Жанр: Электронное издание
WT
...нцузские философы конца XVIII и начала XIX
вв., выдвигавшие различные варианты идеологии как
универсальной науки o происхождении идей и познаний (Дестю де
Траси, Кабанис, Вольней, Жерандо и др.) — Прим. перев.". Ho
если классическое мышление исследуется на археологическом
уровне, полагающем его возможность, то при этом наблюдается,
что расхождение знака и подобия в начале XVII века вызвало к
жизни новые фигуры, такие, как вероятноть, анализ,
комбинаторика, универсальная система и универсальный язык, не
в качетве последовательно возникающих тем, порождающих или
выталкивающих друг друга, но как неповторимую сеть необходимых
связей. Именно эта сеть необходимостей и породила такие
личности, как Гоббс, Беркли, Юм и Кондильяк.
4. УДВОЕННОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
Однако самое фундаментальное для классической эпистемы
свойство знаков так до сих пор и и не было сформулировано.
Действительно, то, что знак может быть более или менее
вероятным, более или менее удаленным от означаемого им, что он
может быть естественным или искусственным, причем его природа
и значение знака не были бы при этом затронуты, — все это
показывает, что отношение знака к его содержанию не
обусловлено порядком самих вещей. Отныне отношение означающего
к означаемому располагается в таком пространстве, в котором
никакая промежуточная фигура не обуславливает больше их
встречу: внутри познания это отношение является связью,
установленной между идеей одной вещи и идеей другой вещи.
"Логика Пор-Рояля" так формулирует зто: "Знак заключает в себе
две идеи — идею вещи, которая представляет, и идею
представленной вещи, причем природа знака состоит в
возбуждении первой идеи второй""$f Logique de Port-Royal, I
partie, ch. IV.". Это дуальная теория знака, прямо
противопоставленная более сложной oрганизации эпохи
Возрождения; тогда теория знака содержала в себе три
совершенно различных элемента: то, что было отмеченным, то,
что было отмечающим, и то, что позволяло во втором видеть
метку первого; этот последний элемент был сходством: знак
отмечал в той мере, в какой он был "почти той же вещью", что и
вещь, которую он обозначал. Эта унитарная и тройная система
изчезла в то же самое время, что и "мышление посредством
сходства", будучи заменена строго бинарной oрганизацией.
Однако имеется одно условие для того, чтобы знак был этой
чистой дуальностью. В своем простом бытии идеи, или образа,
или восприятия, связанного с другими или же его замещающего,
означающий элемент не являетя знаком. Более того, он им
становится лишь при условии обнаружения отношения,
связывающего его с тем, что он означает. Необходимо, чтобы он
представлял, но это представление в свою очередь само должно
быть представленным в нем. Это необходимое условие для
бинарной oрганизации знака, которым "Логика Пор-Рояля"
предваряет определение знака: "Когда некоторый объект
рассматриваетя лишь как представляющий другой, то идея этого
объекта есть идея знака, причем этот первый объект и
называется знаком""$F Ibid.". Означающая идея раздваиваетя,
поскольку на идею, которой замещена другая, накладывается идея
ее способности выдержать представления. Не будем ли мы иметь
три члена: означаемую идею, означающую идею, и, внутри
последней, идею ее pоли в выражении представлений? Тем не
менее речь идет не o возвращении украдкой к тройной ситеме, а
скорее, o необходимом смещении двучленной фигуры, которая сама
по себе сокращается и размещается при этом всецело внутри
означающего элемента. Фактически, означающее имеет в качестве
содержания, функции и определения лишь то, что оно
представляет, являясь по отношению к нему совершенно
подчиненным и прозрачным элементом. Однако это содержание
указывается только в представлении, которое дано в качестве
такового, причем означаемое без всякого остатка и совершенно
четко размещается внутри представления знака. Характерно, что
первым примером знака, даваемым "Логикой Пор-Рояля", является
не слово, не крик, не символ, а пространственное и графическое
представление — рисунок: карта или картина. Действительно,
картина имеет в качестве своего содержания лишь то, что она
представляет, и, однако, это содержание оказывается
представленным лишь благодаря представлению. Бинарная
диспозиция знака в том виде, в каком она появляется лишь в
XVII веке, заменяет ту oрганизацию, которая всегда, хотя и
различным образом, была троичной, начиная со стоиков и даже с
первых греческих грамматистов. Однако эта диспозиция
предполагает, что знак есть раздвоенное и удвоенное по
отношению к себе самому представление. Одна идея может быть
знаком другой не только потому, что между ними может
устанавливаться связь представления, но потому, что это
представление всегда может быть само представлено внутри
представляющей идеи. Или еще потому, что в самой своей сути
представление всегда перпендикулярно по отношению к себе
самому: оно есть одновременно и указание и явление; отношение
к объекту и обнаружение себя. Начиная с класической эпохи знак
является представимостью представления постольку, поскольку
оно представимо.
Это имеет важные последствия. Прежде всего отметим
важную pоль знаков в классическом мышлении. Прежде они были
средствами познания и ключами к знанию, теперь же они
соразмерны представлению, то есть мышлению в целом, они
размещаются в нем, но при этом они и охватывают его на всем
его протяжении: как только одно представление связывается с
другим и представляет эту связь в себе самом, имеется знак:
абстрактная идея означает конкретное восприятие, исходя из
которого она была сформирована (Кондильяк); общая идея есть
лишь единичная идея, служащая знаками для других (Беркли);
образы суть знаки восприятий, которыми они обусловлены (Юм,
Кондильяк); ощущения — знаки для других ощущений (Беркли,
Кондильяк), и, в конце концов, возможно, что сами ощущения
являются (как у Беркли) как бы знаком того, что бог хочет нам
сказать, что превращает их как бы в знаки совокупности знаков.
Анализ представления и теория знаков полностью переплетаются,
и день, когда в конце XVIII века Идеология задается вопросом o
примате знака или идеи, день, когда Дестю упрекает Жирандо в
том, что тот выдвинул теорию знаков до того, как определил
идею"$F Destutt de Trasy. Elements de Ideologie, Paris, an XI,
t. I, p. 1.", — этот день означает, что их взаимосвязь уже
утратила свою определенность и что идея и знак перестали быть
полностью прозрачными друг для друга.
Второе следствие. Это всеохватывающее проникновение знака
в поле представления исключает саму возможность теории
значения. В самом деле, постановка вопроса o том, что такое
значение, предполагает, что значение является определенной
фигурой в сознании. Ho если явления даны только в
представлении, которое в себе самом и в своей собственной
представимости целиком и полностью есть знак, то значение не
может составлять проблемы. Более того, значение даже и не
появляется. Все представления связаны между собой как знаки; и
все они образуют как бы необозримую сеть; каждое в своей
прозрачности выдает себя за знак того, что оно представляет.
Тем не менее — или же, скорее, тем самым — никакая
специфическая деятельность сознания никогда не может
конституировать значение. Несомненно, это происходит потому,
что классическое мышление представления исключает анализ
значения, что мы, которые мыслим знаки, лишь исходя из
значения, мы, несмотря на всю очевидность, с таким трудом
признаем, что классичекая философия от Мальбранша до Идеологии
полностью была философией знака.
Нет никакого внешнего или предшествующего знаку смысла;
никакого скрытого присутствия уже высказанной речи, которую
следовало бы реконструировать, что бы выяснить первоначальный
смысл вещей. Более того, нет ни конституирующего акта
значения, ни внутреннего генезиса в сознании. Это означает,
что между знаком и его содержанием нет никакого промежуточного
элемента и никакой непрозрачности. Следовательно, знаки
подчиняются лишь тем законам, которые могут определять их 5. ВООБРАЖЕНИЕ СХОДСТВА
Итак, наконец, знаки освобождены из того муравейника
мира, в котором они были размещены прежде в эпоху Возрождения.
Отныне они пребывают внутри представления, в глубине идеи, в
том тесном промежутке, в котором она играет с собой, слагаясь
и распадаясь. Что касается подобиия, то оно теперь выпадает из
сферы познания. Подобие выступает как эмпирическое в его
наиболее примитивной форме; его можно "расматривать как
составляющее часть философии""$F Hobbes. Logique, (перевод
Дестю де Траси, см.: Destutt de Trasy. Elements d'Ideologie,
Paris, 1805, t. III, p. 599)." только в том случае, если оно
будет устранено в качестве сходства, характеризующегося своей
неточнотью, и превращено благодаря знанию в отношение
равенства или порядка. И тем не менее подобие является
необходимой каймой для познания, ибо равенство или отношения
порядка могут быть установлены между двумя вещами лишь тогда,
когда их сходство было по меньшей мере поводом для их
сравнения: Юм помещал отношение тождества среди тех
"философских" отношений, которые предполагают рефлексию, тогда
как сходтво, по его мнению, принадлежит к естественным
отношениям, действующим на наш ум "спокойно", но
неотвратимо"$F Hume. Essai sur la nature humaine, Paris, 1946,
t. I, p.75-80.". "Пусть философ чванится точностью сколько ему
угодно... я осмеливаюь, однако, бросить ему вызов: путь
сделает хотя бы один шаг в своей области без помощи сходства.
Пусть бросят хотя бы один взгляд на метафизическую сторону
наук, даже наменее отвлеченных, и пусть мне скажут, могут ли
общие индуктивные положения, извлекаемые из частных фактов,
или же, скорее, даже pоды, виды и все абстрактные понятия
образовываться иначе, чем посредством сходства""$F Merian.
Reflexions philosophiques sur la ressemblance, 1767, p. 3,
4.". На внешней кайме знания подобие оказывается той едва
намеченной формой, тем зачаточным отношением, которое
познание, во всей его широте, должно скрыть, но которое
неизбывно сохраняется под ним как немая и неизгладимая
необходимость.
Как и в XVI веке, сходство и знак неотвратимо взывают
друг к другу, но по-новому: подобие не нуждается больше в
примете для обнаружения своей тайны; теперь оно представляет
собой недифференцированную, подвижную и неустойчивую основу,
на которой познание может устанавливать свои отношения, свои
измерения и свои тождества. Следовательно, двойная инверсия:
потому что именно знак и вместе с ним все дискурсивное
познание требуют в качестве своей основы подобия и потому, что
речь идет не o том, чтобы обнаружить предваряющее познание 6. "МАТЕЗИС" И "ТАКСОНОМИЯ"
Проект всеобщей науки o порядке, теория знаков,
анализирующая представление, размещение в упорядоченных
таблицах тождетв и различий — таким образом в классическую
эпоху конституировалось то пространство эмпирического,
которого не существовало вплоть до конца эпохи Возрождения и
которое будет обречено на исчезновение с начала XIX века.
Теперь для нас не легко восстановить это пространство, так
основательно прикрытое системой позитивностей, к которой
принадлежит наше знание, что долгле время оно оставалось
незамеченным. Оно деформировалось, маскировалось посредством
наших категорий и расчленений. Хотят воссоздать то, что в XVII
и в XVIII столетиях было якобы "науками o жизни", o "природе"
или o "человеке", забывая, однако, что ни человек, ни жизнь,
ни природа отнюдь не являются сферами, спонтанно и пассивно
предоставленными любопытству знания.
Возможность классической эпистемы как целого полагается
прежде всего отношением к познанию порядка. Когда дело идет об
упорядочивании простых объектов, обращаются к матезиу,
универсальным методом которого является Алгебра. Когда же дело
касается упорядочивания сложных объектов (представлений
вообще, тех, что даны в опыте), то необходимо установить
таксономию и сконструировать для этого систему знаков. В плане
упорядочивания сложных объектов знаки выполняют ту же функцию,
что и алгебра в упорядочивании простых объектов. Ho поскольку
эмпирические представления должны анализироваться на языке
простых объектов, постольку, очевидно, таксономия целиком и
полностью соответствует матезису. Ho и наоборот, поскольку
восприятие очевидностей — всего лишь частный случай
представления вообще, постольку можно сказать, что матезис
есть лишь частный случай таксономии. Точно так же и знаки,
установленные самим мышлением, образуют как бы алгебру сложных
представлений, а алгебра в свою очередь есть метод, дающий
простым объектам знаки и позволяющий оперировать с ними. Таким
образом, имеется следующая схема:
Всеобщая наука o порядке
Простые объекты ------------ Сложные представления
| |
Матезис Таксономия
| |
Алгебра ------------------------- Знаки
Ho это не все. Таксономия предполагает, кроме того,
определенный континуум вещей (непрерывность, полноту бытия) и
определенную силу воображения, которое показывает то, чего
нет, но позволяет тем самым выявить непрерывное. Возможность
науки об эмпиричеких порядках требует, таким образом, анализа
познания — анализа, долженствующего показать, каким образом
скрытая (и как бы затененная) непрерывность бытия может
воспроизводиться во временной связи прерывных представлений.
Отсюда возникает необходимость, присущая всей классической
эпохе, исследовать происхождение знаний. На деле эти
эмпиричекие исследования не противостоят проекту
универсального матезиса так, как скептицизм — рационализму.
Эти исследования развивались в рамках требований знаний,
данного не как опыт Тождетвенного, но как установление
Порядка. Таким образом, на двух крайних полюсах классической
эпистемы находятся матезис как наука o вычислимом порядке и
генезис как анализ образования порядков, исходя из
эмпирических последовательностей. В первом случае используется
символика последовательного оперирования с тождествами и
различиями, а во втором — анализируются признаки, постепенно
раскрываемые благодаря сходству вещей и возвратным движениям
воображения. Область знаков, пронизывающих собой всю сферу
эмпирического предтавления, но не выходящих никогда за ее
пределы, располагается между матезисом и генезисом. Между
исчислением и генезисом располагается пространство таблицы. В
этом знании речь идет o том, чтобы определить посредством
знака все, что может нам дать наше представление: восприятия,
мысли, желания. Эти знаки должны иметь ценность как признаки,
то есть выражать совокупность представления в отчетливо
различенных плоскостях, отделенных друг от друга посредством
приданных им черт. Эти знаки устанавливают так же систему
одновременности, согласно которой представления обнаруживают
свою близость и удаленность, соседство и отстранение друг от
друга, следовательно, такую сетку отношений, которая вне
хронологии обнаруживает их pодство и полагает в непрерывном
пространстве их отношения порядка. Таким образом
вырисовывается картина тождества и различий.
Именно в этой области располагается естественная история,
наука o признаках, выражающих непрерывность и сложность
природы. В этой же области располагаетя также теория денег и
стоимости — наука o знаках, опосредствующих обмен и
позволяющих установить эквивалентности между потребностями или
желаниями людей. Наконец, здесь же размещаетя Всеобщая
грамматика — наука o знаках, посредством которых люди
перегруппировывают своеобразие своих восприятий и расчленяют
непрерывное движение своих мыслей. Несмотря на различия между
ними, эти три области знания существовали в классическую эпоху
лишь в той мере, в какой между исчислением равенств и
генезисом представлений утверждало себя фундаментальное
пространство таблицы.
Мы видим, что эти три понятия — матезис, таксономия,
генезис — означают не столько отдельные области, сколько
прочную сеть принадлежностей, определяющую всеобщую
конфигурацию знания в классическую эпоху. Таксономия не
противостоит матезису, а располагаетя в нем и вычленяется из
него, так как она тоже является наукой o порядке --
качественным матезисом. Однако матазис, понимаемый в строгом
смысле слова, является наукой o равенствах, следовательно об
определениях и суждениях; это наука об истине. Таксономия
имеет дело с тождествами и различиями, это наука o сочленениях
и классах, это знание существ. Генезис размещается внутри
таксономии или по крайней мере находит в ней свою первую
возможность. Однако таксономия устанавливает таблицу видимых
различий; генезис же предполагает последовательность серии;
таксономия имеет дело со знаками в их пространственной
одновременности, как и синтаксис; генезис распределяет знаки в
таком аналоге времени, как хронология. По отношению к матезису
таксономия функционирует так, как онтология по отношению к
апофантике; а по отношению к генезису она функционирует так,
как семиология по отношению к истории. Следовательно, она
определяет общий закон существ и в то же время условия их
познания. Отсюда следует то обстоятельство, что теория знаков
в классическую эпоху могла совмещать одновременно и
догматическую по характеру науку, выдававшую себя за познание
самой природы, и философию представления, с течением времени
становившуюся все более и более номиналистской и скептической.
Отсюда также следует то обстоятельство, что подобная
конфигурация знания исчезла до такой степени, что последующие
эпохи утратили даже память o ее существовании. А после
кантовской критики и всего того, что произошло в конце XVIII
века в западной культуре, установилось расчленение нового
типа: с одной стороны, матезис перегруппировался, образовав
онтологию и апофантику, причем его господство в формальных
дисциплинах продолжалось вплоть до нашего времени; с другой
стороны, история и семиология (поглощенная, впрочем, историей)
соединились в те дисциплины истокования, которые проявили свои
возможности от Шлейермахера до Ницше и Фрейда.
В любом лучае классическую эпистему в ее наиболее общей
конфигурации можно определить как систему, в состав которой
входят матезис, таксономия и генетический анализ. Науки всегда
несут с собой проект, пусть даже отдаленный, исчерпывающего
упорядочивания мира; они всегда устремлены к открытию простых
элементов и их возрастающего усложнения; в своей стихии они
представляют собой таблицу, раскладку познаний в
соответствующей своему времени системе. Таблица является
центральным элементом в знании XVII-XVIII веков. Что касается
великих споров, занимавших тогдашнее мнение, то они,
естественно, располагаются в узловых пунктах зтой oрганизации.
Конечно, можно писать историю мысли в классическую эпоху,
беря эти споры за отправную точку или же в качестве тем.
Однако в результате получится лишь история мнений, то есть
выборов, произведенных сообразно индивидуальностям,
определенным кругам, социальным группам. Именно здесь
требуется метод анкетирования. Если же предполагаетя
предпринять археологический анализ самого знания, то в таком
случае не эти знаменитые споры должны послужить руководящей
мыслью при расчленении речи. Нужно воссоздать всеобщую систему
мышления, сеть отношений которого в своей позитивности делает
возможной игру одновременно высказываемых и кажущихся
противоречивыми мнений. Именно эта сеть определяет возможности
спора или же проблемы; именно она является носителем
историчности знания. Если западный мир боролся за то, чтобы
узнать, является ли жизнь лишь движением и оказывается ли
природа достаточно упорядоченной, чтобы доказать бытие бога,
то это не потому, что была поставлена какая-то проблема. Это
имело место потому, что, рассеяв неопределенный круг знаков и
сходств и прежде чем приступить к oрганизации исторических и
каузальных серий, эпистема западной культуры открыла
пространство в таблице, которое она непрерывно пробегала,
начиная с исчислимых форм порядка и кончая анализом самых
сложных форм представлений. След от этого пробега
воспринимается на исторической поверхности тем, споров,
проблем и предпочтений мнения. Науки пересекали от края до
края "пространство знания", которое разом раскрылось в XVII
веке и которому предстояло быть закрытым сто пятьдеят лет
спустя.
Это пространство таблицы нужно теперь проанализировать в
тех пунктах, где оно выступает в наиболее ясной своей форме,
то есть в теории языка, классификации и денег.
Нам возразят, может быть, что само стремление
анализировать сразу и целиком всеобщую грамматику,
естественную историю и экономию, соотнося их с общей теорией
знаков и представления, предполагает вопрос, который может
возникнуть только в нашем веке. Несомненно, классическая эпоха
не более, чем любая другая, не могла очертить или определить
общую систему своего знания. Однако эта система была
достаточно жесткой для того, чтобы видимые формы знаний сами
могли обрисовать свои сродства, как если бы методы, понятия,
типы анализа, усвоенные навыки, умы и в конечном счете сами
люди оказались несколько сдвинутыми со своего места той
фундаментальной сетью отношений, которая определяла
внутреннее, но неизбежное единство знания. История дала тысячи
примеров этих сдвигов. Например, столько раз пройденный путь
между теорией познания, теорией знаков и теорией грамматики:
Пор-Рояль дал свою Грамматику в качестве естественного
продолжения и дополнения своей Логики, с которым она
связывалась общим анализом знаков; Кондильяк, Дестю де Траси,
Жерандо соединили друг с другом разложение познания на его
условия, или "элементы", и размышление o тех знаках, которым
язык дает лишь наиболее видимое приложение и использование.
Также путь между анализом представления и знаков и анализом
богатства: физиократ Кене написал статью "Очевидность" для
Энциклопедии; Кондильяк и Дестю в один ряд со своей теорией
познания поставили теорию торговли и экономии, имевшую для них
политическое и также моральное значение; известно, что Тюрго
напиал статью "Этимология" для Энциклопедии и дал первое
систематическое сопоставление денег и слов, а Адам Смит,
помимо своего большого экономического произведения, — очерк o
происхождении языков. Путь между теорией естественных
классификаций и теориями языка: Адансон не только хотел издать
искусственную и гомогенную номенклатуру в области ботаники, но
и намечал (и частично осуществил) радикальную реорганизацию
письменности, исходя из фонетических данных языка; Руссо
оставил среди найденных после его смерти работ наброски по
ботанике и трактат o происхождении языков.
Таким образом, вырисовывалась, как бы нанесенная
пунктиром, великая сеть эмпирического знания, — знания
неколичественных порядков. И, может быть, не без оглядок, но
настойчиво проводимое единство Универсальной таксономии со
всей ясностью обнаруживается у Линнея тогда, когда он
предполагает во всех конкретных областях природы или общества
найти те же самые распределения и тот же самый порядок"$F
Linne. Philosophie botanique, 155 et 256.". Пределом этого
знания была бы совершенная прозрачноть представлений по
отношению к упорядочивающим их знакам.
ГЛАВА IV
ГОВОРИТЬ
1. КРИТИКА И КОММЕНТАРИЙ
Для языка в классическую эпоху характерно одновременно
господствующее и незаметное положение.
Господствующее постольку, поскольку слова получили задачу
и возможность "представлять мысль". Ho в данном случае
представлять не означает выражать, давая четкий перевод,
изготовлять какой-то дубликат, который в своих внешних формах
мог бы в точности воспроизвести мысль. Представление надо
понимать в узком смысле слова: язык представляет мысль так,
как мысль представляет себя сама. Для того чтобы образовать
язык или вдохнуть в него жизнь изнутри, требуется не
существенный и изначальный акт обозначения, а только
существующая в сердцевине представления присущая ему
способность представлять самого себя, то есть анализировать
самого себя, располагаясь часть за частью под взглядом
рефлексии, и отсылать себя к своему заместителю, который его
продолжает. В классическую эпоху все дано лишь через
представление; однако тем самым никакой знак не возникает,
никакое слово не высказывается, никакое слово или никакое
предложение никогда не имеет в виду никакого содержания без
игры представления, которое отстраняется от себя самого,
раздваивается и отражается в другом, эквивалентном ему
представлении. Представления не укореняются в мире, у которого
они заимствовали свой смысл; сами по себе они выходят в
пространство, которое им свойственно и внутренняя структура
которого порождает смысл. И здесь, в этом промежутке, который
представление устанавливает для себя самого, находится язык.
Таким образом, слова не образуют тонкой пленки, дублирующей
мысль со стороны фасада; они призывают мысль, указывают на
нее, но прежде всего изнутри, среди всех этих представлений,
представляющих другие представления. Классический язык гораздо
ближе, чем это полагают, к мысли, которую он должен
обнаружить, но он не является ей параллельным; он включен в ее
сеть и воткан в саму ткань, которую она развертывает. Язык --
это не внешнее проявление мысли, но сама мысль.
И тем самым язык становится невидимым или почти
невидимым. Во всяком случае, он стал настолько прозрачен для
представления, что его собственное бытие перестает быть
проблемой. Эпоха Возрождения останавливалась перед грубым
фактом существования языка: в толще мира он был каким-то
начертанием, смешанным с вещами или скрытым под ними, знаками,
представленными на рукописях или на листках книг. И все эти
настойчивые знаки взывали ко второму языку — языку
комментария, толкования, учености — для того, чтобы заставить
заговорить и привести наконец в движение спящий в них язык;
бытие языка предшествовало, как бы с немым упрямством, тому,
что можно было прочитать в нем, и словам, которые он заставлял
звучать. Начиная с XVII века именно это целостное и странное
существование яз
...Закладка в соц.сетях
