Жанр: Электронное издание
WT
...й — модификаций, черт, акциденций, или
характерных признаков, которые никогда нельзя встретить в
независимом состоянии: в глубине — субстанции, а на
поверхности — качества. Этот разрез — эта метафизика, как
говорил Адам Смит "$F A.Smith. Loc.cit., p.410.", --
обнаруживается в дискурсии благодаря присутствию
прилагательных, обозначающих в представлении все то, что не
может существовать самостоятельно. Таким образом, первое
сочленение языка (если оставить в стороне глагол быть,
являющийся столь же условием дискурсии, сколь и его частью)
строится согласно двум ортогональным осям: первая из них идет
от единичного индивида ко всеобщему, а вторая — от субстанции
к качеству. В пересечении этих осей находится имя
нарицательное; на одном полюсе — имя собственное, а на другом
— прилагательное.
Однако эти два типа представления различают слова лишь в
той мере, в какой представление анализируется на той же самой
модели. Как говорят авторы Пор-Рояля, слова, "обозначающие
вещи, называются именами существительными, как, например,
земля, солнце. Слова, обозначающие образы действия и
указывающие одновременно при этом и на предмет, которому они
соответствуют, называются именами прилагательными, как,
например, хороший, справедливый, круглый" "$F Logique de PortRoyal,
p.101.". Тем не менее между сочленением языка и
сочленением представления существует зазор. Когда говорят o
"белизне", обозначают именно качество, но обозначают его
существительным, когда же говорят "смертные", используют
прилагательное для обозначения самостоятельно существующих
индивидов. Этот сдвиг указывает не на то, что язык подчиняется
другим законам, чем представление, а, напротив, на то, что
язык сам по себе, в своей глубине, обладает отношениями,
тождественными отношениям представления. В самом деле, не
является ли он раздвоенным представлением, и не дает ли он
возможности соединять вместе с элементами представления
представление, отличное от первого, хотя его функция и смысл
состоят лишь в том, чтобы представлять его? Если дискурсия
овладевает прилагательным, обозначающим модификацию, и придает
ему внутри фразы значение как бы самой субстанции предложения,
то тогда прилагательное субстантивируется, становясь
существительным; напротив, имя, которое включается во фразу
как акциденция, становится в свою очередь прилагательным,
обозначая, как прежде, субстанции. "Поскольку субстанция есть
то, что существует само по себе, то субстантивами называют все
слова, которые существуют сами по себе в речи, даже и те, что
обозначают акциденции. И напротив, прилагательными назвали те
слова, которые обозначают сущности, когда в соответствии с их
способом обозначать они должны быть соединены с другими
именами в речи" "$F Logique de Port-Royal, p.59-60.". Между
элементами предложения существуют отношения, тождественные
отношениям представления; но эта тождественность не обеспечена
полностью так, чтобы любая субстанция обозначалась одним
существительным, а любая акциденция — одним прилагательным.
Дело идет o тождественности общей и естественной: предложение
есть представление; оно сочленяется теми же способами, что и
представление; но оно обладает возможностью тем или иным
способом сочленять представление, которое оно превращает в
речь. Предложение в самом себе есть представление, сочлененное
с другим представлением, вместе с возможностью сдвига,
образующей одновременно и свободу дискурсии и различие языков.
Таков первый, самый поверхностный, во всяком случае самый
очевидный, слой сочленения. Уже теперь все может стать
дискурсией, но в каком-то еще мало дифференцированном языке:
для сочетания имен нет еще ничего другого, кроме однообразия
глагола "быть" и его атрибутивной функции. Однако элементы
представления сочленяются согласно всей сети сложных отношений
(последовательность, субординация, следование), которые
необходимо ввести в язык для того, чтобы он действительно мог
выражать представления. Этим мотивируется то, что все слова,
слоги и даже буквы, циркулируя между существительными и
глаголами, должны обозначать те идеи, которые Пор-Рояль
называл "побочными" "$F Ibid., p.101.". Для этого необходимы
предлоги и союзы; нужны знаки синтаксиса, указывающие на
отношения тождественности или соответствия, и знаки
зависимости или управления"$F Duclos. Commentaire a la
Grammaire de Port-Royal, Paris, 1745, p.213.": знаки
множественного числа и рода, падежи склонений; наконец, нужны
слова, соотносящие нарицательные имена с индивидами, которые
Лемерсье называл "уточнителями" или "дезабстрактизаторами""$F
I.-B. Lemercier. Lettre sur la possibilite de faire de la
grammaire un Art-Science, Paris, 1806, p.63-65.". Такая
россыпь слов создает способ сорасчленения, который лежит ниже
единицы имени (существительного или прилагательного) в том
виде, в каком она мотивировалась исходной формой предложения.
Ни одно из этих слов не имеет при себе и в изолированном
состоянии содержание представления, которое было бы постоянным
и определенным; они облекают идею — даже побочную, — лишь
будучи связаны с другими словами; в то время как имена и
глаголы являются "абсолютными сигнификативами", эти слова
обладают значением лишь относительным образом"$F Harris
Hermes, p.30-31. Ср.также: A.Smith. Considerations sur
l'origine des langues, p.408-409.". Несомненно, они обращаются
к представлению; они существуют лишь в той мере, в какой
предстваление, подвергаясь анализу, позволяет увидеть
внутреннюю сетку этих отношений; однако они сами имеют
значимость лишь благодаря тому грамматическому целому, часть
которого они составляют. Они устанавливают в языке новое и
смешанное сочленение, соотнесенное с представлением и
грамматическое, без чего ни один из этих двух порядков не смог
бы точно наложиться на другой.
Итак, фраза наполняется синтаксическими элементами,
являющимися более тонким расчленением, чем большие фигуры
предложения. Это новое расчленение ставит всеобщую грамматику
перед необходимостью выбора: или вести анализ на более низком
уровне, чем уровень единицы имени, и выявлять, прежде
раскрытия значения, незначащие элементы, из которых это
значение строится, или же посредством регрессивного движения
ограничить эту единицу имени, признавая за ней более
ограниченные измерения и находя в ней связанную с
представлением эффективность ниже уровня целых слов — в
частицах, в слогах, даже в самих буквах. Эти возможности
открыты — более того, предписаны — с того момента, когда
теория языков берет себе в качестве объекта дискурсии и анализ
ее роли в расчленении представлений. Они определяют спорный
вопрос, расколовший грамматистов XVIII века.
"Можем ли мы предположить, — говорит Гаррис, — что
любое значение, как и тело, делимо на бесконечное число других
значений, которые сами делимы до бесконечности? Это было бы
нелепостью. Поэтому нужно с необходимостью предположить, что
имеются такие означающие звуки, ни одна из частей которых не
может сама по себе иметь значения""$F Id., ibid., p.57.". При
распаде или при неопределенном состоянии связанных с
представлением значений слов общее значение исчезает; при этом
появляются в их независимости такие элементы, которые не
сочленяются с мышлением и связи которых не могут сводиться к
связям дискурсии. Существует "механизм", присущий
соответствиям, управлениям, флексиям, слогам и звукам, и
никакое значение представлений не может объяснить этот
механизм. Нужно рассматривать язык как те машины, которые
мало-помалу совершенствуются"$F A.Smith. Considerations sur
l'origine des langues, p.430-431.": в своей простейшей форме
фраза состоит лишь из подлежащего, глагола и определения, и
любое смысловое дополнение требует целого нового предложения;
таким образом, наиболее примитивные машины предполагают
принципы движения, различные для каждого их органа. Но когда
они совершенствуются, они подчиняют одному и тому же принципу
все свои органы, являющиеся в таком случае лишь промежуточными
звеньями, средствами преобразования, точками приложения. Также
и языки, совершенствуясь, пропускают смысл предложения через
грамматические органы, которые, не обладая сами по себе
связанным с представлениями значением, предназначены уточнять
его, связывать его элементы, указывать на его актуальные
определения. В одной фразе можно сразу отметить отношения
времени, следования, обладания, локализации, которые свободно
входят в ряд "подлежащее-глагол-определение", но не могут быть
определены в столь же широкой рубрике. Этим объясняется то
значение, которое начиная с Бозе"$F Бозе (Grammaire generale)
впервые использует термин "дополнение"." придавалось теориям
дополнения, субординации; этим объясняется также возрастающая
роль синтаксиса; в эпоху Пор-Рояля синтаксис отождествлялся с
конструкцией и порядком слов, то есть с внутренним
развертыванием предложения"$F Logique de Port-Royal, p.117 и
сл."; начиная с Сикара синтаксис стал независимым: именно он
"предписывает каждому слову его собственную форму""$F Аббат
Sicard. Elements de la grammaire generale, t.II, p.2.". Таким
образом намечается анатомия грамматики в том виде, в каком она
будет определена в самом конце века Сильвестром де Саси, когда
он вместе с Сикаром стал различать логический анализ
предложения и грамматический анализ фразы"$F Sylvestre de
Sasi. Principes de la grammaire generale, 1799. Ср.также:
U.Domergue. Grammaire generale analytique, p.29-30.".
Понятно также, почему анализы такого рода оставались
незавершенными, пока дискурсия была объектом грамматики. Как
только достигался тот слой сочленения, в котором значения
представлений обращались в прах, осуществлялся переход на
другую сторону грамматики, туда, где она больше не
действовала, в область, которая была областью обычая и
истории, — синтаксис в XVIII веке рассматривался как
пространство произвола, в котором прихотливо развертываются
привычки каждого народа"$F Ср., например, аббат Girard. Les
Vrais Principes de la langue francaise, Paris, 1747, p.8283.".
Во всяком случае, такие анализы в XVIII веке могли быть
только абстрактными возможностями — не предвосхищениями
будущей филологии, но ничем не выделяющейся, случайно
сложившейся отраслью знания. Напротив, если исходить из того
же самого спорного вопроса, можно отметить развитие рефлексии,
которая для нас и для науки o языке, построенной нами в
течение XIX века, была лишена значимости, но которая позволяла
тогда отстаивать любой анализ словесных знаков внутри
дискурсии. И благодаря этому точному воспроизведению значения
она составляла часть позитивных фигур знания. В то время
исследовали неясную именную функцию, которая, как полагали,
заложена и скрыта в тех словах, в тех слогах, в тех флексиях,
в тех буквах, которые весьма небрежный анализ предложения
пропускал, не уделяя им внимания, сквозь свою решетку. Дело в
том, что в конце концов, как это отмечали авторы Пор-Рояля,
все частицы связи уже имеют какое-то содержание, поскольку они
представляют способы связи и сцепления объектов в наших
представлениях"$F Logique de Port-Royal, p.59.". Нельзя ли в
таком случае предположить, что они являются именами, как и все
другие? Однако вместо того, чтобы заменить объекты, они могли
бы занять место жестов, посредством которых люди указывают на
эти объекты или имитируют их связи и их последовательность"$F
Batteux. Nouvel examen du prejuge de l'inversion, p.23-24.".
Это именно те слова, которые или утратили мало-помалу свой
собственный смысл (действительно, он не всегда был очевиден,
так как был связан с жестами, с телом и с положением
говорящего), или же соединились с другими словами, в которых
они обрели прочную опору и которым они в свою очередь
предоставлили всю систему модификаций"$F Id., ibid., p.2428.".
Так что все слова, какими бы они ни были, являются как
бы спящими именами: глаголы соединяли имена прилагательные с
глаголом "быть"; союзы и предлоги являются именами жестов,
отныне неподвижных; склонения и спряжения являются всего лишь
поглощеннымим именами. Теперь слова могут раскрываться и
высвобождать все размещенные в них имена. Как это говорил Ле
Бель, затрагивая фундаментальный принцип анализа,"нет такого
соединения, части которго не существовали бы отдельно прежде,
чем быть соединенными""$F Le Bel. Anatomie de la langue
latine, Paris, 1764, p.24.", что позволяло ему сводить слова к
их силлабическим элементам, в которых, наконец, вновь
появлялись старые забытые имена — единственные слова, имевшие
возможность существовать рядом с глаголом "быть"; Romulus,
например"$F Id., ibid., p.24.", происходит от Roma и moliri
(строить), а Roma происходит от Ro, которое обозначало силу
(Robur), и от ma, указывающего на величие (magnus). Точно
таким же образом Тибо открывает в глаголе "abandonner"
(покидать) три скрытых значения: слог a, " представляющий идею
стремления или предназначения вещи относительно какой-нибудь
другой вещи", ban, "дающий идею целостности социального тела",
и do, указывающий на "действие, посредством которого
отказываются от какой-то вещи""$F D.Thiebault. Grammaire
philosophique, Paris, 1802, p.172-173.".
И если потребуется дойти ниже уровня слогов, до самих
букв, то и здесь еще будут найдены значения рудиментарного
именования. Это замечательно использовал, к свой вящей и
скоропреходящей славе, Кур де Жебелен: "Губное касание, самое
доступное, самое сладостное, самое грациозное, служило для
обозначения самых первых известных человеку существ, которые
окружают его и которым он обязан всем" (папа, мама, поцелуй).
Напротив, "зубы строль же тверды, сколь подвижны и гибки губы,
поэтому происходящие от зубов интонации — тверды, звучны,
раскатисты... Посредством зубного касания что-то гремит, чтото
звучит, что-то изумляет, посредством чего обозначают
барабаны, литавры, трубы". Будучи выделенными, гласные в свою
очередь могут раскрыть тайну тысячелених имен, с которыми их
связал обычай. Буква A для обладания (avoir — иметь), E --
для существования (existence), I — для мощи (puissance), O -
- для удивления (etonnement) (глаза, которые округляются), U -
- для влажности (humidite), а следовательно, и для настроения
(humeur)"$F Court de Gebelin. Histoire naturelle de la parole,
ed.1816, p.98-104.". И, быть может, в самых древних складках
нашей истории гласные и согласные, различаемые согласно лишь
двум еще нечетким группам, образовывали как бы два
единственных имени, которые выражали речь человека: певучие
гласные высказывали страсти, грубые согласные --
потребности"$F Rousseau. Essai sur l'origine des langues
(Euvres, ed.1826, t.XIII, p.144-151, 188-192).". Можно также
еще различать тяжеловесные наречия Севера — преобладание
гортанных звуков, голода и холода — или южные диалекты,
полные гласных, порожденные утренней встречей пастухов, когда
"из хрусально чистых родников выходили первые искры любви".
Во всей своей толще вплоть до самых архаических звуков,
впервые отделенных от крика, язык хранит свою функцию
представления; в каждом из своих сочленений из глубины времен,
он всегда именовал. Язык в себе самом есть не что иное, как
бесконечнй шепот именований, которые перекрывают друг друга,
сжимаются, прячутся, но тем не менее сохраняются, позволяя
анализировать или составлять самые сложеные представления.
Внутри фраз, даже там, где значение, по-видимому, молча
опирается на лишенные значения слоги, всега имеется скрытое
именование, форма, замкнуто хранящая в своих звуковых
перегородках отражение незримого и тем не менее неизгладимого
представления. Подобного рода анализы остались в точном смыле
слова "мертвой буквой для филологии XIX века, но отнюдь не для
любой практики языка — сначала эзотерической и мистической
эпохи Сен-Мара, Реверони, Фабра д'Оливье, Эггера, затем
литературной, когда загадка слова выплыла вновь в своей
ощутимой сути, вместе с Малларме, Русселем, Лерисом или
Понжем"$F Французские писатели-новаторы. — Прим.ред.". Идея,
согласно которой при разрушении слов обнаруживаются не шумы,
не чистые произвольные элементы, но другие слова, которые в
свою очередь, будучи расщеплены, освобождают новые слова, --
эта идея является оборотной стороной, негативом всякой
современной науки o языках и одновременно мифом, посредством
которого мы фиксируем самые скрытые и самы реальные потенции
языка. Несомненно, произвольность языка и доступность
определения условий, при которых он является означающим,
обуславливают то, что он может стать объектом науки. Но так
как он не перестал говорить по ту сторону самого себя, так как
неисчерпаемые значения пронизывают его столь глубоко, сколь
они могут проникнуть, то мы можем говорить на нем в том
бесконечном шепоте, где начинается литература. Однако в
классическую эпоху отношение отнюдь не было тем же самым; две
фигуры точно совмещались друг с другом: для того, чтобы язык
всецело понимался во всеобщей форме предложения, было
необходимо, чтобы каждое слово в мельчайшей из его частиц было
бы педантичным именованием.
5. ОБОЗНАЧЕНИЕ
Тем не менее теория "обобщенного именовния" открывает на
границе языка совершенно иное, чем пропозициональная форма,
отношение к вещам. Поскольку по самой своей сути язык наделен
функцией именовать, то есть вызывать представление или прямо
указывать на него, постольку он является указанием, а не
суждением. Язык связывается с вещами посредством отметки,
знака, фигуры, ассоциации, обозначающего жеста — ни чем
шению предикации. Принцип
первичного именования и происхождения слов урановешивается
формальным приматом суждения. Дело обстоит так, как если бы по
обе стороны развернутого во всех своих расчленениях языка
имелись бытие в его вербальной атрибутивной роли и
первопричина в ее роли первичного обозначения. Вторая
позволяет заместить знаком обозначаемое им, а первое --
связать одно содержание с другим. Таким образом, раскрываются
в своей противопоставленности, но также и во взаимной
принадлежности функции связи и замещения, которыми был наделен
знак вообще вместе с его способностью анализировать
представление.
Выявить происхождение языка — значит обнаружить тот
первоначальный момент, когда язык был чистым обозначением. А
это позволит объяснить как произвольность языка (поскольку то,
что обозначает, может быть настолько же отличным от того, на
что оно указывает, насколько жест отличается от объекта, к
которому он направлен), так одновременно и его глубокую связь
с тем, что он именует (поскольку такой-то слог или такое-то
слово всегда избирались для обозначения такой-то вещи).
Первому требованию отвечает анализ языка действия, а второму -
- анализ корней. Однако они не противопоставляются друг другу,
как противопоставляются в "Кратиле" объяснение "по природе" и
объяснение "по закону"; напротив, они совершенно неотделимы
один от другого, так как первый из них описывает замещение
знаком обозначаемого, а второй обосновывает постоянную
способность этого знака к обозначению.
Язык действия — это говорящее тело; и тем не менее он не
дан с самого начала. Единственное, что допускается природой,
это жесты человека, находящегося в различных ситуациях. Его
лицо оживлено движениями, он издает нечленораздельные крики,
то есть не "отчеканенные ни языком, ни губами""$F Condillac.
Grammaire, p.8.". Все эти крики не являются еще ни языком, ни
даже знаком, но лишь проявлением и следствием нашей животной
природы. Однако это явное возбуждение обладает для нее
универсальным бытием, так как оно зависит лишь от строения
наших органов. Отсюда для человека возникает возможность
заметить его тождественность у себя самого и у своих
сотоварищей. Таким образом, человек может ассоциировать с
криком, исходящим от другого, с гримасой, которую он замечает
на его лице, те же представления, которыми он сам не раз
сопровождал свои собственные крики и движения. Он может
воспринимать эту мимику как след и замещение мысли другого,
как знак, как начало понимания. В свою очередь, он может
использовать эту ставшую знаком мимику для того, чтобы вызвать
у своих партнеров идею, которая его самого обуревает,
ощущения, потребности, затруднения, которые обычно связываются
с определенными жестами и звуками: намеренно изданный крик
перед лицом других и в направлнии какого-то объекта, чистое
междометие"$F Все части речи были бы в таком случае лишь
разъединенными и соединенными фрагментами этого
первоначального междометия (Destutt de Tracy. Elements
d'Ideologie, t.II, p.75).". Вместе с этим согласованным
использаванием знака (уже выражение) начинает возникать такая
вещь, как язык.
Благодаря этим общим для Кондильяка и Дестю де Траси
анализам становится ясным, что язык действия связывает язык с
природой в рамках генезиса. Однако скорее для того, чтобы
оторвать язык от природы, чем внедрить его в нее, чтобы
подчеркнуть его неизгладимое отличие от крика и обосновать то,
что определяет его искусственность. Поскольку действие
является простым продолжением тела, оно не обладает никакой
способностью, чтобы говорить: действие не является языком. Оно
им становится, но в результате определенных и сложных
операций: аналоговая нотация отношений (крик другого относится
к тому, что он испытывает, — неизвестное — так, как мой крик
относится к моему аппетиту или моему испугу); инверся времени
и произвольное употребление знака перед обозначаемым им
представлением (перед тем, как испытать достаточно сильное,
чтобы заставить меня кричать, ощущение голода, я издаю крик,
который с ним ассоциируется); наконец,, намерение вызвать у
другого соответствующее крику или жесту представление (однако
с той особенностью, что, испуская крик, я не вызываю и не хочу
вызвать ощущение голода, но только представление отношения
между этим знаком и моим собственным желанием есть). Язык
возможен лишь на основе такого переплетения. Он основывается
не на естественном движении понимания и выражения, но на
обратимых и доступных для анализа отношениях знаков и
представлений. Языка нет, когда представление просто
выражается вовне, но он наличествует тогда, когда оно заранее
установленным образом отделяет от себя знак и начинает
представлять себя посредством него. Таким образом, человек не
в качесве говорящего субъекта и не изнутри уже готового языка
открывает вокруг себя знаки, являющиеся как бы немыми словами,
которые надо расшифровать и сделать снова слышимыми; это
происходит потому, что представление доставляет себе знаки,
которые слова могут порождать, а вместе с ними и весь язык,
являющийся лишь дальнейшей организацией звуковых знаков.
Вопреки своему названию "язык действия" порождает неустранимую
сеть знаков, отделяющую язык от действия.
И тем самым он обосновывает природой свою
искусственность. Дело в том, что элементы, из которых этот
язык действия слагается (звуки, жесты, гримасы), предлагаются
последовательно природой, и тем не менее они в большинстве
случаев не обладают никаким тождеством содержания с тем, что
они обозначают, но обладают по преимуществу отношениями
одновременности или последовательности. Крик не похож на
страх, а протянутая рука — на ощущение голода. Будучи
согласованными, эти знаки останутся лишенными "фантазии и
каприза""$F Condillac. Grammaire, p.10.", поскольку раз и
навсегда они были установлены природой; но они не выразят
природы обозначаемого ими, так как они вовсе не соответствуют
своему образу. Исходя именно из этого обстоятельства, люди
смогли установить условный язык: они теперь располагают в
достачной мере знаками, отмечающими вещи, чтобы найти новые
знаки, которые расчленяют и соединяют первые знаки. В
"Рассуждении o происхождении неравенства""$F Rousseau.
Discours sur l'origine de l'inegalite (ср.: Condillac.
Grammaire, p.27, n.1)." Руссо подчеркивал, что ни один язык не
может основываться на согласии между людьми, так как оно само
предполагает уже установленный, признанный и используемый
язык. Поэтому нужно представлять язык принятым, а не
построенным людьми. Действительно, язык действия подтверждает
эту необходимость и делает эту гипотезу бесполезной. Человек
получает от природы материал для изготовления знаков, и эти
знаки служат ему сначала для того, чтобы договориться с
другими людьми в выборе таких знаков, которые будут приняты в
дальнейшем, тех значений, которые за ними будут признаны, и
правил их употребления; и эти знаки служат затем для
образования новых знаков по образцу первых. Первая форма
соглашения состоит в выборе звуковых знаков (самых легких для
распознавания издали и единственных могущих быть
использованными ночью), а вторая — в составлении с целью
обозначения еще не обозначенных представлений звуков, близких
к звукам, указывающим на смежные представления. Так,
посредством ряда аналогий, побочно продолжающих язык действия
или по меньшей мере его звуковую часть, устанавливается язык
как таковой: он на него похож, и "именно это сходство облегчит
его понимание. Это сходство называется аналогией...
Вы видите, что повелевающая нами аналогия не позволяет нам
случайно или произвольно выбирать знаки""$F Condillac.
Grammaire, p.11-12.".
Генезис языка, начиная с языка действия, совершенно
избегает альтернативы между естественным подражанием и
произвольным соглашением. Там, где имеется природа, — в
знаках, спонтанно порождаемых нашим телом, — нет никакого
сходства, а там, где имеется использование сходств,
наличесвует однажды установленное добровольное соглашение
между людьми. Природа совмещает различия и силой связывает их;
рефлексия же открывает, анализирует и развивает сходства.
Первый этап допускает искусственность, однако вместе с
навязываемым одинаково всем людям материалом; второй этап
исключает произвольность, но при этом открывает для анализа
такие пути, которые не будут в точности совпадать у всех людей
и у всех народов. Различие слов и вещей — это закон природы,
вертикальное расслоение языка и того, что лежит под ним и что
он должен о
...Закладка в соц.сетях
