Жанр: Электронное издание
WT
...оверхность социальных
конфигураций преимущественно труднодоступную форму знания.
Первоочередной задачей этого знания была задача заставить
заговорить немые знаки; для этого нужно было распознать их
формы, истолковать и переписать их в других знаках, которые в
свою очередь должны быть расшифрованы; даже раскрытие тайны не
избавляло от той склонности к придиркам, которые делали его
столь трудным и столь дорогим. В классическую эпоху
"познавать" и "говорить" переплетаются между собой, образуя
одну нить; и для знания, и для языка речь идет o том, чтобы
дать представлению знаки, посредством которых можно было бы
его развернуть согласно необходимому и очевидному порядку.
Знание XVI века, будучи высказанным, было тайной, но
разделенной. Знание XVII и XVIII веков в своих скрытых формах
является дискурсией, прикрытой завесой. Самой изначальной
сущностью науки является ее вхождение в систему словесных
связей"$F Считается (см., например: Warburton. Essai sur les
hieroglyphes), что знание древних, и в особенности египтян, не
было сначала тайным, а потом доступным, но что построенное
сначала сообща, оно затем было конфисковано, скрыто от глаз и
искажено жрецами. Эзотеризм, будучи далеко не первой формой
знания, является лишь его искажением.", а сущностью языка — с
его первого слова — быть познанием. В строгом смысле слова,
говорить, освещать и знать — однопорядковые вещи. Интерес
классической эпохи к науке, гласность ее споров, ее
исключительно эзотерический характер, ее доступность для
непосвященных, астрономия Фонтенеля, Ньютон, прочитанный
Вольтером, — все это, несомненно, всего лишь социологическое
явление, не вызвавшее никаких изменений в истории мысли, никак
не повлиявшее на процесс становления знания. Это явление
объясняет кое-что лишь на доксографическом уровне, на котором
его и надлежит рассматривать. Однако условие его возможности
находится здесь, то есть во взаимной принадлежности друг к
другу знания и языка. Позднее, в XIX веке, эта связь исчезает,
а перед лицом замкнутого на себе самом знания остается чистый
язык, ставший в своем бытии и в своей функции загадочным, --
нечто такое, что, начиная с этого времени называется,
Литературой. Между ними до бесконечности будут развертываться
промежуточные языки, производные или, если угодно, павшие, --
столь же языки знания, сколь и литературных произведений.
4. Поскольку язык стал анализом и порядком, он завязывает
со временем до сих пор неизвестные отношения. XVI век
предполагал, что языки в ходе истории следовали друг за другом
и один из них при этом мог порождать другой. Наиболее древние
были основными языками. Из всех языков самым архаическим,
поскольку это был язык всевышнего, когда он обращался к людям,
считался древнееврейский язык, породивший древнесирийский и
арабский; затем пришел греческий, от которого произошли как
коптский, так и египетский; с латинским в pодстве были
итальянский, испанский и французский; наконец, из тевтонского
произошли немецкий, английский и фламандский."$F E.Guichard.
Harmonie ethymologique, 1606. Ср.классификацию того же типа у
Скалигера (Diatribe de Europaeorum linguis) или у Уилкинса (An
essay towards real character, London, 1668,p.3 и сл.).".
Начиная с XVII века отношение языка ко времени изменяется:
теперь уже время не располагает языки один за другим во
всемирной истории; отныне языки развертывают представления и
слова согласно последовательности, закон которой они
определяют сами. Каждый язык определяет свою специфичность
посредством этого внутреннего порядка и места, которое он
предназначает словам, а не посредством своего места в
историческом ряду. Время для языка является его внутренним
способом анализа, а не местом его pождения. Отсюда столь
незначительный интерес, проявляемый в классическую эпоху к
хронологической филиации, вплоть до ее отрицания, вопреки
всякой "очевидности" — речь идет o нашей очевидности --
pодства итальянского и французского с латынью"$F Lt Blan.
Theorie nouvelle de la parole, Paris, 1750. Латинский язык
передал итальянскому, испанскому и французскому всего лишь
"несколько слов".". Исторические ряды, которые существовали в
XVI веке и вновь возникнут в XIX, замещены типологиями --
типологиями порядка. Имеется группа языков, ставящих на первое
место предмет, o котором говорят; затем действие, которое он
совершает или испытывает; наконец, агенс, на который этот
предмет действует: например, французский, английский,
испанский.
Наряду с ней имеется группа языков, которые "на первое
место ставят то действие, то предмет действия, то определение
или обстоятельство": например, латинский или "словенский", в
которых функция слова указывается не местом, но его флексией.
Наконец, третья группа образована смешанными языками (как
греческий или тевтонский), "которые примыкают к двум другим
группам, обладая артиклем и падежами""$F Аббат Girard. Les
Vrais Prinsipes de la lanque francaise, Paris,1747, t. I, p.
22-25.". Ho нужно хорошо усвоить то, что не присутствие или
отсутствие флексий определяет для каждого языка возможный или
необходимый порядок его слов. Именно порядок как анализ и
последовательный ряд представлений создает предварительное
условие функционирования языка и предписывает использование
склонений или артиклей. Языки, следующие порядку "воображения
и интереса", не определяют постоянного места для слов: они
вынуждены их обозначать флексиями (это — "транспозитивные"
языки). Если же, напротив, они следуют единообразному порядку
рефлексии, им достаточно посредством артикля указать число и
pод существительных, причем место в аналитической
упорядоченности само по себе обладает функциональной
значимостью: это — "аналоговые" языки"$F Относотельно этой
проблемы и поднятых по поводу ее дискуссий см.: Bauzee.
Grammaire generale, Paris, 1767; аббат Batteux. Nouvel examen
du prejuge de l'inversion, Paris, 1767; аббат d'Olivet.
Remarques sur la langue francaise, Paris, 1771.". Языки
объединяются друг с другом и отличаются друг от друга согласно
таблице возможных типов последовательности. Будучи синхронной,
эта таблица подсказывает, какие из языков были самыми
древними. Действительно, можно предположить, что наиболее
спонтанный порядок (порядок образов и страстей) должен
предшествовать наиболее осознанному (порядок логики): внешняя
датировка определяется внутренними формами анализа и порядка.
Время стало в языке внутренним элементом.
Что касается самой истории языков, то она есть не более
чем эрозия или случайность, введение, встреча и смесь
различных элементов; она не обладает ни законом, ни движением,
ни необходимостью. Как, например, был образован гречекий язык?
"Это финикийские купцы, авантюристы из Фригии, Македонии и
Иллирии, галаты, скифы, шайки изгнанников или беглецов
обременили первооснову греческого языка столькими видами
бесчисленных частиц и столькими диалектами""$F Аббат Pluche.
La Mecanique des langues,reed. de 1811, p.26.". Что касается
французского языка, то он составлен из латинских и готских
существительных, из галльских оборотов и конструкций, из
арабских артиклей и цифр, из слов, заимствованных у англичан и
итальянцев по случаю путешестий, войн или торговых
соглашений"Id.,ibid., p.23.". Языки развиваются под действием
миграций, побед и поражений, мод, обменов, но отнюдь не в силу
историчности, которую они якобы несут в себе. Они не
подчиняются никакому внутреннему принципу развертывания; они
сами развертывают вдоль какой-то линии представления и их
элементы. Если для языков и имеется какое-то достоверное
время, то его надо искать не извне, не в истории, а в
расположении слов, в глубинах дискурсии.
Теперь можно очертить эпистемологическое поле Всеобщей
грамматики, возникшее во второй половине XVII века и
исчезнувшее в последних годах следующего. Всеобщая грамматика
ни в коем случае не есть сравнительная грамматика: она не
рассматривает сближения между языками в качестве своего
объекта, она их не использует в качестве своего метода. Ее
всеобщность состоит не в нахождении собственно грамматических
законов, которые были бы общими для всех лингвистических
областей и выявляли бы, в идеальном и необходимом единстве,
структуру любого возможного языка; если она является всеобщей,
то это в той мере, в какой она способна выявить под правилами
грамматики, но на уровне их основы, функцию дискурсии в
анализе представлений — будь она вертикальной функцией,
обозначающей представленное, или горизонтальной, свыязывающей
его тем же самым образом, что и мысль. Поскольку она выявляет
язык как представление, сочленяющееся с другим представлением,
то она с полным правом является "всеобщей": то, o чем она
рассуждает, — это внутренне раздвоение представления. Но
поскольку это сочленение может создаваться многими различными
способами, постольку будут иметься, как это ни парадоксально,
различные всеобщие грамматики: всеобщая грамматика
французского, английского, латинского, немецкого и т.д."Ср.,
например, Buffier. Grammaire francaise (Paris, 1723, nouv. ed.
1723). Именно поэтому в конце XVIII века выражение
"философская грамматика" будут предпочитать выражению
"всеобщая грамматика", которая "была бы грамматикой всех
языков". D: Thiebault. Grammaire philosophique, Paris, 1802,
t.1, p.6, 7.". Всеобщая грамматика не стремится определить
законы всех языков, она рассматривает поочередно каждый особый
язык как способ сочленения мысли с самой собой. В любом
отдельно взятом языке представление приписывает себе
"характерные черты". Всеобщая грамматика определяет систему
тождеств и различий, предполагающих и использующих эти
спонтанные характерные черты. Она устанавливает таксономию
каждого языка, то есть то, что обосновывает в каждом из них
возможность говорить o чем-либо.
Отсюда возникают два направления, которые она обязательно
развивает. Поскольку дискурсия связывает свои части так, как
представление — свои элементы, всеобщая грамматика должна
изучать функционирование слов в качестве представлений по
отношению к другим словам; это предполагает анализ связи,
соединяющей слова в единое целое (теория предложения и в
особенности теория глагола), затем анализ различных типов слов
и способа, каким они расчленяют представление и различаются
друг от друга (теория расчленения). Но поскольку дискурсия
есть не просто какая-то совокупность представлений, а
удвоенное представление, которе тем самым обозначает другое --
то самое, которое оно представляет, — всеобщая грамматика
должна изучать способ, каким слова обозначают то, что они
высказывают, сначала в их первичном значении (теория
происхождения и корня), а затем --
в их непрерывной способности к перемещению, распространению,
реорганизации (теория риторического пространства и теория
деривации).
3. ТЕОРИЯ ГЛАГОЛА
В языке предложение есть то же, что представление в
мышлении: его форма одновременно самая общая и самая
элементарная, поскольку как только ее расчленяют, то
обнаруживают уже не дискурсию, а ее элементы в разрозненном
виде. Ниже предложения находятся слова, но не в них язык
предстает в завершенной форме. Верно, что в начале человек
издавал лишь простые крики, но они начали становиться языком
лишь тогда, когда они уже содержали в себе — пусть лишь
внутри своих односложных слов — отношение, устанавливающее
порядок предложения. Крик отбивающегося от нападения
первобытного человека становится настоящим словом лишь в том
случае, если он не является больше побочным выражением его
страдания и если он годится для выражения суждения или
заявления типа: "я задыхаюсь""$F Destutt de Tracy. Elemets
d'Ideologie, t. II, p. 87.". Создает слово как слово и
возвышает его над криком и шумом спрятанное в нем предложение.
Если дикарь из Авейрона не смог начать говорить,
то это потому, что слова остались для него звуковыми знаками
вещей и производимых ими в его уме впечатлений; они не
получили значимости предложения. Он мог хорошо произнести
слово "молоко" перед предлагаемой ему миской; это было лишь
"смутное выражение этой питательной жидкости, содержащего ее
сосуда и желания, объектом которого она была""$F J.Itard.
Rapport sur les nouveaux developpements de Victor de
l'Aveyron, 1806. Переиздано в: L.Malson. Les Enfants sauvages,
Paris, 1964, p.209."; никогда слово не становилось знаком
представления вещи, так как оно никогда не обозначало, что
молоко горячее, или что оно готово, или что его ждут. В самом
деле, именно предложение освобождает звуковой сигнал от его
непосредственных экспрессивных значений и суверенным образом
утверждает его в его лингвистической возможности. Для
классического мышения язык начинается там, где имеется не
выражение, но дискурсия. Когда говорят "нет", своего отказа не
выражают криком; в одном слове здесь сжато "целое предложение:
... я не чувствую этого или я не верю в это" "$F Destutt de
Tracy. Elements d'Ideologie, t.II, p.60.".
"Перейдем же прямо к предложению, существенному объекту
грамматики" "$F U.Domergue. Grammaire generale analytique,
p.34.". Здесь все функции языка сведены к трем необходимым для
образования предложения элементам: подлежащему, определению и
их связи. Кроме того, подлежащее и определение — одной
природы, так как предложение утверждает, что одно тождественно
другому или принадлежит ему: поэтому при определенных условиях
возможен обмен их функций. Единственным, но решающим различием
является необратимость глагола. "Во всяком предложении, --
говорит Гоббс, — нужно
рассматривать три момента, а именно оба имени, подлежащее и
сказуемое, и связку, или копулу. Оба имени возбуждают в уме
идею одной и той же вещи, а связка порождает идею причины,
посредством которой эти имена оказались присущи этой вещи" "$F
Hobbes. Logique, loc.cit., p.620.". Глагол является
необходимым условием всякой речи, и там, где его не
существует, по крайней мере скрытым образом, нельзя говорить o
наличии языка. Все именные предложения характеризуются
незримым присутсвием глагола, причем Адам Смит "$F Adam Smith.
Considerations sur l'origine et la formation des
langues,p.421." полагает, что в своей первоначальной форме
язык состоял лишь из безличных глаголов типа: il pleut (идет
дождь) или il tonne (гремит гром), и что от этого глагольного
ядра отделились все другие части речи как производные и
вторичные уточнения. Начало языка надо искать, где возникает
глагол. Итак, этот глагол нужно трактовать как смешанное
бытие, одновременно слово среди слов, рассматриваемое согласно
тем же правилам, покорное, как и они, законам управления и
согласования времен, а потом уже как нечто находящееся в
стороне от них всех в области, которая является не областью
речи, но областью, откуда говорят. Глагол находится на рубеже
речи, на стыке того, что сказано, и того, что высказывается,
то есть в точности там, где знаки начинают становиться языком.
Именно в этой функции и нужно исследовать язык,
освобождая его от того, что беспрестанно его перегружало и
затемняло, не останавливаясь при этом вместе с Аристотелем на
том, что глагол означает времена (много других слов --
наречий, прилагательных, существительных могут передавать
временные значения), не останавливаясь также, как это сделал
Скалигер, на том, что он выражает действия или страсти, в то
время как существительные обозначают вещи и постоянные
состояния (ибо как раз существует само это существительное
"действие"). Не нужно придавать значение различным лицам
глагола, как это делал Буксторф, так как определенным
местоимениям самим по себе свойственно их обозначать. Но
следует выявить сразу же с полной ясностью то, что
конституирует глагол: глагол утверждает, то есть он указывает,
"что речь, где это слово употребляется, есть речь человека,
который не только понимает имена, но который выносит o них
суждение" "$F Logique de Port-Royal, p.106-107.". Предложение
— и речь — имеется тогда, когда между двумя вещами
утверждается атрибутивная связь, когда говорят, что это есть
то "$F Condillac. Grammaire, p.115.". Весь вид глагола
сводится к одному, который означает быть. Все остальные тайно
выполняют эту единственную функцию, но и они скрывают ее
маскирующими определениями: здесь добавляются определния, и
вместо того, чтобы сказать "я есть поющий", говорят "я пою";
здесь же добавляются и указания времени, и вместо того, чтобы
говорить: "когда-то я есть поющий", говорят "я пел". Наконец,
в некоторых языках глаголы интегрировали само подлежащее, так,
например, римляне говорят не ego vivit, но vivo. Все это не
что иное, как отложение и осаждение языка вокруг и над одной
словесной, абсолютно незначительной, но существенной функцией;
"имеется лишь глагол быть...пребывающий в этой своей простоте"
"$F Logique de Port-Royal, p.107. Ср.: Condillac. Grammaire,
p.132-134.
В "L'Origine des connaissances" история глагола
проанализирована несколько отличным образом, но это не
касается его функции.--D.Thiebault. Grammaire philosophique,
Paris, 1802, t.I, p.216.". Вся суть языка сосредотачивается в
этом единственном слове. Без него все оставалось бы
безмолвным, и люди, как некоторые животные, могли бы
пользоваться своим голосом, но ни один из испущенных ими
криков никогда не положил бы начало великой цепи языка.
В классическую эпоху грубое бытие языка — эта масса
знаков, представленных в мире для того, чтобы мы могли
задавать вопросы, — исчезло, но язык завязал с бытием новые
связи, которые еще труднее уловить, так как теперь язык
высказывает бытие и соединяется с ним посредством одного
слова; в своей глубине язык его утверждает, и, однако, он не
мог бы существовать как язык, если бы слово, его единственное
слово, не содержало бы заранее любую возможную речь. Без
какого-то способа обозначить бытие нет никакого языка; но без
языка нет глагола "быть", являющегося лишь его частью. Это
простое слово есть бытие, представленное в языке; но оно есть
также и бытие языка в его связи с представлением — то, что
позволяя ему утверждать, то, что он говорит, делает его
способным к восприятию истины или заблужения. Этим оно
отличается от всех знаков, которые могут быть подходящими,
верными, точными или нет по отношению к обозначаемому ими, но
никогда не являются истинными или ложными. Язык целиком и
полностю есть дискурсия благодаря этой своеобразной
способности одного слова, направляющего систему знаков к бытию
того, что является означаемым.
Но как объяснить эту способность? И каков этот смысл,
который, преодолевая рамки слов, кладет основание предложению?
Грамматисты Пор-Рояля говорили, что смысл глагола "быть"
состоит в утверждении. Это ясно указывает на область языка, в
которой действует абсолютная привилегия этого глагола, но не
на то, в чем она состоит. Не следует понимать это так, что
глагол быть содержит идею утверждения, так как само слово
утверждение и слово да также содержат ее в себе "$F См.:
Logique de Port-Royal, p.107 и аббат Girard, Les Vrais
Principes de la langue francaise, p.56.". Таким образом, это
есть, скорее, утверждение идеи, которая оказывается
подкрепленной им. Но означает ли утверждение идеи высказывание
o ее существовании? Именно так полагает Бозе, для которого в
этом содержится одна из причин того, что глагол собирает в
своей форме модификации времени: ведь сущность вещей
неизменна, исчезает и появляется лишь их существование, только
оно имеет прошлое и будущее "$F Bauzee. Grammaire generale, I,
p.426 и сл.". На что Кондильяк смог заметить, что если
существование может быть отнято у вещей, это означает, что оно
не более чем атрибут и что глагол может утверждать смерть так
же, как и существование. Глагол утвержает лишь одно:
сосуществование двух представлений, наприер, сосуществование
зелени и дерева, человека и жизни или смерти. Поэтому время
глаголов не указывает времени, в котором вещи существовали бы
абсолютно, но указывает относительую систему предшествования
или одновременности вещей между собой "$F Condillac.
Grammaire, p.185-186.". Действительно, сосуществование не есть
атрибут вещи самой по себе, а есть не что иное, как форма
представления: сказать, что зеленое и дерево сосуществуют,
значит сказать, что они связаны между собой во всех или в
большей части получаемых мною впечатлений.
Так что, видимо, функцией глагола быть, по существу,
является соотнесение любого языка с обозначаемым им
представлением. Бытие, к которому он направляет знаки, есть ни
более ни менее как бытие мышления. Один грамматист конца XVIII
века, сравнивая язык с картиной, определил существительные как
формы, прилагательные как цвета, а глагол как сам холст, на
котором они появляются. Этот незримый холст, совершенно
скрытый за блеском и рисунком слов, дает языку пространство
для выражения его живописи. То, что глагол обозначает, это
есть в конечном счете связь языка с представлениями, то, что
он размещается в мышлении и что единственно слово, способное
преодолеть предел знаков и обосновать их на самом деле,
никогда не достигает ничего, кроме самого представления. Так
что функция глагола отождествляется со способом существоания
языка, проникая в него повсюду: говорить — значить
одновременно представлять посредством знаков и давать знакам
синтетическую форму, управляемую глаголом. Как это высказывает
Дестю, глагол — это атрибутивность: форма и опора всех
свойств; "глагол "быть" содержится во всех предложениях, так
как нельзя сказать, что вещь такова, не говоря тем не менее,
что она есть... Однако слово есть, имеющееся во всех
предложениях, всегда составляет часть атрибута, оно всегда
является его началом и основой, оно есть всеобщий и всем
присущий атрибут "$F Destutt de Tracy. Elements d'Ideologie,
t.II, p.64.".
Мы видим, как, достигнув этой степени всеобщности,
функция глагола может лишь распадаться, как только исчезает
объединяющий характер всеобщей грамматики. Как только
пространство чистой грамматичности будет освобождено,
предложение станет не чем иным, как единством синтаксиса.
Здесь глагол будет фигурировать среди других слов вместе со
своей собственной системой согласования времен, флексий и
управления. Но существует и другая крайность, когда
возможность проявления языка вновь возникает в независимой и
более изначальной проблематике, чем грамматика. И в течение
всего XIX века язык будет предметом дознания в своей
загадочной природе глагола: т.е. там, где он наиболее близок к
бытию, наиболее способен называть его, переносить или
высвечивать его фундаментальный смысл, делая его совершенно
выявленным.От Гегеля до Малларме это изумление перед
отношениями бытия и языка будет уравновешивать повторное
введение глагола в гомогенный порядок грамматических функций.
4. СОЧЛЕНЕНИЕ
Глагол быть, смесь атрибутивности и утверждения,
переплетение дискурсии с изначальной и радикальной
возможностью говорить определяет первый и самый
фундаментальный инвариант предложения. Рядом с ним по обе
стороны располагаются элементы: части дискурсии или части
"речи". Эти слои языка еще индифферентны и определены лишь той
незначительной фигурой, почти незаметной и, однако,
центральной, которая обозначает бытие; они функционируют
вокруг этой "способности суждения" (judicateur) как вещь,
подлежащая суждению, (judicande), и как вещь, выносящая
суждение (judicat) "$F U.Domergue. Grammaire generale
analitique, p.11.". Каким же образом этот чистый рисунок
предложения может превращаться в отдельные фразы? Какаим
образом дискурсия может высказать все содержание
представления?
Дело в том, что дискурсия состоит из слов, которые
последовательно называют то, что дано представлению.
Слово обозначает, то есть по своей природе оно есть имя.
Имя собственное, так как оно указывает лишь на определенное
представление — и ни на какое другое. Так что по контрасту с
единообразием глагола, который всегда есть лишь универсальное
высказывание атрибутивности, имена имеются в изобилии, и оно
бесконечно. Следовало бы иметь их столько, сколько имеется
вещей, подлежащих именованию. Но каждое имя тогда было бы
столь сильно связано с одним-единственным представлением,
которое оно обозначает, что нельзя было бы даже выражать
малейшую атрибутивность; и язык деградировал бы: "если бы мы
имели для существительых только имена собственные, то их нужно
было бы множить без конца. Эти слова — а множество этих слов
обременило бы память — никак не упорядочили бы ни объекты
наших знаний, ни, следовательно, наши идеи, и все наши речи
были бы чрезвычайно запутанными" "$F Condillac. Grammaire,
p.152.". Имена могут функционировать во фразе и допускать
атрибутивность только в том случае, если одно из них (по
крайней мере атрибут) обозначает некоторый общий для многих
представлений элемент. Всеобщность имени столь же необходима
для частей дискурсии, сколько для формы предложения необходио
обозначение бытия.
Эта всеобщность может быть достигнута двумя способами.
Или горизонтальным сочленением, то есть группируя индивиды,
имеющие между собой определенные сходства, отделяя те из них,
которые различаются; оно образует, таким образом,
последовательное обобщение все более и более широких групп (и
все менее и менее многочисленных); оно может также
подразделять эти группы почти до бесконечности посредством
новых различий и достигать таким образом собственного имени,
из которого оно исходит "$F Id., ibid., p.155."; весь строй
координаций и субодинаций охвачен языком, и каждый из этих
моментов фигурирует здесь со своим именем; от индивида к виду,
затем от вида к роду и классу язык точно сочленяется с
областью возрастающих всеобщностей. Эта таксономическая
функция языка выявляется именно посредством существительных:
животное, четвероногое, собака, спаниель "$F Id., ibid.,
p.153. Ср. также: A.Smith. Considerations sur l'origine et la
formation des langues, p.408-410.". Или вертикальным
сочленением, связанным с первым, так как они неотделимы друг
от друга; это второе сочление отличает вещи, существующие сами
по себе, от веще
...Закладка в соц.сетях
