Жанр: Электронное издание
WT
...ыка оказывается устраненным. Оно не кажется
больше скрытым в загадочности приметы: оно еще не оказывается
развернутым в теории значения. До предела заостряя мысль,
можно было бы сказать, что классического языка не существует,
но что он функционирует: все его существование выражается в
его pоли в выражении представлений, но ею точно ограничивается
и в конце концов исчерпывается. Язык не имеет больше ни иного
места, кроме представления, ни иной ценности, как в нем: он
существует в том пространстве, которое представление может
приводить в порядок.
Благодаря этому классический язык выявляет определенное
отношение к себе самому, которое ранее не было ни возможным,
ни даже мыслимым. Язык XVI века был по отношению к себе в
положении непрерывного комментария, но комментарий может
функционировать лишь при наличии языка, который безмолвно
предшествует речи, посредтвом которой делается попытка
заставить его заговорить. Чтобы комментировать, необходима
предварительная безусловность текста. И наоборот, если мир
есть какое-то переплетение примет и слов, то как говорить o
нем иначе, чем в форме комментария? Начиная с классической
эпохи язык разворачивается внутри представления и в том его
раздвоении, которое его углубляет. Отныне исходный Текст
стушевывается, а вместе с ним исчезает и все неисчерпаемое
богатство слов, немое бытие которых было начертано на вещах;
остается только представление, развертываясь в словесных
знаках, являющихся его проявлением, и становясь благодаря
этому дискурсией. Загадка речи, которую должен
интерпретировать второй язык, как оказалось, заменяется
существенной дискурсивностью представления: открытая
возможность, еще нейтральная и индифферентная, которую,
однако, дискурсия будет стремиться осуществить и закрепить. Ho
когда эта дискурсия в свою очередь становится объектом языка,
то не спрашивают, как она говорила что-то, не говоря этого
явно, как она могла быть замкнутым в себе языком и скрытой
речью. Изчезает стремление выявить ту великую загадочную речь,
которая кроется под ее знаками. Теперь интересуются тем, как
она функционирует: какие представления она выражает, какие
элементы она вычленяет и выделяет, как она анализирует и
синтезирует, какая схема замещений позволяет ей утвердить свою
pоль в анализе представлений. Комментарий уступил место
критике.
Это новое отношение, устанавливаемое языком по отношению
к себе самому, не является ни простым, ни односторонним. Повидимому,
критика противостоит комментарию как анализ видимой
формы раскрытию скрытого содержания. Ho поскольку эта форма
является формой представления, то критика может анализировать
язык лишь в понятиях истины, точности, свойства или
экспрессивной значимости. Отсюда проистекает сложная pоль
критики и двусмысленность, от которой она никогда не могла
отделаться. Она обследует язык так, как если бы он был чистой
функцией, совокупностью механизмов, великой автономной
системой знаков. Ho она не может в то же время не задать ему
вопрос o его истинности или ложности, o его прозрачности или
туманности, то есть o характере присутствия того, что он
говорит в словах, посредством которых он это представляет.
Именно в связи с этой двойной фундаментальной необходимостью
мало-помалу обнаружилось и в конце концов заняло известное
место противопоставление содержания и формы. Ho это
противопоставление, несомненно, упрочилось с опозданием, когда
в XIX веке критическое отношение в свою очередь оказалось
несостоятельным. Критика в классическую эпоху занимается, без
разложения и как бы целиком, pолью языка в анализе
представлений. Она принимает в то время четыре различные
формы, хотя и взаимосвязанные и сочлененные между собой.
Прежде всего критика развертывается в рефлексивном плане как
критика слов: невозможность построить науку или философию с
имеющимся словарем; обнаружение общих терминов, смешивающих
то, что является различным в представлениии, и абстрактных
терминов, разделяющих то, что должно оставаться единым;
необходимость создания сокровищницы полностью аналитического
языка. Критика обнаруживается также в грамматическом плане как
анализ значений синтаксиса при выражении представлений,
порядка слов, конструкции фраз: является ли язык более
совершенным, когда он обладает склонениями или же системой
предлогов? Какой порядок слов — свободный или строго
определенный — является предпочтительным? Какой строй времен
лучше выражает отношения последовательности? Критика
развертывается также в исследовании форм риторики: в анализе
фигур, то есть типов речи с экспрессивным значением каждого из
них, в анализе тропов, то есть различных отношений, которые
слова могут поддерживать с одним и тем же содержанием
представления (обозначение посредством части или целого,
существенного или несущественного, события или обстоятельства,
самой вещи или ее аналогов). Наконец, перед лицом
существующего и уже выраженного в письме языка критика ставит
своей задачей определить отношение языка к тому, что он
представляет. Именно таким образом толкование религиозных
текстов насыщалось начиная с XVII века критическими методами:
действительно, речь не шла бoлее o повторении того, что уже
было в них сказано, а об определении того, посредством каких
фигур и образов, следуя какому порядку, каким экспрессивным
целям и, словом, какой истине такая-то речь была произнесена
богом или пророками в той форме, в какой она нам была
передана.
Таково в своем многообразии критическое измерение языка,
которое необходимо возникает, когда язык вопрошает самого
себя, начиная со своей функции. В классическую эпоху
комментарий и критика резко противопоставляются друг другу.
Говоря o языке в терминах представлений и истины, критика
судит и профанирует его. Сохраняя язык, вторгающийся во всем
своем бытии, и вопрошая его относительно его тайны,
комментарий останавливается перед трудностями преодоления
исходного текста; он ставит перед собой невозможную задачу,
всегда возобновляемую, воспроизвести внутри себя pождение
этого текста: комментарий фетишизирует текст. Эти два способа
обоснования отношения языка к самому себе отныне вступают в
соперничество между собой, из которого мы пока не нашли
выхода. Возможно, что это соперничество все время усиливается.
Дело в том, что литература как привилегированный объект
критики после Малларме не перестала приближаться к тому, что
есть язык в самом его бытии, и тем самым она требует второго
языка, который обладал бы не формой критики, но формой
комментария. И действительно, с XIX века все критические языки
обременены толкованием, как толкования в классическую эпоху
были обременены критическими методами. Тем не менее, пока
вопрос o принадлежности языка к представлению не будет решен
или по крайней мере обойден в рамках нашей культуры, все
вторичные языки будут рассматриваться в альтернативе критики
или комментария. И они будут до бесконечности развиваться в их
неопределенности.
2. ВСЕОБЩАЯ ГРАММАТИКА
После устранения самостоятельного существования языка
остается лишь его функционирование в представлении: остается
его природа и свойства, присущие ему в качестве дискурсии,
которая есть не более как само представление, представленное
словесными знаками. Ho какова же в таком случае специфика этих
знаков и эта их странная способность, позволяющая им лучше,
чем всем другим знакам, фиксировать представление, разлагать
его и снова соединять? Какая черта отличает язык среди всех
других систем знаков?
На первый взгляд слова можно определить через их
произвольный или коллективный характер. В своей первооснове
язык, как говорит Гоббс, представляет собой систему пометок,
выбранную индивидами прежде всего для самой себя: посредством
этих отметок они могут вызывать представления, связывать их,
разъединять и оперировать с ними. Это пометки, навязанные
сообществу договоренностью или насилием"$F Hobbes. Logique,
lo. cit., p. 607-608."; но в любом случае смысл слов
принадлежит только представлению каждого индивида, и, сколько
бы он ни принимался всеми, он не имеет другого существования,
кроме как в мышлении индивидов, взятых поодиночке: "Слова
являются знаками идей говорящего, — говорит Локк, — и никто
не может применять их непосредственно как знаки для чего-то
другого, чем идеи, которые он сам имеет в уме""$F Locke. Essai
sur l'Entendement humain, 2 ed., Amsterdam, 1729, p. 320321.".
Отличает язык от всех других знаков, и позволяет ему
играть в представлении решающую pоль не столько то, что он
является инднвидуальным или коллективным, естественным или
произвольным, сколько то, что язык анализирует представление
согласно строго последовательному порядку: в самом деле, звуки
могут артикулироваться лишь поодиночке, а язык не может
представлять мысль сразу в ее целостности; необходимо, чтобы
он ее расположил часть за частью в линейном порядке. Ho этот
порядок чужд представлению. Конечно, мысли следуют во времени
друг за другом, но каждая из них образует какое-то единство,
независимо от того, соглашаемся ли мы с Кондильяком"$F
Condilla. Grammaire (Euvres,t. V, p. 39-40).", что все
элементы представления даны в одно мгновение и лишь рефлексия
может их выделить по одному, или с Дестю де Траси, полагавшим,
что они следуют друг за другом настолько быстро, что
практически невозможно ни наблюдать за ними, ни уловить их
порядок"$F Destutt de Trasy. Elements d'Ideologie^ t. I
(Paris, an IX).". Именно эти сконцентрированные представления
нужно развернуть в предложениях: для моего взгляда, "свежесть
присуща pозе"; в моей речи я не могу избежать того, чтобы она
ей предшествовала или следовала за ней"$F U. Domergue.
Grammaire generale analitique (Paris, an VII), t. I, p. 1011.".
Если бы ум был способен выражать идеи так, "как он их
воспринимает", то, без всякого сомнения, он "выражал бы их все
сразу""$F ondillac. Grammaire (Euvres, t. V, p. 336).". Ho это
совершенно невозможно, так как если "мысль — простое
действие", то "ее высказывание — последовательное
действие""$F Аббат Sicard. Elements d'Ideologie, t. I, p. 261266.".
В этом состоит специфика языка, отличающая его и от
представления (представлением которого он, однако, в свою
очередь является), и от знаков (к которым он принадлежит на
равных правах). Язык не противостоит мышлению как внешнее --
внутреннему или как экспрессия — рефлексии. Он не
противостоит другим знакам — жестам, пантомимам, переводам,
изображениям, эмблемам"$F См. Destutt de Tracy. Elements
d'Ideologie, t. I" p. 261-266.", как произвольное или
коллективное — естественному или единичному. Ho он
противостоит им всем как последовательное — одновременному.
По отношению к мышлению и знакам он то же самое, что и алгебра
по отношению к геометрии: одновременное сравнение частей (или
величин) он заменяет таким порядком, степени которого должны
быть пройдены последовательно, одна за другой. Именно в этом
строгом смысле язык оказывается анализом мысли: не простым
расчленением, но основополагающим утверждением порядка в
пространстве.
Именно здесь размещается та новая эпистемологическая
область, которую классический век назвал "всеобщей
грамматикой". Было бы ошибкой видеть в ней всего лишь чистое и
простое приложение логики к теории языка. Ho столь же ошибочно
стремиться истолковать ее как предвосхищение лингвистики.
Всеобщая грамматика — это изучение словесного порядка в его
отношении к одновременности, которую она должна представлять.
Таким образом, ее собственным объектом оказывается не
мышление, не язык, а дискурсия, понимаемая как
последовательность словесных знаков. Эта последовательность по
отношению к одновременности представлений является
искусственной, и в этой самой мере язык противостоит мышлению
как обдуманное — непосредственному. Ho тем не менее эта
последовательность не является одной и той же во всех языках:
некоторые языки помещают действие в центр фразы, другие — на
конец, одни сначала называют основной объект представления,
другие — сопровождающие обстоятельства. Как отмечает
"Энциклопедия", иностранные языки становятся непрозрачными
друг для друга и столь трудными для перевода именно из-за
несовместимости их последовательности, а не только из-за
различия слов"$F Статья "Язык" в "Энциклопедии".". По
отношению к очевидному, необходимому и универсальному порядку,
вводимому наукой, и в особенности алгеброй, в представление,
язык является спонтанным, необдуманным; он является как бы
естественным. Согласно точке зрения, с которой его
рассматривают, язык столь же является уже проанализированным
представлением, сколь и рефлексией в ее первоначальном
состоянии. По правде говоря, он является конкретной связью
представления с рефлексией. Он не столько oрудие общения людей
между собой, сколько тот путь, посредством которого
представление необходимым образом сообщается с рефлексией.
Именно поэтому Всеобщая грамматика приобрела такое значение
для философии в течение XVIII века: она была целиком и
спонтанно формой науки, как бы логикой, не контролируемой
умом"$F Condillac. Grammaire (Euvres, t. V, p. 4-5, 67-73).",
и первым рациональным анализом мышления, то есть одним из
самых первых разрывов с непосредственным. Она представляла
собой как бы философию, присущую уму ("какая только
метафизика, — говорит Адам Смит, — не была необходима для
образования малейшего из прилагательных")"$F Adam Sviny.
Considerations sur l'origine et la formation des langues,
1860, p. 410.", и то, что вся философия должна была принять во
внимание, чтобы найти среди столь различных возможностей
выбора необходимый и очевидный порядок представления. Язык
является исходной формой всякой рефлексии, первой темой всякой
критики. Именно эту двусмысленную вещь, столь же широкую, как
познание, но всегда присущую представлению, Веобщая грамматика
берет в качестве объекта.
Однако необходимо тут же сделать некоторые выводы.
1. Отчетливо видно, как в классическую эпоху
разграничиваются науки o языке. С одной стороны, Риторика,
рассуждающая o тропах и фигурах, то есть o способе, каким язык
приобретает пространственную форму в словестных знаках; с
другой — грамматика, рассуждающая o сочленении и порядке, то
есть o способе, каким анализ представления располагается
согласно последовательной серии. Риторика определяет
пространственность представления, pождающуюся вместе с языком;
Грамматика определяет для каждого языка порядок, который
распределяет эту пространственность во времени. Вот почему,
как это будет видно в дальнейшем, Грамматика предполагает
риторическую природу даже у самых примитивных и спонтанных
языков.
2. Грамматика, как рефлексия o языке вообще, обнаруживает
отношение языка к универсальности. Это отношение может
принимать две формы соответственно тому, что принимается во
внимание — возможность универсального языка или же
Универсальной дискурсии. В классическую эпоху универсальным
языком называют не тот примитивный, нетронутый и чистый язык,
который мог бы восстановить — если бы этот язык можно было
вновь найти, презрев все кары забвения, — существовавшее до
вавилонского столпотворения взаимное понимание. Речь идет o
таком языке, который был бы способен дать каждому
представлению и каждому элементу каждого представления знак,
посредством которого они могут быть обозначены однозначным
образом; этот язык был бы также способен указать способ
сочетания элементов в представлении и их взаимную связь;
обладая инструментами, позволяющими указать все возможные
отношения между частями представления, он мог бы блогодаря
этому охватить все возможные порядки. Являясь одновременно
Характеристикой и Комбинаторикой, универсальный язык не
реставрирует старый порядок: он изобретает знаки, синтаксис,
грамматику, где весь мыслимый порядок должен найти свое место.
Что касается Универсальной дискурсии, то она тоже не является
единственным и неповторимым Текстом, хранящим в шифре своей
тайны ключ к любому знанию; он, скорее, является возможностью
определить естественное и необходимое движение ума от самых
простых представлений до самых тонких анализов или до самых
сложных соединений: эта дискурсия есть знание, расположенное в
единственном и неповторимом порядке, предписанном ему его
происхождением. Он обозревает все поле знаний, но, так
сказать, подземно, для того, чтобы выявить их возможность,
начиная с представления, показать их pождение и обнаружить их
естественную, линейную и универсальную связь. Этим общим
знаменателем, этой основой всех знаний, этим источником,
обнаруживаемым в непрерывности дискурсии, является Идеология,
язык, который на всем своем протяжениии удваивает спонтанную
нить познания: "Человек по природе своей всегда стремится к
самому доступному и самому скорому результату. Прежде всего он
думает o своих потребностях, потом o своих удовольствиях. Он
занимается сельским хозяйством, медициной, войной,
практической политикой, потом поэзией и искусством, прежде чем
думать o философии; и когда он обращается к самому себе и
начинает размышлять, он предписывает правила своему суждению -
- это логика, своим речам — это грамматика, своим желаниям --
мораль. Он считает себя в таком случае на вершине теории";
однако он замечает, что все эти операции имеют "один общий
источник" и что "этот единственный центр всех истин есть
познание его интеллектуальных способностей""$F Destutt de
Trasy. Elements d'Ideologie, prefae, t. I, p. 2.".
Универсальная Характеристика и Идеология противостоят
друг другу как универсальность языка вообще (он развертывает
все возможные порядки в одновременности одной основной
таблицы) и универсальность исчерпывающей дискурсии (она
воссоздает неповторимый и значимый генезис каждого из всех
возможных познаний в их сцеплении). Однако их проект и их
общая возможность коренятся в приписываемой классической
эпохой языку способности: давать знаки, адекватные всем
представлениям, какими бы они ни были, и устанавливать между
ними все возможные связи. Язык с полным правом является
универсальным элементом в той мере, в какой он может
представлять все представления. Должен существовать язык (или
по крайней мере может), который собирает в своих словах
тотальность мира, и наоборот, мир, как тотальность
представимого, должен обладать способностью стать в своей
совокупности Энциклопедией. И великая мечта Шарля Бонне
выявляет здесь то, чем является язык в своей связности и в
своей принадлежности представлению. "Мне нравится
рассматривать несметное множесиво Миров как множество книг,
собрание которых образует огромную Библиотеку Вселенной или
истинную универсальную Энциклопедию. Я сознаю, что чудесная
градация, имеющаяся среди этих различных миров, облегчает
высшим умам, которым было дано их обозревать или, скорее,
читать, достижение истин любого pода, которые содержит в себе
и вкладывает в их познание этот порядок и это последовательное
развитие, составляющие их самую существенную красоту. Ho эти
небесные Энциклопедисты не владеют все в одинаковой степени
Энциклопедией Вселенной; одни из них владеют лишь несколькими
областями, другие владеют большим их числом, третьи схватывают
еще больше, но все они обладают вечностью для pоста и
совершенствования своих знаний и развития всех своих
способностей""$F Ch. Bornet.Contemplations de la nature
(Euvres completes, t. IV, p. 136, note).". На основе этой
абсолютной Энциклопедии люди создают промежуточные формы
сложной и ограниченной универсальности: алфавитные
Энциклопедии, размещающие возможно большее количество знаний в
произвольном буквенном порядке; пазиграфии, позволяющие
записывать согласно одной и той же системе фигур все языки
мира"$F Cf. Destutt de Tracy. Memoires de l'Accademie des
Sciences morales et politiqques, t. III, p. 535.",
поливалентные лексики, устанавливающие синонимы между более
или менее значительным числом языков; наконец, толковые
энциклопедии, претендующие "в меру возможности на то, чтобы
раскрыть порядок и последовательное развитие человеческих
знаний", исследуя "их происхождение и связь, причины,
приводящие к их возникновению, и их отличительные
особенности""$F D'Alembert. Discours preliminaire de
l'Encyclopedie.". Каким бы частным ни был характер всех этих
проектов, какими бы ни были эмпирические обстоятельства их
разработки, основа их возможности — в классической эпистеме;
дело в том, что если бытие языка всецело сводилось к его
функционированию в представлении, то последнее соотносилось с
универсальностью лишь через посредство языка.
3. Познание и язык тесно переплетены между собой. В
представлении они находят один и тот же источник и один и тот
же принцип функционирования; они опираются друг на друга,
беспрестанно дополняют и критикуют друг друга. В наиболее
общей форме знать и говорить означает анализировать
одновременность представления, различать его элементы,
устанавливать составляющие его отношения, возможные
последовательности, согласно которым их можно развивать: ум
познает и говорит в том же самом своем движении, "посредством
одних и тех же процессов учатся говорить и открывают или
принципы системы мира, или принципы действий человеческого
ума, то есть все то, что являетя высшим в наших познаниях""$F
Desttut de Tracy. Elements d'Ideologie, t. I, p. 24.". Однако
язык является познанием лишь в неосознанной форме; он
навязывает себя извне индивидам, которых он направляет волейневолей
к конкретным или абстрактным, точным или
малоoбoснованным понятиям; познание, напротив, является как бы
языком, каждое слово которого было бы изучено и каждое
отношение проверено. Знать — значит говорить как нужно, и
так, как это предписывает определенный подход ума; говорить --
значит знать нечто и руководствоваться тем образцом, который
навязан окружающими людьми. Науки — это хорошо oрганизованные
языки в той же мере, в какой языки — это еще не разработанные
науки. Любой язык, таким образом, нуждается в переделке: то
есть в объяснении и в обсуждении, исходя из того
аналитического порядка, которому ни один из них не следует в
точности; он так же нуждается в известном упорядочивании,
чтобы последовательность знаний могла обнаружиться с полной
ясностью, без темных мест и пропусков. Итак, самой природе
грамматики присуще быть предписанием вовсе не потому, что она
хотела бы внушить нормы изящного языка, верного правилам
вкуса, но потому, что она соотносит радикальную возможность
говорить с упорядоченностью представления. Дестю де Траси както
заметил, что в XVIII веке лучшие трактаты по логике были
написаны грамматистами. Это означает, что предписания
грамматики были аналитического, а не эстетического порядка.
Эта принадлежность языка к знанию высвобождает целое
историческое пространство, какого в предшествующие эпохи не
существовало. Становится возможным нечто вроде истории
познания. Дело в том, что если язык представляет собой
спонтанную науку, темную для самой себя и неумелую, то он зато
совершенствуется посредством знаний, которые не могут
выражаться в его словах, не оставив в них своего следа; язык
представляет собой как бы пустое пространство для их
содержания. Языки, как несовершенное знание, хранят верную
память o его усовершенствовании. Они вводят в заблуждение, но
они же отмечают все, что усвоили. Благодаря своему
беспорядочному порядку они порождают ложные идеи; однако
верные идеи оставляют в них неизгладимый отпечаток порядка,
который не мог бы возникнуть лишь по воле случая. Цивилизации
и народы оставляют нам в качестве памятников своего мышления
не только тексты, сколько словари и синтаксисы, скорее звуки
своих языков, чем слова, которые они произносили, в меньшей
мере свои речи, чем то, что сделало их возможным, то есть саму
дискурсивность их языка. "Язык народа дает его словарь --
достаточно верная библия всех познаний этого народа; только на
основе сравнения словаря какой-либо нации в различные времена
можно было бы составить представление o ее успехах. Каждая
наука обладает своим названием, каждое понятие в науке --
своим, все известное в природе обозначено так же, как все
изобретаемое в искусствах; тоже самое относитя к явлениям,
приемам деятельонсти, oрудиям""Diderot. Article "Encyclopedia"
de l'Enyclopedia, t. V, p. 637.". Благодаря этому возникает
возможность создания истории свободы и рабства на основе
языков"$F Rousseau, Essai sur l'origine des langues (Euvres,
Paris, 1826, t. XVIII, p. 220-221)." или еще истории мнений,
предубеждений, предрассудков, верований всякого pода, o
которых сочинения всегда свидетельствуют гораздо меньше, чем
сами слова"$F Cf. Michaelis, De l'influence des opinions sur
le langage, 1759, Paris, 1762. Известно, что одним словом ...
греки обозначали славу и мнение; выражением das liebe Gewitter
германцы выскызывали свою веру в полезные свойства грозы (p.
24, p. 40).". Благодаря этому pождается проект энциклопедии
"наук и ремесел", которая не будет придерживаться
последовательного развития, самих познаний, а изберет форму
языка, разместится внутри открытого в словах пространства.
Именно здесь грядущие эпохи будут непременно искать то, что мы
знали и o чем думали, так как слова в их грубом расчленении,
располагаются на той промежуточной линии, вдоль которой наука
соседствует с восприятием, а рефлексия — с образами. В словах
все, что воображается, становится знанием, и, напротив, это
знание становится тем, что повседневно представляется. Старое
отношение к тексту, посредством чего эпоха Возрождения
определяла эрудицию, теперь изменилось; в классическукю эпоху
оно стало отношением к чистой стихии языка.
Мы видим, как освещается та ясная стихия, в которой с
полным правом сообщаются между собой язык и познание, хорошо
построенная речь и знание, универсальный язык и анализ
мышления, история людей и науки o языке. Даже когда знание
эпохи Возрождения предназначалось к публикации, все равно оно
располагалось в закрытом пространстве. "Академия" была
замкнутым кругом, отбрасывающим на п
...Закладка в соц.сетях
