени Помню, читал я лет в десять Островского...
- Какого?
- Драматурга. И мне казалось: все написанное им так достоверно, что наверняка не
выдумано.
Видимо (я так решил), он просто слушал и записывал. И вот однажды моя мать
повздорила с
нашей соседкой, а я, слушая их ругань, думал, что разговор очень интересный, и
стал
записывать, что они говорят. Записывал-записывал, но вижу, не поспеваю. Ну,
думаю, надо же,
Островский, наверное, умел быстро записывать, потому у него получалось, а у меня
нет. На том я
и прекратил свои упражнения. Потом, уже в более сознательном возрасте, у меня
снова возникал
этот зуд, но я себя нарочно останавливал, потому что у меня отец (ты его знала и
помнишь)
писал и стихи, и прозу и был профессиональным журналистом-газетчиком и вообще,
безусловно,
талантливым человеком, но я видел, что все это у него совершенно не идет, никто
его не
печатает. И я еще в детстве понял, что быть писателем-неудачником - большая
трагедия. И
потому я в эту сторону даже не смотрел. А потом, когда я служил в армии (а
служил я четыре
года), так там - кроме самой службы - абсолютно некогда было чем-то заняться.
Армия не давала
времени даже книги читать, и я за эти четыре года прочел только одну книгу.
- Что за книга?
- "Милый друг" Мопассана. А до этого я читал очень много, у меня была
способность так
называемого партитурного чтения, и я книги буквально заглатывал. Но в армии я
эту способность
утратил навсегда. Четыре года перерыва в умственном развитии! В армию я пришел
без
образования - у меня было семь классов в 19 лет. Я был столяр, в армии стал
механиком, но ни
та, ни другая специальность меня не удовлетворяли, Я хотел чего-то
интеллектуального, а для
этого у меня не было образования.
- Как же ты потом поступил в пединститут, если всего семь классов?
- Я после армии пошел в десятый класс вечерней школы, кончил его и в институт
поступил не
сразу. Когда срок службы подходил к концу, я задумался, что же дальше. Собирался
пойти по
авиалинии, так как до армии занимался в авиаклубе, летал на планере, прыгал с
парашютом, и
авиация меня вообще очень привлекала. Думал пойти учиться на авиационного
инженера, но
тогда надо было после армии идти в последние классы вечерней школы. Значит,
нужно три года и
где-то работать, и учиться. И потом, даже если я сразу поступлю в институт и
проучусь пятьшесть
лет, то лишь в 32 года стану начинающим инженером.
И тогда я стал думать, нет ли такой профессии - разумеется, интеллектуальной, -
которой можно
было бы заниматься, не имея формального образования. Я попробовал рисовать,
потом поступил
в драмкружок, даже играл в пьесе "Снежок" негритенка! Быстро увидел, что из меня
ни художника,
ни актера не выйдет. А у меня был друг, который писал стихи и даже иногда их
печатал в
центральной прессе... Я посмотрел и думаю: так, наверно, и я напишу. И я
попробовал сочинить
стихотворение - было это в 1953 году, - написал его и оставил в тетрадке. Были
это очень глупые,
бездарные стихи. А потом, примерно через год, один мой сослуживец их обнаружил и
сначала
давай надо мной издеваться, бегая по казарме и читая стихи вслух. Я за ним, как
сейчас помню,
тоже бегал и стихи вырывал. А потом, наиздевавшись, он подходит и говорит:
"Слушай, почему ты
эти стихи в газету не пошлешь?" Я говорю: "Кому они нужны, это совсем плохо". А
он в ответ: "Ты
что? Хорошие стихи". И я подумал: действительно, чего я теряю, - и послал стихи
в газету "Знамя
победы" Киевского военного округа. Вскоре я как раз уехал в отпуск (единственный
раз за четыре
года службы меня отпустили на десять дней), а когда приехал, меня ждал почтовый
перевод на 9
рублей 80 копеек тогдашними деньгами, а на бланке было написано: "за
опубликованные
произведения". Поскольку у меня лишь одно было произведение, его-то я и стал
искать - нужную
подшивку нашел, но ее солдаты уже разобрали на курево и на другие надобности.
Так я ничего и
не обнаружил. А потом в уборной случайно попался мне клочок газетной бумаги, на
котором было
напечатано: "О воспитательной роли старшин-сверхсрочников пишут такие-то и
такие-то..."
- Не может быть!
- Клянусь, клянусь. И поскольку моя фамилия на одну из первых букв алфавита, то
я стоял в этом
списке первый. Надо сказать, все это меня поощрило и морально и экономически. Я
эти стихи
писал минут 15, а заработал десятку. Неплохой приварок к солдатскому жалованью.
Я стал писать стихи дальше и посылать туда же. А мне стали отвечать: это,
дескать, похвально,
что раскрываешь патриотическую тему, но вот рифма плохая и еще чего-то не то.
Ну, сама
знаешь, как в таких случаях отвечают: читайте книгу Исаковского о поэтическом
мастерстве...
- Или Маяковского "Как делать стихи".
- Я сам потом так же отвечал на самотек, дело известное.
Да. И больше меня не печатали. Но тут я взглянул на это дело всерьез, хотя
начиналось оно для
меня как бы в шутку. Оставался год службы в армии. Пройдет он для меня, думаю,
зря. И решил
я, что все свободное время буду писать стихи просто так. Я знал, что стихи
плохие, что пишу
ужасно. Но знал я и то, что дело это требует определенных навыков, тренировки и
знаний. Так? И
пошел я в библиотеку. До этого у меня интереса к стихам не было (в детстве был,
потом прошел).
Брал в армейской библиотеке все без разбору. Не считая классиков, брал и
советских - Сергея
Смирнова, Сергея Васильева, еще кого-то, всяких. Ну, конечно, Симонова,
Твардовского. И
поставил я себе условие: писать ежедневно не меньше одного стихотворения -
независимо от
качества, от того, пишется ли, не пишется. Больше можно, а меньше нельзя.
Однажды написал
даже 11 стихотворений в день (нет, только слово "стихотворение" ставь в кавычки,
оно здесь
условно - все это было действительно очень плохо). Думаю, буду писать, а если
через год увижу,
что ничего не получается, я это дело брошу... Я писал-писал-писал, и вдруг
месяца через три
вышло стихотворение, которое мне самому понравилось: что-то в нем было. Я даже
побежал с
этим стихотворением к одному солдату, который был до службы учителем русской
литературы, и
он мне сказал: "Я тоже писал стихи, но такие хорошие у меня не получались", Это
меня
вдохновило, и я стал писать дальше-дальше-дальше-дальше, все так же, каждый день
во что бы
то ни стало. И что-то, какие-то строчки и даже строфы стали появляться, какое-то
настроение и
даже намек на мысль.
- А почему ты тогда еще не пытался писать?
- Пытался. Но проза - прошу у тебя прощения,- на мой взгляд, более трудный и
таинственный род
литературы. В поэзии ты как бы плывешь по реке: рифма, как берега, размер и ритм
- бакены и
вешки. А проза- это как плавание в океане, где нет никаких ориентиров и правил,
и компаса тоже
нет... Короче говоря, в прозе у меня поначалу вообще ничего не получалось:
выходила полная
мура, жижа, отсутствие мускулов.
- И все же ты потом полностью перешел на прозу. А что в тебе осталось как в
произаике от
недовоплотившегося поэта?
Амбиция! Мне все время хочется доказать, что я был хороший поэт. Но если
говорить всерьез, то
стихотворный опыт очень помог мне в прозе, ибо тот ритм, который я нащупал в
стихах, дал мне
интуитивное представление о ритме в прозе. (Я не имею в виду, не дай Бог,
ритмическую прозу - я
ее не люблю. Я говорю шире: о строе прозаической речи вообще). Словом,
стихотворный опыт не
прошел даром.
- Твои прозаические вещи 60-х годов ("Мы здесь живем" и "Два товарища", "Хочу
быть
честным" и "Владычица") - это так или иначе традиционные повести даже не без
нравственно-учительского пафоса. Юмор, сатира и гротеск, которые
восторжествовали в
твоей прозе позднее, ощущались здесь пока лишь в глубинной подоснове. Как
произошла
эволюция?
- Когда меня спрашивают, считаю ли я себя исключительно сатириком, я всегда
отвечаю: нет. Я
начинал как реалист. Когда я написал "Мы здесь живем", то показал повесть одному
старому
писателю. Его звали Арнольд Одинцов. Показал и спросил, как он думает:
напечатают это или
нет? Он ответил: эту повесть напечатают, но вообще вас потом за то, что вы
пишете, будут очень
сильно бить. Я спрашиваю: "Почему?" Он говорит: "Потому что то, что вы пишете,
слишком похоже
на реальную жизнь". И когда повесть вышла, помимо положительных отзывов -
сколько было
ругательных! Критик М. Гус в статье "Правда эпохи и мнимая объективность"
написал, что
Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни "как она есть". Помоему,
это
перл. Но самое смешное, что я с Гусом был согласен. Правильно он определил.
Такую поэтику я
себе и выбрал - изображение жизни как она есть. А юмор был, наверно, и в моих
первых вещах...
- Именно юмор - и не более того. К тому же не всегда тобою осознанный.
- Верно. Например, в той же повести "Мы здесь живем" я написал об одном
персонаже, что на нем
были милицейские галифе и белые тапочки. Когда я читал это вслух, люди смеялись,
а я
удивлялся: чего смешного-то? Я тогда любил читать вслух, и, знаешь, именно
реакция публики
помогла мне понять, что я пишу с юмором.
Кстати, еще два слова о юморе. Это ведь прежде всего не то, что специальные
юмористы пишут
как специальную юмористику. Часто читатель как подлинный юмор воспринимает то,
что он
попросту узнает. Эффект узнавания вызывает у читателя радость, он смеется даже в
случаях,
когда текст никаких претензий на юмор не содержит.
- И все же как ты смог столь резко вырулить к сатире, иронии, фантастике, к
"гротескному
реализму", как сказал бы Бахтин?
- Специально я никуда не выруливал. Я развивался. Развивался, но, мой взгляд, на
жизнь
становился все более горьким. Чем дальше, тем больше замечал я в жизни тех
страшных вещей,
которых не видел раньше. К тому же и сама действительность становилась на глазах
все более
гротесковой. Я часто так говорю: это я сатирик, я действительность сатирична и
гротескова. И
придумана кем-то, а не мной. Я же недаром писал в "Иванькиаде", что автором этой
истории
следует считать не меня, а Иванько и его компанию.
- Все-таки, скажи пожалуйста, какая духовно-художественная задача тебе ближе
теперь -
учительски-проповедническая (толстовская) или гротескно-сатирическая (салтыковощедринская)?
- Я бы сказал: гоголевская. Или точнее: гоголевски-чеховская. Мне всегда была
ближе
отстраненная манера изображенная жизни - без прямого авторского вмешательства и
без
авторского насилия. Хотя с возрастом я начинаю чувствовать в себе крен к
проповедничеству, что
пытаюсь задавить, ибо знаю, что это скучно.
- Мой любимый рассказ у тебя - "Расстояние в полкилометра" (1961). Как он
родился?
- Жизненная основа этого рассказа такова. Я в те годы часто бывал во
Владимирской области, на
станции Мстёра (не надо путать с поселком Мстёра, где живут народные умельцы;
это в 15
километрах от станции, где я никаких умельцев не встречал). И когда я туда
приезжал, каждый раз
тамошняя жизнь потрясала меня своей обнаженностью. Яркостью повседневной скуки,
я бы так
сказал, Вроде бы люди живут очень косно, и в то же время происходят потрясающие
вещи.
Скажем, в "Расстоянии..." есть один персонаж, который другого на тачке вез по
деревне за
чекушку, да?
- Конечно. Это Очкин, а другой — плотник Николай Мерзлякин, образ, исполненный
диалектики.
Над Очкиным он издевался, заставлял возить себя на тачке, а "любимым предметам
собственного изготовления" - ящикам, столам, полочкам, то есть, в сущности,
деревяшкам,
давал ласковые имена и разговаривал с ними, очеловечивая. По-платоновски странно
и
страшно.
- Андрей Платонов - мой, наверное, самый любимый русский писатель XX столетия.
Но это к
слову. Что касается моего рассказа, то я не то чтобы прямо воспроизвел мстерскую
жизнь, но я
переполнялся ею. Что же до народного характера, то с годами мой взгляд на него
не изменился в
корне, но, как я думаю, заметно обогатился жизненным опытом.
- Не только с годами. Разные грани этой диалектики разглядывал ты и тогда, в 60е.
Была у
тебя такая повесть-притча "Владычица" (кстати, почему ты не переиздаешь ее
теперь?),
подспудную мысль которой я понимаю вот как: культ личности уничтожает личность.
В 60-е
годы все это прозвучало так. Интересно, что в 70-е та же тема совершенно иначе
решалась
тобою .в историческом романе о Вере Фигнер "Степень доверия", и уж совсем
неожиданно,
"перевернуто" - в сатирической антиутопии "Москва 2042" (1985), о которой я
потом буду
тебя пытать отдельно. С самого начала тебя так или иначе интересовали оборотные
стороны русского праведничества, учительства, мессианства.
- Почему "Владычица" не переиздавалась здесь теперь, когда я вернулся в родную
словесность?
Просто я еще не привык, что могу тут спокойно издаваться, и иду как бы по воле
волн. Как кто
составит мой сборник, так я с этим и соглашаюсь (а вообще-то надо бы "Владычицу"
переиздать).
Я десять лет прожил на Западе, где такая повесть вообще никого заинтересовать не
можетособенно
в силу своей притчевости.
- А здесь эту повесть помнят.
- Наверное, потому что она очень о русской жизни, да? О тогдашней и о
теперешней. Надеюсь, что
и сейчас "Владычица" не совсем устарела.
- Проблема культа личности, которая в последнее время довольно монотонно
решается, у нас
преимущественно на материале сталинщины, связана с широким спектром вопросов
профессионального революционерства и диссидентства. Ведь есть тонкая грань, за
которой
"народный праведник" (особенно на российской почве) становится опасным явлением
с
чертами диктаторства и бесовщины...
- Это тема не простая. У нас говорят больше о бесовщине в среде, так или иначе
противостоящей
государству. А что было с другой стороны? Все эти идеологические компании,
которые мы или
наши родители видели. Поиски врагов народа, кулаков, троцкистов, уклонистов,
космополитов,
диссидентов - разве это не бесовщина? Я сам неоднократно был свидетелем и
жертвой подобных
бесовских шабашей в нашем родном Союзе писателей. Я хорошо помню, как один за
другим
встают будто бы нормальные люди и вдруг начинают плести такую злобную чушь,
такой бред, что
смотришь и не возьмешь в толк, то ли ты чего-то не понимаешь, то ли эти люди все
до одного
свихнулись. Причем ведь не просто несут ахинею, а впадают в раж, до дрожи, до
судорог, до пены
у рта. Кажется, спусти его с поводка, он тут же зубами тебе в глотку вгрызется.
А что касается диссидентов, то там бесноватые тоже, конечно, водятся, но все же
не только они.
Это я хочу отчетливо подчеркнуть, потому что вижу много "премудрых пескарей",
которые каждого,
кто оказывает сопротивление насилию, готовы записать немедленно в бесы. Чтобы
оправдать
свое собственное покорное лежание под корягой.
Когда наступает период всеобщей покорности и люди ведут себя как
загипнотизированные перед
всесилием и наглостью власти, то общество хотя бы впоследствии, хотя бы
очнувшись, должно
почувствовать благодарность к людям, которые этой власти говорят "нет". И тем
самым
защищают, иногда в одиночку, честь всего общества. И даже шире - жизнь общества,
которое,
пока в нем есть такие люди, еще может рассчитывать на звание живого, а без них
оно мертво.
Кроме того, движение протеста вовлекает в себя и тех людей, кому общество должно
глубоко
поклониться.
- Ты имеешь в виду Сахарова?
- Его в первую очередь, но не только его. Сахаров был самой заметной и крупной
фигурой, но
рядом с ним стояли люди, значение которых вольно или невольно преуменьшается...
- Например?
- Ну, если взять и живых и мертвых, это Юрий Орлов, Андрей Амальрик, Владимир
Буковский,
Петр Григоренко, Анатолий Марченко... Кого-то я, может быть, пропустил. Это все
крупные
личности, которые пошли в так называемое дисседенство по велению души: с ними
случилось то,
что с Радищевым, который "оглянулся окрест, и душа его страданиями людей
уязвлена стала".
Такими же были и многие революционеры.
Но, конечно, всякие такие движения привлекают и людей, не обладающих высокими
душевными
свойствами, но обуреваемых страстями, непомерным тщеславием. Желанием непременно
сегодня
же прославиться на весь мир. Я знал людей, которые упивались звучанием
собственного имени
по иностранному радио. Один, например, все время считал: "Сегодня обо мне шесть
раз по радио
говорили". Вот эта возможность немедленно прославиться бывает губительна в
прямом смысле.
Ну и, естественно, среди таких людей попадается немало типов тоталитарного
образа мыслей и
действий. В моем понимании, большевизм - это не конкретная идея, а определенный
образ
действий. Идеи и цели могут быть разные, а пути достижения те же., "Большевики"
борются
против режима, кажутся большими свободолюбцами и на самом деле жертвуют собой,
своей
свободой, иногда даже и жизнью, но, как только в их руках оказывается хоть
малейшая власть, они
ее тут же используют для подавления других, причем такими средствами, до которых
их
преследователи додуматься не могли. И это явление повсеместное. Это было и есть
в России, в
Камбодже, на Кубе, во всех странах азиатского коммунизма и антикоммунизма тоже.
Потому что
большевик может быть в равной степени и коммунистом, и коммунистом с приставкой
"анти".
- Я недопоняла. Поясни.
- Вот тебе жизненный факт. А может быть, анекдот. Говорят, в Вашингтоне однажды
разгоняли
коммунистическую демонстрацию. Полицейский навалился на какого-то человека, бьет
его
резиновой дубинкой по голове. Тот кричит: "Что ты делаешь? Я антикоммунист!"
Полицейского это
не остановило. "Мне, - сказал он, продолжая работать дубинкой, - совершенно все
равно,
коммунистом какого рода ты являешься".
- Теперь поняла!
- Естественно, что "большевики" водились и в диссидентской среде. И меня
нисколько не
удивляет превращение большевика из жертвы в тирана, который своих бывших
единомышленников и сокамерников объявляет криминальными элементами и
расправляется с
ними полицейскими методами. Если у него есть полиция. А если полиции нет, то он
использует те
возможности, какими располагает. Иногда даже очень мизерные возможности.
На карикатурном уровне это проявляется и в эмигрантском мирке, от которого я,
слава Богу, не
зависел, но который наблюдал с любопытством.
- Вот это очень интересно, поскольку нам здесь оно малоизвестно. Расскажи
поподробнее.
- В этом мирке каким-то образом со временем образовались свои кормушки, в
основном, в виде
отдельных печатных органов. Эти печатные органы - некоммерческие. Они существуют
не за счет
подписчиков, а за счет богатых западных благотворителей. Кажется, это хорошо. Но
поскольку
издание от читателя, от потребителя не зависит, оно немедленно превращается в
кормушку для
угодных. Такой, я бы сказал мини-социализм в мире капитализма. Или антисоветский
Союз
советских писателей. Со своей, очень похожей на здешнюю, системой распределения
символических благ и чинов по весьма условной иерархии. В том мирке возможностей
не много.
Там человека нельзя арестовать, нельзя наградить орденом, дать дачу или машину с
шофером.
Но все же общее есть. Там тоже печатают своих. К фамилиям своих прибавляют
нужные эпитеты:
великий, большой, выдающийся, замечательный. Даже мелкие эмигрантские
литературные
премии распределяют часто среди угодных.
В этом эмигрантском мирке главная фигура естественно и заслуженно - Солженицын.
Но он
постепенно, и это началось еще в СССР, из уважаемой личности превратился в
неприкосновенную. Как в свое время Шолохов.
...Закладка в соц.сетях
