Жанр: Электронное издание
voynov7
...что конечно, все хорошее написано Некрасовым
между 1946 и 1974 годами, то есть на родине, а уж потом (иначе ведь и не бывает!) ничего
интересного он не написал. С сожалением замечаю, что некоторым нашим коллегам (а не только
казенным пропагандистам) очень уж хочется утвердиться в нехитром убеждении, что за границей
писатель неизбежно кончается. Это вранье, опровергнутое жизнью неоднократно. Хотя бывает повсякому.
Шолохов, например, всю жизнь к родимым ковылям припадал, а после "Тихого Дона"
(предположим, он его не украл) за сорок с лишним лет не выдавил из себя ни одной живой строки.
У Фадеева или Федина все главные достижения (их достоинства советской критикой тоже сильно
преувеличены) остались в ранней молодости, а потом - постепенный или непостепенный спуск
под гору. Ну, а вот, скажем, Куприн вернулся на родину, и что он там написал?
Я тоже считаю "В окопах Сталинграда" самой значительной книгой Некрасова, но это не мешает
мне любить и другие его книги, повести, рассказы и путевые очерки, написанные "до" и "после". И
"В родном городе", и "Саперлипопет", и "Киру Георгиевну", и "Маленькую печальную повесть", и
"Записки зеваки", начатые на родине и продолженные в эмиграции. Здесь он издал много книг, но
вошло в них тоже не все им написанное. У него есть по крайней мере два первоклассных рассказа,
которые по непонятным мне причинам он до самой смерти не напечатал. А еще один жанр, и вовсе
в книгах не уместившийся, это его беседы, с которыми он регулярно выступал по радио "Свобода".
Эти беседы "обо всем", вольные, безыскусные, полные юмора, или горечи, или того и другого,
всегда отличались таким обаянием, что не зря знакомые мне москвичи послушать их выезжали за
город, где не так досаждают глушилки.
Нет, писатель Виктор Некрасов не кончился в 1974 году. Он писал до самой смерти и во всех своих
книгах оставался самим собой, талантливым, правдивым и честным. А еще он был верным другом,
задушевным собеседником, добрым человеком, был одним из тех редчайших людей, кого принято
называть совестью народа.
1987, сентябрь.
Главный цензор
Летом 1980 года, незадолго до моей эмиграции, по Москве разнесся слух, что на телевизионных
экранах скоро появится только что снятый многосерийный фильм по книге Конан Дойля "Записки о
Шерлоке Холмсе". Но тут же распространился и второй слух, что фильм запрещен и положен "на
полку", а создателям его объявлены выговоры за то, что они пытались протащить на экраны это
идейно-порочное произведение. Это было странно, потому что "Записки о Шерлоке Холмсе" в
Советском Союзе уже десятки раз издавались и переиздавались, трудно было даже представить,
к чему там можно придраться. Вскоре, однако, все прояснилось.
Крамола содержалась уже в первых кадрах первой серии. Встретились впервые Шерлок Холмс и
доктор Ватсон.
- О, - говорит Шерлок Холмс, - я вижу, что вы были в Афганистане.
И в ответ на изумленный вопрос доктора, как он догадался, знаменитый сыщик отвечает:
- Ход моих размышлений был такой. В этом докторе заметна военная выправка. Судя по загару, он
только что вернулся из тропиков. Он прошел через большие испытания и болезнь, что ясно видно
по его изможденному лицу. Его левая рука повреждена. Он держит ее в неестественном
положении. Где в тропиках английский военный доктор мог получить такую рану? Конечно, в
Афганистане.
Так сочинение давно умершего английского классика стало вдруг злободневным и совершенно
непроходимым с точки зрения советской цензуры.
Через некоторое время, однако, начальство от гнева остыло и разрешило создателям фильма
переозвучить крамольное место, в котором Шерлок Холмс теперь говорил: "Я вижу, что вы
приехали из одной восточной страны".
Но чисто политическая поправка отразилась и на художественном уровне произведения. Шерлок
Холмс поражает нас абсолютной точностью своих умозаключений. А до таких приблизительных
догадок, как "одной восточной страны", мы при некотором напряжении интеллекта могли бы и сами
додуматься. Это маленький, но характерный пример того, как цензура, изымая из текста
неугодную ей информацию, разрушает художественный образ.
Когда говорят о цензуре, то имеют в виду прежде всего специальное учреждение, Главлит, в
задачу которого входит не допускать разглашение военной и государственной тайны органами
печати, радио и телевидения, а также в художественной литературе, кино и театре.'у цензоров
Главлита есть длиннейший и с годами все удлиняющийся список воинских частей, географических
точек, промышленных объектов, стихийных бедствий, катастроф и несчастных случаев,
произошедших на территории СССР, научных открытий, а также фамилий, которые или вовсе
запрещено упоминать в печати, или разрешено упоминать частично, по особому распоряжению
партийных или карательных органов. В него входят фамилии деятелей самой коммунистической
партии (от Троцкого до Хрущева), фамилии некоторых писателей, диссидентов и ученых, занятых
особо секретной работой. Например, имя Сахарова было запрещено упоминать в печати, когда он
активно работал в советской науке и получал самые высшие советские награды. Потом его имя
стало запретным, потому что он перешел в разряд диссидентов: теперь его поминают довольно
часто, но всегда только с одобрения самых высших партийных инстанций. Список запрещенных
фамилий достиг таких катастрофических размеров, что цензоры все хуже справляются со своей
работой, что они и продемонстрировали недавно, пропустив в печать научно-фантастическую
повесть Артура Кларка, в которой все советские космонавты были названы запрещенными
именами советских диссидентов.
Подобные ошибки, допущенные цензорами или редакторами, на советском редакционном жаргоне
называются "ляпами", и такие ляпы проскальзывают на страницы советской печати не первый и,
надеюсь, не последний раз. Лет десять тому назад математик Юрий Гастев выпустил
"хулиганскую" книгу по математической логике. В предисловии к книге он выражал особую
благодарность за помощь в работе над книгой докторам Чейну и Стоксу. Чейн и Стоке не были ни
математиками, ни логиками и никак не могли помочь доктору Гастеву в работе над его книгой. Но
они были врачами, и их именем было названо чейн-стоксово дыхание, которое появляется у людей
в предсмертной агонии. Такое дыхание было перед смертью у Сталина, на что и намекал Юрий
Гастев в своем предисловии. В сталинские годы Гастев был арестован, и только смерть вождя
позволила ему продолжить и закончить свое образование. Но на этом Гастев не остановился и в
списке использованных материалов указал работы по крайней мере десятка диссидентов, также в
большинстве случаев не имевших к его теме никакого отношения.
Примерно в то же время подобный "ляп" был пропущен цензорами и в журнале "Аврора". В одной
из статей был помещен положительный отзыв о Сахарове, за что, как это всегда бывает в таких
случаях, в первую очередь попало главному редактору.
Надо сказать, что Главлит - это только одна из инстанций, осуществляющих цензуру, да и то
лишь на последней стадии подготовки того или иного издания, кинофильма или спектакля. Первым
цензором произведения, еще находящегося в процессе работы, является как известно, сам автор.
На следующем этапе произведение попадает к рецензентам, потом его редактируют несколько
человек (редактор, старший редактор и главный редактор). В задачу этих людей входит довести
рукопись до того, чтобы она отвечала определенным идейно-художественным требованиям, хотя
требования идейные и художественные почти во всех без исключения случаях друг другу явно
противоречат. Вот примерный круг обязанностей первого редактора рукописей, которая принята к
печати и включена в план: 1) Сделать ее более или менее удобочитаемой, если нужно поправить
сюжетное построение, стиль, язык, исправить грамматические ошибки (среди признанных
советских писателей большой процент элементарно неграмотных людей), в некоторых случаях
даже полностью переписать рукопись. 2) Проследить за тем, чтобы рукопись отвечала основным
канонам социалистического реализма, то есть чтобы в ней обязательно был положительный герой,
чтобы добро (с коммунистической точки зрения) побеждало зло, чтобы общий тон будущего
произведения был непременно оптимистическим. 3) Не пропустить не только критики
существующей системы, но даже намека на нее, советская действительность в целом должна
описываться в светлых тонах, капиталистическая действительность, наоборот, в самых мрачных.
Последнее требование соблюдается даже более строго, чем первое, поэтому почти все путевые
заметки людей, побывавших за границей, если в них не упоминаются безработица, инфляция,
преступность и другие пороки капитализма, подвергаются, как правило, разносной критике. Кроме
того, редактор дублирует цензора и так же, как цензор, обязан бдительно следить за тем, чтобы в
книге не появилось какое бы то ни было упоминание не подлежащих разглашению тайн и
нежелательных фамилий. Само собой, если фамилия самого автора состоит в списке
запрещенных к упоминанию, то о публикации его книги, какого бы содержания она ни была, не
может быть и речи. Редактор является первым ответчиком за любые ошибки, допущенные в
изданной книге. В большинстве случаев, когда книга вызывает недовольство партийных органов,
автора просто критикуют в печати или на каких-нибудь (часто закрытых) собраниях, но редактору
достается гораздо больше, ему объявляют выговор, а то и вообще снимают с работы.
Причем, конечно, самым страшным грехом редактора является политическая ошибка, которой
может быть признано все, что угодно: изображение того или иного неугодного партии лица или
явления в положительном свете, намек на те или иные события (как в случае с упоминанием
войны в Афганистане), даже похвала или недостаточная критика того или иного направления в
искусстве.
Иногда политической становится обыкновенная грамматическая ошибка. Во время и после войны
во всех газетах печатались приказы Верховного Главнокомандующего Сталина. Было несколько
случаев, когда в слове "главнокомандующий" по недосмотру была пропущена буква "л". При
Сталине такие ошибки приравнивались к саботажу. Мне лично известен случай, когда, допустив
эту ошибку, ответственный редактор областной газеты "Большевик Запорожья" (на Украине)
немедленно застрелился. Лидия Корнеевна Чуковская рассказывала мне о редакторе газеты,
которому во время войны по ночам снились кошмары. Ему снилось, что в свежем номере его
газеты напечатано И. В. Ленин и В. И. Сталин (перепутаны инициалы).
Страх перед ошибками подобного рода настолько велик, что в редакциях больших газет всегда
выделяется специальный дежурный сотрудник (его называют "Свежая Голова"), который после
всех редакторов и корректоров еще раз внимательно вычитывает всю газету.
Наказания, как я уже сказал, в сталинские времена были особенно крутыми, но и теперь за
подобные ошибки наказывают весьма строго. Например, герой моей книги "Иванькиада" Сергей
Иванько еще во времена дружбы с Китаем, будучи "Свежей Головой" газеты "Литература и жизнь",
был уволен с работы после того, как газета сообщила читателям, что "большого подъема
достигла экономика США и Китая" (надеюсь, понятно, что вместо США должно было быть СССР).
Такие ошибки чаще всего случаются в газетах, которые делаются в спешке.
Но в журналах и книгах редакторы больше всего беспокоятся о подтексте, то есть или о
сознательно протаскиваемых автором намеках или ассоциациях, которых автор не предвидел. По
этой причине даже немецкие концлагеря являются темой почти постоянно запретной (некоторые
книги вышли по специальному разрешению), потому что безусловно напоминали читателю о
лагерях отечественных. По этой же причине находится почти под полным запретом тема фашизма
и гитлеризма. В годах подвергся партийному разгрому документальный фильм Михаила Ромма
"Обыкновенный фашизм"; потому что искусство Третьего рейха, показанное в этом фильме,
слишком напоминало советское.
Многие редакторы ищут намеки даже там, где их нет. Например, в свое время одно из обвинений,
предъявленных Андрею Тарковскому было, что крестьяне в его фильме "Андрей Рублев" слишком
плохо одеты и напоминают советских колхозников. А как же эти крестьяне должны были быть
одеты в России XIV века?
В 1968 году на экраны вышел невинный детский фильм "Внимание, черепаха". Центральный
эпизод фильма: черепаха, за которой ухаживали ученики одной из московских школ, убежала и
оказалась на дороге. А по дороге как раз в это время проходила колонна советских танков. Увидев
черепаху, головной танк остановился. За ним остановилась вся колонна. Командир колонны (он
находился где-то сзади) запросил по радио головного танкиста, в чем дело. Тот ответил, что на
дороге черепаха. Переговоры по радио ведутся очень долго, и затем командир передает
благородный приказ: сойти с дороги и обогнуть черепаху (вместо того, чтобы скажем, кому-нибудь
из танкистов выскочить и отбросить черепаху в сторону). При обсуждении фильма один из
редакторов, хитро поглядывая на сценаристов и режиссера, сказал --"Значит, вы имеете в виду
черепаху"? Че?" "Че?" - переспросил один из сценаристов. "Ну да, маленькая Че и большой
советский танк". То есть он считал, что под черепахой создатели фильма имели в виду
Чехословакию хотя в фильме советские танки "маленькую Че" обогнули, а в жизни случилось, как
известно, совсем обратное.
Инструкции устные и письменные предписывают редакторам и цензорам выискивать не только
обыкновенный, но и "неконтролируемый подтекст". Кроме того, они должны бороться с так
называемыми аллюзиями, то есть с возможностью возникновения у читателя мыслей, вообще
никак не связанных ни с текстом, ни с подтекстом. На вопрос, что такое аллюзии, один известный
советский режиссер сказал так: "Это когда вы, например, сидите в кино, смотрите какой-нибудь
видовой фильм и глядя на, скажем, Кавказские горы думаете: "А все-таки Брежнев сволочь".
Помимо профессиональных цензоров и редакторов цензурные функции осуществляют самые
различные ведомства, как бы далеки они ни были от литературы и искусства.
Так, прежде чем выпустить в свет книгу о геологах (пусть это будет даже роман), издательство
направляет его в геологическое ведомство, о пограничниках - в КГБ, о революционерах - в
Институт марксизма-ленинизма и т. д. Причем все эти учреждения не только следят за тем, чтобы
не было допущено фактических ошибок, но и делают замечания (часто очень грубые и
невежественные) по поводу художественных достоинств сочинения, которые автор должен
принять (или сделать вид, что принял).
Само собой, цензурные функции осуществляют руководство Союза писателей, партийные органы
(от райкома до ЦК КПСС), районные, городские, областные управления культуры, министерства
культуры республик и СССР, многие другие организации, а в некоторых случаях и отдельные
"заслуженные люди", то есть передовики производства, космонавты, генералы (меня
"редактировали" все три категории) и многие, многие другие.
Но самым главным цензором в Советском Союзе является страх.
Каждый советский писатель, принимаясь за новое сочинение, всегда помнит, что вознаграждением
за его работу могут быть не только слава и гонорары, но и запрещение части книги, запрещение
всей книги, запрещение всех его книг, исключение его из Союза писателей и, как крайняя мера,
заключение его в тюрьму.
Если враг
не сдается...
(Заметки
о социалистическом
реализме)
В августе 1934 года в Москве, в Колонном зале Дома союзов состоялось грандиозное
двухнедельное представление, которое называлось Первым Всесоюзным съездом советских
писателей. Съезд торжественно объявил об объединении всех писателей, "поддерживающих
платформу советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве".
Один за другим поднимались на трибуну представители новой, дотоле невиданной в мире
литературы. Писатели, которые взяли на себя роль коллективного Господа Бога и в кратчайшие
сроки обещали создать нового человека. Время от времени под бой барабанов врывались в зал
заседаний делегации передовых рабочих, колхозников, красноармейцев и пионеров. Они
торжественно докладывали о своих небывалых успехах на трудовом фронте и призывали
писателей немедленно отразить их подвиги и тем самым создать величайшую литературу,
которая по своим достижениям могла бы сравниться с достижениями рабочего класса и трудового
крестьянства. (Забегая вперед, скажу, что если опустить все превосходные эпитеты, литература
эту историческую задачу полностью выполнила и ее успехи вполне сравнимы с успехами
советской промышленности и сельского хозяйства).
Патока славословий густым потоком лилась на головы лидеров правящей партии во главе с лично
вождем всего советского народа, всего мирового пролетариата, всего прогрессивного
человечества, лучшим другом советских писателей товарищем Сталиным. Писатели в самых
возвышенных и поэтических выражениях славили свое ныне узаконенное положение, задолго до
Орвелла объявив рабство высшей степенью творческой свободы.
Съезд вынес много замечательных решений, одно из которых гласило, что отныне и навсегда все
без исключения писатели в своей работе должны пользоваться мет дом социалистического
реализма.
Что это такое?
Официальная формулировка утверждает, что социалистический реализм - это правдивое,
исторически конкретное изображение жизни в ее революционном развитии.
Были и другие формулировки. Один из партийных oрганизаторов съезда на вопрос, что такое
социалистический реализм, ответил примерно так: социалистический реализм-это Шекспир,
Рембрандт и Бетховен, поставленные на службу пролетариату. Некоторое время спустя классик и
теоретик соцреализма Фадеев на вопрос, что это такое, ответил: а черт его знает! И уже,
вероятно, в наши дни появилась неофициальная, но вполне исчерпывающая формулировка:
социалистический реализм - это воспевание вышестоящего начальства в доступной ему форме.
Председательствовал на съезде основоположник нового реализма Алексей Максимович Горький.
Великий пролетарский писатель ронял слезы умиления, видя, как под одной крышей мирно
собрались и не грызут друг друга пролетарские писатели, попутчики, представители малых наций,
народные акыны, которые, еще не овладев грамотой, уже научились уверенно ставить отпечатки
большого пальца в гонорарных ведомостях.
Но пока Горький утирал слезы, смущенно просил не называть его слишком часто великим, бывший
аптекарь Генрих Ягода уже составлял для него смесь смертоносных ядов, уже испытывал их на
лабораторных крысах, а может быть, и на подобранных с научными целями малых писателях.
На сцене Колонного зала Горький доигрывал свою последнюю роль. История больше в нем не
нуждалась, И в самом деле, все что мог, он уже совершил. Образец для подражания следующим
поколениям соцреалистов - роман "Мать" - уже написал. Ленина и Сталина прославил. И свою
знаменитую фразу: "Если враг не сдается - его уничтожают" уже пустил в обращение. Что с него
еще взять? Как живой организм, который может разъезжать по каналам, колхозам, колониям
малолетних преступников, произносить речи, умиляться и ронять старческие слезы, он был
больше не нужен. Нужно было его имя на вывеске. Улицы Горького, колхозы, заводы, театры,
пароходы имени Горького. И город Горький, в котором сегодня (и это знаменательно) уничтожается
все еще не сдавшийся враг - Андрей Сахаров.
Съезд закончил свою работу, делегаты с гостинцами для родственников разъехались по своим
городам и аулам, и началась будничная, кропотливая работа по уничтожению литературы и ее
создателей.
Говоря о писателях - жертвах советского режима, мы обычно перечисляем одни и те же имена:
Бабель, Мандельштам, Булгаков, Платонов, Зощенко, Цветаева, Ахматова, Пастернак...
Одни поминают эти имена с горечью, другие с гордостью. Вот мол, всегда настоящая русская
литература жила, существовала, развивалась несмотря ни на что. На самом деле, не несмотря ни
на что, а благодаря партии и лично товарищу Сталину. Потому что товарищ Сталин мог это
развитие прекратить в один день и сразу со всеми вышепоименованными писателями покончить.
Но он терпел и проявлял индивидуальный подход и даже известную деликатность. Даже
Мандельштама, который написал, что его толстые пальцы, как черви жирны, он на полную гибель
не сразу отправил. Он дал ему еще возможность в ссылке пожить, написать еще кое-что дал
возможность. Он дал возможность Мандельштаму исправиться. Но Мандельштам и
вышепоименованные не исправлялись. Советскую власть до конца не полюбили. Нет, они,
конечно, против нее не выступали, они соглашались считаться социалистическими реалистами. В
трудные для себя времена даже пытались сочинить что-нибудь панегирическое о Ленине и
Сталине. Но справедливости ради надо сказать, делали они это неохотно, неумело, не от души.
Не было в их сочинениях о Сталине такого неподдельного восторга, как, например, позднее у
Исаковского: "Оно пришло, не ожидая зова, пришло само и не сдержать его... Позвольте ж мне
сказать Вам это слово, простое слово сердца моего". Как бы высоко ни ценил я перечисленных
мною писателей, но, льстя Сталину, такой проникновенности никто из них достичь не смог. На
самом деле, сердцем они новой власти не приняли, от политики партии и правительства в области
литературы и искусства воротили нос, а сами еще что-то писали в стол или старались удержать
написанное в памяти и, не сдаваясь до конца, делали вид, что сдались. Поэтому их травили, не
печатали, морили голодом, сажали и доводили кого до сумасшествия, кого до самоубийства. Если
враг не сдается - его уничтожают.
А если сдается?
На этот риторический вопрос однозначно ответить нельзя. Сначала нужно определить, что
считать сдачей.
Маяковский начал сдаваться задолго до самоубийства, когда начал наступать "на горло
собственной песне" Горький, приняв советскую власть, еще не понял, что надо полностью, а не
частично принять и новые правила поведения. Он все еще вмешивался не в свои дела: защищал
чьи-то книги, кого-то вызволял из тюрьмы, кому-то выхлопатывал квартиру, лекарства или дрова и
даже что-то еще писал. То есть сдался процентов на девяносто девять а один процент своей
души пытался от партии утаить и потому оказался достоин уничтожения. Говорят, после его
смерти у него были найдены некие записи, прочтя которые то ли Сталин, то ли кто-то еще сказал:
"Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит". На самом деле этот волк в лес уже не смотрел, а
так, косился немного.
Я думаю, что некоторые цели советская власть не сразу зловеще вынашивала, а приходила к ним
инстинктивно. И то, что литература в целом и всякий существующий в ней отдельный талант
являются ее врагами, власть осознала не сразу, а в результате длинной серии проб и ошибок.
Например, в самом начале некоторые писатели (Бунин, Куприн, Мережковский, Аверченко) новой
власти не приняли, плевались, проклинали, эти, ясно, враги. Колебавшихся она стремилась
привлечь на свою сторону. Тех, которые приняли ее, но, не избавившись от пережитков прошлого,
соразмеряли описываемое с реальной действительностью, она надеялась перевоспитать. Были
писатели, которые сразу без колебаний стали на сторону власти, честно и самоотверженно
пытались приспособить свои книги к вновь выдвинутым требованиям. Оказалось, что и такой
писатель, пока в нем остается сколько-нибудь таланта, - тоже враг, достойный уничтожения,
причем вовсе не обязательно уничтожать самого человека, достаточно уничтожить заложенный в
нем талант.
Всякое художественное дарование оказалось врагом советской власти. Некоторые дальновидные
писатели это поняли сразу. Одни просто замолчали, другие ударились в пьянство. Катаев, помоему,
сознательно тридцать лет притворялся бездарным, но некоторые настолько хорошо
притворились, что стали бездарными навсегда.
Живые трупы
советской литературы
Накануне 1967 года главный редактор "Нового мира" Александр Твардовский дал интервью
"Литературной газете". Перечислив имена авторов, сочинения которых журнал намерен
опубликовать в текущем году, Твардовский выразил особое удовольствие, что один из старейших
советских писателей, крупный мастер прозы Константин Федин согласился дать журналу новые
главы из своего романа "Костер".
За несколько дней до выхода номера с произведением выдающегося мастера в отдел прозы
"Нового мира" пришел сотрудник "Недели" и попросил порекомендовать ему для его
еженедельника какой-нибудь отрывок из "Костра". Сотрудники отдела прозы переглянулись и
затем смущенно признались, что романа они не читали и поэтому никакого отрывка
порекомендовать не могут. Сотрудник "Недели" пошел на второй этаж, где располагались в
отдельных кабинетах члены редколлегии и главный редактор. Выяснилось, что никто из них тоже
не читал печатаемого ими романа. Роман читали только корректоры, в обязанности которых входит
исправлять грамматические ошибки. Но даже и они содержания романа не помнили, а одна из
корректорш сказала гостю, что он может взять отрывок любой, потому что весь роман одинаково
бессмыслен и скучен.
Само собой разумеется, что, как только новые главы были опубликованы, чуть ли не все
центральные газеты и журналы разразились огромными статьями ведущих критиков о новом
большом событии, происшедшем в советской литературе.
А ведь Федин, в отличие от некоторых своих коллег, не был изначально бездарным. Когда-то в 20х
годах его романы "Города и годы", "Братья" были популярны. Их читали, о них спорили, кто-то их
отвергал, кто-то превозносил, но они так или иначе возбуждали читательский интерес. Но вот
однажды Федин, может быть, после долгих колебаний решил стать образцовым советским
писателем. Начал сочинять книги в соответствии с установленными литературными рецептами. И
чем толще были эти книги, чем скучнее, чем большим убожеством отличалось их содержание, тем
хвалебнее были рецензии, тем выше были правительственные награды.
К концу своей жизни Федин был академиком, председателем Союза писателей СССР, депутатом
Верховного Совета СССР, лауреатом всех высших
...Закладка в соц.сетях
