Жанр: Электронное издание
voynov7
...ости, которые постигли когда-то старого, то есть ему объявят
какой-нибудь выговор. А на его место поставят опять старого, с которого выговор за это время уже
сняли. А Марков пытался похоронить свою племянницу за счет Литфонда, но какой-то
правдолюбец ему помешал. А Вознесенский после скандала с "Метрополем" улетел в Америку.
Говорят, Союз писателей был против и товарищ Верченко лично в ярости топал личными своими
ногами, но Вознесенский все равно улетел. Потому что сенатор Кеннеди - его личный друг. И
Артур Миллер тоже его личный друг. Но ни сенатор Кеннеди, ни Артур Миллер не могут приказать
товарищу Верченко, чтобы он не топал ногами. Значит, у Вознесенского и в Москве есть какой-то
влиятельный друг, который поважнее, а может, и пострашнее товарища Верченко.
Сидят старички, чешут языки, переливают из пустого в порожнее, судачат о чем ни попадя, и нет,
кажется, такой темы, важной или неважной, которой бы они не уделили внимания. Говорят о
Польше, о диссидентах, об отъезжающих евреях, об остающихся антисемитах, которые теперь
вошли в моду настолько, что одна поэтесса в Доме литераторов спросила известного поэта:
"Евгений Михайлович, а почему вы против антисемитизма?"
Вчера в Литфонде распределяли шапки. А по радио передавали, будто Солженицын сказал, что в
Советском Союзе есть семь писателей, которые о деревне пишут не хуже Тургенева и даже
Толстого. Кого же он имел в виду? Абрамова, Белова, Распутина, Можаева... Кого еще?
Солоухина? Нет, Залыгина. А скорее всего и того и другого. "Как вы думаете, - спрашивают они
подошедшего к ним пьяного человека, - кого имел в виду Солженицын, Солоухина или Залыгина?"
Пьяный смотрит на них печальными глазами, ему их спор вовсе не интересен, у него большое
несчастье. Он надеялся, что к его шестидесятилетию "Литературная газета" даст о нем полсотни
строк с портретом, а теперь выяснилось, что заметка будет только в "Московском литераторе", и
не сто строк, а восемь, и без портрета.
Так и не ответив на заданный ему вопрос, он идет дальше, домой, и пишет заявление "самому
Маркову": "с сего числа прошу не считать меня более членом Союза советских писателей..."
Жена в ужасе. Опомнись, что ты делаешь! Ведь у тебя дочка. Ее выгонят из института. У тебя
книжка, над которой ты работал четыре года. Теперь ее не напечатают. Ничего, пошлю в "Ардис"
или в "Посев", там напечатают! Он выталкивает жену из своей комнаты, звонит по телефону
своему другу и с выражением читает свое заявление: "с сего числа прошу не считать меня
более..." Врывается жена. "Петя, что ты делаешь?" Ведь телефон прослушивается!" Он
замахивается на нее трубкой. Вон отсюда! Жена с плачем вылетает за дверь. Он прерывает
разговор с другом. Ладно, я позвоню тебе завтра. Завтра, проснувшись с больной головой, он
своего заявления не находит, жена давно изорвала и спустила в канализацию. Ну что ж, может
быть, она и права. Дочка еще не получила диплома. И над книжкой он работал четыре года. А в
"Ардисе" то ли напечатают, то ли нет. А если напечатают, то что делать потом? И все-таки
"Московский литератор" его юбилей отметил. А товарищ Кобенко, которого писатели за глаза зовут
Кагебенко, все-таки прислал телеграмму. В общем, жить можно. Конечно, вчера он наболтал по
телефону лишнего, но он же сказал это не на собрании и не иностранным корреспондентам.
Раньше бы и за это голову сняли, а теперь ничего, теперь времена либеральные, теперь все все
понимают. Обиделся человек, ну напился, побил жену, сболтнул лишнее, не любит он советскую
власть, а кто ж ее любит?
Говорят, как-то за обедом малолетний сын Муссолини спросил своего отца: "Папа, а что такое
фашизм?" На что папа буркнул, нахмурясь: "Жри и молчи!" Жри и молчи! Да это же разгул
либерализма! В прошлые времена сидишь, бывало, на собрании, помалкиваешь, никому ничего
плохого не делаешь. И вдруг слышишь, председательствующий произносит твое имя. "А теперь
послушаем, о чем молчит товарищ Такой-то". И ослабевшие ноги несут товарища Такого-то к
трибуне, и коснеющий язык лепечет невнятно о преданности партии и правительству и лично
товарищу Сталину... А ему говорят: "Нет, мы вам не верим, что-то вы ваши слова неохотно
говорите, как бы по принуждению, а мы вас вовсе не принуждаем, что ж, не любите вы советскую
власть, так и скажите, советская власть и без вас обойдется, мы вас выкинем, и ваш труп будет
гнить на мусорной свалке истории".
Перед отъездом своим из Москвы попал я мимоходом на Новодевичье кладбище. Сначала был на
старой половине, где Гоголь, Чехов, Булгаков, потом перешел на новую, где по выражению
Владимира Корнилова, "стоят, словно попки на вышке, маршала, маршала, маршала..." Мне эти
маршалы показались не попками на вышке, а окаменевшим почетным президиумом во главе с
лично дорогим Никитой Сергеевичем Хрущевым. Громоздятся один выше другого безвкусные
памятники. С натуралистически вырубленными или отлитыми морщинами, бровями, ресницами,
орденами, погонами, петлицами, пуговицами, с надписями, перечисляющими чины и должности
усопшего. Есть здесь писатели, которые остались в литературе и нашей памяти - Твардовский,
Эренбург, Смеляков... Но в основном... Лежит под собственным громоздким изваянием бывший
литературный маршал, посмертно разжалованный временем в неизвестные солдаты.
А ведь когда-то заседал в президиумах, громил своих неудачливых собратьев, требовал их крови,
издавался огромными тиражами, сыпался на него золотой дождь наград, денег и привилегий, и
сам он, должно быть, поверил, что заслужил это своим выдающимся вкладом в литературу. А
теперь остановится возле памятника пара случайных зевак...
- Кто это?
- Писатель какой-то.
- А-а.
Если в рамках обязательной программы им не пичкают насильно школьников, кто его знает
теперь?
Никто, исключая отдельных знатоков вроде меня.
Теперь и на собраниях в Союзе писателей, как на кладбище, тихо и скучно. Займут свои места в
зале рядовые писатели, сядут за стол президиума литературные генералы, выйдет на трибуну
товарищ Имярек и начнет жевать свою жвачку.
За отчетный период писатели, окрыленные решениями такого-то съезда партии и указаниями
лично товарища... трудились плодотворно и вдохновенно. За это .время вышли из печати...
Перечисляются книги, качество которых оценивается в соответствии с должностью, занимаемой
автором. Значительно пополнилась наша Лениниана, получил дальнейшее развитие образ
коммуниста, к сожалению, наши писатели еще мало уделяют внимания рабочей теме. Однако есть
сдвиги и в этой области. Руководство Союза постоянно заботится об укреплении связей
писателей с жизнью. Писательские бригады посетили строителей Байкало-Амурской магистрали,
читали свои произведения в чумах оленеводов, принимали участие в коммунистическом
субботнике на заводе имени Лихачева. И все дальше от литературы, все о каких-то поездках,
митингах, борьбе за мир и прочей чепухе, которая большинства сидящих в зале никак не касаетсябольшинство
к борьбе за мир, связанной с заграничными поездками и привозимыми оттуда
тряпками, магнитофонами или кухонными комбайнами, не допускается. Но и для большинства у
докладчика есть кое-что утешительное. Секретариат и партийная организация постоянно
заботятся о быте и здоровье писателей. За отчетный период построен новый Дом творчества,
улучшено медицинское обслуживание, намечается строительство дачного кооператива,
расширены льготы инвалидам войны, столько-то писателей получили безвозвратные денежные
пособия.
Посидишь, послушаешь, кладбище не кладбище, но и не Союз писателей, а какая-то богадельня.
Подтекст доклада каждому ясен. Веди себя тихо, смирно, слушайся начальников, не умеешь
писать про секретарей обкомов, райкомов, директоров заводов и председателей колхозов, пиши
что-нибудь про комсомольцев, пионеров, про природу, про милицию, про рабочий класс, в нужном
духе, скучно и оптимистично, и все у тебя будет в порядке, и книжку когда-нибудь напечатаем, и
дадим бесплатную путевку в Дом творчества, и по больничному что-нибудь заплатим, а там,
глядишь, и до пенсии дожил. Жри и молчи!
Собрание заканчивается выборами. Выборы происходят так. Председательствующий объявляет,
что теперь пора выбрать новое правление. Секретариат, партийный комитет и московский
городской, комитет партии рекомендует следующих товарищей. Кто за? Поднимаются руки.
Дальше скороговоркой: кто против, кто воздержался? Никто не против, никто не воздержался.
Раньше такие попадались, но теперь либо осознали прошлые ошибки, либо исключены из Союза
писателей и считаются нигде не работающими паразитами либо, как я, живут за границей.
Но ведь писатели не только заседают, не только занимаются распределением шапок или машин,
они еще, наверное, пишут книги. Строго говоря, это вообще-то не обязательно. И среди
руководителей Союза есть такие люди, которые ничего не пишут. Но почему бы и не написать
книгу, если за нее много платят?
Как нужно писать книгу, чтобы получить за нее много денег?
"Я твоему Толику, - говорит жена одного писателя, - еще когда он только начинал, сказала: "Толик,
пиши как можно скучнее. Чем скучнее ты будешь писать, тем меньше у тебя будет завистников,
тем легче тебя будут печатать".
Мудрая женщина. И муж тоже не дурак. Послушался совета жены, пишет что-то то ли про
геологов, то ли про рыбаков, пишет скучно, на общем фоне не выделяясь, никого не раздражая, и
без особой борьбы с редакторами и цензурой издает в год по книге. А книга в Советском Союзе не
то, что здесь. Там за нее платят деньги независимо от того, читает ее кто-нибудь или нет. Деньги
платят за толщину и тираж. При определении тиража начальство учитывает, насколько книга
правильна с партийной точки зрения. Чем она правильней, тем скучнее - и тем больше ее тираж.
Самые толстые и самые скучные книги пишет Георгий Мокеевич Марков, первый секретарь Союза
писателей СССР, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, дважды Герой
Социалистического труда, Лауреат Ленинской премии.
Живя в Москве среди образованных и следящих за литературой людей, я однажды решил
провести небольшое социологическое исследование и всех своих знакомых стал спрашивать,
прочел ли кто-нибудь из них хоть одну книгу Маркова. Я опросил не меньше ста человек и
оказалось, что никто из них не прочел ни одной строчки. Маркова. Первого человека, прочитавшего
одну книгу Маркова, я встретил в Мюнхене.
Чем писатель интереснее, чем большим успехом пользуется он у читателей, тем с большей
осторожностью его печатают.
Если же писатель вообще резко отличается от других индивидуальной манерой письма и глубиной
содержания, то есть талантом, с ним редакторы много работают, стараясь довести его книги до
общего среднего уровня. Чем меньше это удается, тем меньшим тиражом будет издана книга.
Если это не удается совсем, книгу совсем не печатают. Писателю это, конечно, не нравится, он
начинает жаловаться и протестовать. Чем больше он протестует, тем большее недовольство на
себя навлекает, и его шансы на то, чтобы напечататься, становятся все меньше и меньше. Если
он на этом остановится и будет сидеть тихо, ему со временем предоставят возможность
полуголодного существования, то есть дадут "черную" работу, например, рецензировать рукописи
начинающих авторов или переводить с подстрочника какой-нибудь туркменский, якутский или
монгольский роман. Если же он будет протестовать дальше, а хуже того, отдаст свою рукопись за
границу, тогда его объявят врагом советской власти, поджигателем войны, агентом ЦРУ,
фашистом, контрабандистом, гомосексуалистом, выкинут из Союза писателей, тогда им вплотную
займется другая организация - Комитет государственной безопасности.
Жизнь и судьба
Василия Гроссмана
и его романа
Выступление на Франкфуртской
книжной ярмарке по поводу выхода
немецкого издания романа "Жизнь
и судьба"
Люди, следящие за советской литературой, знают, что в огромном потоке книг, которые из года в
год издают тысячи советских писателей, все же иногда попадаются заслуживающие внимания.
Книги, в которых тому или иному автору удалось что-то сказать, что-то протащить сквозь
беспощадную цензуру. Среди этих книг бывают иногда очень даже неплохие. Но даже этим
лучшим книгам, вышедшим в советских издательствах, я предпочитаю некоторые из тех книг, их
можно сосчитать по пальцам, которые сквозь цензуру вообще протащить не удалось.
К числу этих редчайших книг относится Роман Василия Гроссмана "Жизнь и судьба". Если бы этот
роман был опубликован в то время, когда был закончен, то есть в 1960 году, он (я в этом не
сомневаюсь) стал бы литературной сенсацией мирового значения.
Но в то время сенсации не произошло. Произошло нечто другое. Вадим Кожевников, главный
редактор журнала "Знамя", куда автор отдал свой роман, прочитал его и немедленно побежал с
ним в ЦК КПСС, а может быть, в КГБ, это в данном случае значения не имеет. Имеет значение то,
что там, куда Кожевников отнес рукопись, ее прочли и, в отличие от некоторых издателей,
редакторов, критиков и литературоведов, сразу оценили ее по достоинству. Реакция была
незамедлительной. Работники КГБ явились к Гроссману, изъяли рукопись, черновики, заметки,
все, что имело к роману хоть какое-то отношение. Еще один экземпляр был вынут из сейфа
главного редактора журнала "Новый мир" Александра Твардовского, которому Гроссман тоже дал
роман для ознакомления. У машинисток, которые перепечатывали роман, были изъяты не только
все экземпляры, но и копировальная бумага, которая использовалась при перепечатке и даже, как
говорят, были выдернуты ленты из пишущих машинок.
Все было уложено в брезентовый мешок, опломбировано и исчезло, как казалось тогда, навеки.
Этот случай даже в истории многострадальной советской литературы является абсолютно
уникальным. До того случалось, конечно, что арестовывали автора и забирали все его бумаги без
разбора или с разбором, но здесь был арестован не автор, а сам роман. Именно не отобран, не
изъят, не конфискован, а арестован, как живой человек.
Такого не было никогда. Для сравнения скажу, что Борис Пастернак ни от кого не скрывал
существования своего романа "Доктор Живаго", давал читать его друзьям, в редакции, рассылал
по почте, но арестовывать его тогда не пришло никому в голову. Скандал разразился лишь после
того, как он был напечатан.
Много лет об арестованном романе Гроссмана ходили самые противоречивые слухи. Никто или
почти никто не знал, что это за роман и почему его постигла такая судьба. После того, как этот
роман возник из небытия и мы смогли его прочесть, можно сказать, почему этот роман был
арестован.
Роман написан в классической традиции реализма, который можно назвать критическим, а можно
вообще обойтись без прилагательных. Во всяком случае к социалистическому псевдореализму он
отношения не имеет и отличается от классических образцов этого направления, как живой
организм отличается от муляжа.
При чтении романа невольно возникает сравнение с "Войной и миром" Толстого. Действительно,
как и роман Толстого, "Жизнь и судьба" Гроссмана - роман-эпопея. Как и у Толстого, и сцены
войны, и сцены мира одинаково важны в романе. Действие происходит и в Москве, и в глубокой
провинции, и в тылу, и на фронте, вставке Сталина и в ставке Гитлера. Одна героиня романа
гибнет в немецкой газовой камере, другого нечеловеческими пытками ломают в кабинетах Лубянки.
Известный в свое время критик Страхов писал с восхищением о романе Толстого:
"Какая громада и какая стройность! Тысячи лиц, тысяча сцен, всевозможные сферы
государственной и частной жизни, история, война, все ужасы, какие есть на земле, все страсти,
все моменты человеческой жизни, от крика новорожденного ребенка до последней вспышки
чувства умирающего старика, все радости и горести, доступные человеку. Всевозможные
душевные настроения-от ощущения вора, укравшего деньги у своего товарища, до величайших
просветлений человеческой души - все это есть в этой картине". Удивительно, но все это можно
сказать и о романе Гроссмана.
Не сам Гроссман, но наш XX век добавил ко "всем тем ужасам, что есть на земле", еще
сталинские и гитлеровские концлагеря и газовые печи последней войны, Гроссман - лишь
летописец своего времени.
При всем том можно говорить о необычайном гуманизме этого романа, о неисправимой и ничем не
уничтожимой вере писателя в добро, во все лучшее, что есть в человеке. Поражает глубочайшее
проникновение писателя в характеры героев: люди показаны во всем их ничтожестве и величии.
Муж подозревает жену, что она донесла на него в НКВД. Жена подозревает в том же своего
возлюбленного. Командир танкового корпуса, рискуя головой, сдерживает исполнение приказа
Сталина, чтобы избежать человеческих жертв. Один и тот же человек проявляет необычайную
силу духа перед лицом смерти и совершает позорный поступок из страха потерять мелкие
привилегии.
Нет, эта книга совсем не похожа на те, в которых автору удалось сказать кое о чем кое-что и
протащить свою книгу сквозь цензуру. В этой книге сквозь цензуру ни одной страницы нельзя
было протащить, потому что со всех страниц кричит сама правда.
Сравнивая все лучшие книги, написанные в этой традиции романа-эпопеи за все время советской
власти в России, я бы сказал, что роман Гроссмана "Жизнь и судьба" - самый крупный из них и
самый значительный.
Советской литературой руководят люди малокомпетентные, иногда даже элементарно
безграмотные. Но у них есть звериное чутье, которым они безошибочно отличают живое от
мертвого, истинное от неистинного. И совсем не удивительно, что, прочтя этот роман, они поняли,
что его нельзя причесать и исправить отдельными изъятиями, добавками или искусственно
прилепленным счастливым концам. Они сумели оценить роман по достоинству, и не нашли
лучшего выхода из положения, как схватить роман и упрятать.
Добиваясь возвращения отнятой рукописи, Гроссман стучался во многие двери, обивал пороги
многих инстанций и в конце концов был принят главным партийным идеологом Михаилом
Сусловым, который сказал Гроссману, что его идеологически вредный роман будет напечатан не
раньше, чем через 200 лет.
Один из друзей Гроссмана (Борис Ямпольский) охарактеризовал это заявление как проявление
чудовищного высокомерия временщика, который думает, что в его власти распоряжаться
временем. Но меня в словах Суслова интересует другое, а именно то, что Суслов не сомневался
(ему это подсказывало его звериное чутье), что роман будет жить долго.
Партийные идеологи с предсказанием сроков очень часто садятся в лужу.
Суслов с романом Гроссмана ошибся ровно на 180 лет, то есть на 90 процентов. Роман вышел на
волю и стал печатным изданием не через 200, а через 20 лет. Суслову хотя бы перед смертью
пришлось убедиться, что время ему не совсем подвластно. А вот Гроссман свой роман
напечатанным так и не увидел. Не вынеся обрушившегося на него удара, он заболел и через
четыре года умер от рака, не дожив до своего шестидесятилетия. Он продолжал работать до
конца. Уже смертельно больной, он пишет свою удивительную повесть "Все течет", которую, как
мне кажется, многие недооценили.
Умирая, Гроссман испытывал не только физические мучения. Для настоящего писателя нет
ничего страшнее, чем умереть, не только не увидев свой главный труд напечатанным, но даже без
уверенности, что он хоть когда-нибудь дойдет до людей.
В этом смысле судьба Пастернака, которого тоже в конце концов погубил его же роман, кажется
намного счастливее. Затравленный, оплеванный, он все-таки увидел свой роман напечатанным,
узнав о том, что он пользуется очень большим успехом. Гроссман же, как задолго до него Михаил
Булгаков, умер почти в безвестности. Его трагедию затмили другие события. Иногда
значительные, как появление в литературе Александра Солженицына, а иногда и совсем
пустяковые. Я помню, например, как на Западе был устроен большой шум по поводу того, что
одному из модных поэтов советские власти отказали в заграничной поездке. (Этот поэт ездил за
границу и до того, и после, да и сейчас в здешних краях бывает чаще, чем под сенью родных
осин). А арест великого романа и смерть его создателя прошли практически незамеченными.
"Меня задушили в подворотне", - сказал перед смертью Гроссман.
Название романа "Жизнь и судьба" звучит, возможно, не очень привлекательно и эффектно с
первого взгляда. Но чем больше я думаю об этом названии, тем более провидческим и точным оно
мне кажется. Потому что жизнь и судьба - это вовсе не одно и то же. И довольно нелегко остаться
верным своей судьбе в той жизни, которую описывает Гроссман. Жизнь автора отразилась на
судьбе романа, судьба романа трагически отразилась на жизни автора.
И все-таки сейчас нельзя судьбу этого романа назвать трагической, потому что конец истории -
счастливый, и даже вообще это не конец, а только начало. Кончились приключения романа,
началась его жизнь. Роман опубликован и все шире распространяется по-русски. Он имел очень
большой успех на французском языке. Сейчас он вышел в свет по-немецки, переводится на
английский и другие языки. Появление книги такого масштаба, даже и в переводе, всегда огромное
событие. И я уверен, что "Жизнь и судьба" Гроссмана станет таким событием еще для многих
читателей. Судьба его должна быть счастливой, а жизнь - долгой.
1983, октябрь.
Борис Балтер
Малеевка находится в ста километрах от Москвы, чуть в сторону от Можайского шоссе. Эта
бывшая барская усадьба с большим достроенным и перестроенным господским домом,
примыкающими к нему отдельными коттеджами, оранжереей, гаражом и другими необходимыми
большому хозяйству пристройками. А вокруг лес, сказочный и почти нетронутый. В примыкающей
к усадьбе части леса - расчищенные дорожки со скамейками, указателями рекомендуемого
направления движения и отметками пройденного расстояния. Дорожки эти местными остряками
названы Малая инфарктная тропа и Большая инфарктная тропа.
Несмотря на великую революцию и последовавшие за ней знаменательные сдвиги, дух барства и
холопства сохранился здесь почти в первозданном виде.
Некоторые из господ, особенно зимой, выглядят весьма импозантно в своих заморских дубленках и
богатых шапках. Одни из них прибывают на такси, другие на собственных "Жигулях", а третьи,
самые важные, на персональных "Волгах" с шоферами. Выходит господин из машины, а челядь
уже бежит навстречу, и пожилая нянечка поднимает на высокое крыльцо барские чемоданы, а сам
барин следует за ней налегке.
Усадьба эта называется сейчас Домом творчества писателей имени Серафимовича. Конечно, не
все приезжающие сюда писатели выглядят столь солидно. Некоторые добираются на электричке
и ходят в довольно скромных пальтишках, но эти, которые в дубленках и дорогих шапках, гораздо
заметнее. Среди них бывают очень важные птицы: секретари Союза писателей, депутаты
Верховного Совета и даже члены Центрального комитета КПСС.
Здесь писатели отдыхают. Зимой ходят на лыжах, летом, заложив руки за спину, прогуливаются
по инфарктной тропе, ходят на рыбалку, играют в бильярд, вечерами смотрят телевизор или,
запершись в своих комнатах, слушают "Би-би-си", "Свободу" или "Голос Америки". Ну, а некоторые
иногда даже чего-нибудь пишут. И потом дарят местной библиотеке свои опубликованные
сочинения, указывая в дарственной надписи, что такая-то книга была написана именно здесь.
Сразу за главной усадьбой - крутой овраг, а за ним Вертошино, бедная деревушка, где из
коренных жителей почти никого не осталось, а в будний день можно встретить только старух,
которые в старых ватниках и длинных черных юбках тащат из города на салазках буханки хлеба,
поднимаются по крутому склону оврага с ведрами на коромыслах или парами прогуливаются
вдоль деревни, словно подражая писателям.
И, как только поднимешься по крутой тропе от Дома творчества, тут прямо перед тобой и стоит
дом, который среди других, может быть, и не очень выделяется, но который знают все в округе как
дом Балтера.
Хозяин дома умер здесь десять лет тому назад, 8 июня 1974 года, не дожив месяца до своего
пятидесятипятилетия. Это был один из самых неистовых, самых страстных людей, которых я
встретил в своей жизни. Он жил деятельно, бурно, умер, как бы упав на бегу, и даже в гробу
лежал не смирившийся, насупившийся, словно говоря: "Ничего, я еще вернусь и мы поговорим!"
Я познакомился с Борисом Балтером в начале 60-х годов в период наибольшего его писательского
успеха Только что в калужском издательстве вышел по виду весьма скромный, но по содержанию
взрывной альманах "Тарусские страницы", составитель которого, Константин Паустовский,
ухитрился напечатать под одной обложкой не только уже закончивших свой жизненный путь таких
классиков, как Марина Цветаева и Николай Заболоцкий, не только уже столь известных к тому
времени поэтов, как Борис Слуцкий и Давид Самойлов, но и целую, как говорят в подобных
случаях, плеяду, когорту, или скажем скромнее, группу писателей, чья слава и началась с этих
самых "Тарусских страниц". Теперь эти имена известны каждому любителю отечественной
литературы, несмотря на то, что некоторые из них уже давно не упоминаются в советской печати.
Булат Окуджава, Наум Коржавин, Владимир Максимов, Юрий Казаков, Владимир Корнилов были
щедро предоставлены в этом сборнике. Здесь же была напечатана первая часть повести Бориса
Балтера "До свидания, мальчики!", которая затем полностью была опубликована в журнале
"Юность", и вышла отдельной книжкой, и была переведена на многие языки и экранизирована.
Фильм "До свидания, мальчики!" с большим успехом шел на экранах страны, пока не был
запрещен ввиду того, что его режиссер, Михаил Калик, решил эмигрировать.
Я не буду пересказывать и анализировать эту книгу. Скажу только, что и сейчас, через двадцать с
лишним лет после ее первого издания, я опять прочел ее не отрываясь, как и тогда, и для меня
она со временем не только ничего не утратила, но, наоборот, теперь я увидел, что она гораздо
серьезнее, глубже и трагичнее, чем мне тогда показалось. Ее герои - обыкновенные предвоенные
школьники, мальчики, которые, как поется в одноименной песне Була
...Закладка в соц.сетях
