Жанр: Электронное издание
WT
...адо опасаться, что накопление
денег в государстве привело бы к повышению цен; и принцип,
установленный Боденом, согласно которому большая дороговизна в
XVI веке была вызвана притоком американского золота,
несостоятелен. Если верно, что умножение находящихся в обращении
денег сначала поднимает цены, то оно же стимулирует торговлю и
мануфактурное производство; количество богатств возрастает, и
число элементов, между которыми распределяются деньги,
оказывается, возрастает на столько же. Высоты цен не следует
опасаться; напротив, теперь, когда дорогие предметы приумножены,
теперь, когда буржуа, как говорит Сципион де Граммон, могут
носить "атлас и бархат", стоимость вещей, даже самых редких,
могла лишь упасть по отношению к совокупности остальных; также
каждый кусок металла теряет часть своей стоимости наряду с
другими по мере того, как увеличивается масса находящихся в
обращении денег"$FS c i p i o n de G r a m m o n. Le Denier
royal, p. 116--119.".
Таким образом, отношения между богатством и деньгами
устанавливаются в обращении и в обмене, а не в "драгоценности"
самого металла. Когда ценности могут обращаться (и это благодаря
деньгам), они приумножаются, и богатства возрастают; когда денег
становится больше благодаря хорошему обращению и благоприятному
торговому балансу, то тогда можно привлекать новые товары и
расширять сельскохозяйственное и фабричное производство.
Следовательно, вместе с Хорнеком можно сказать, что золото и
серебро — это "самая чистая наша кровь, основа наших сил",
"самые необходимые средства человеческой деятельности и нашего
существования""$FСм.: D a v a n z a t t i. Lecon sur la monnaie
(цит. по: J.-Y. L e B r a n c h u. Op. cit., t. II, 230).".
Однако у Давандзатти деньги служили лишь для того, чтобы
"орошать" различные части нации. Теперь же, когда деньги и
богатство рассматриваются внутри пространства обменов и
обращения, меркантилизм может выверить свой анализ по модели,
данной тогда же Гарвеем. Согласно Гоббсу"$FT h. H o b b e s.
Leviathan, ed. 1904, Cambridge, p. 79--180.", подобная венам
система каналов, по которым деньги передаются, — это система
налогов и обложений, изымающих из перемещающихся, купленных или
проданных товаров определенную массу металла, доставляя ее к
сердцу Человека-Левиафана, то есть в государственное
казначейство. Таким образом, металл становится "условием жизни":
государство действительно может его выплавлять или пускать в
обращение. В любом случае авторитет государства определяет его
курс; будучи распределен по различным отраслям (в форме пенсий,
жалованья или вознаграждения за услуги, купленные государством),
он стимулирует во втором цикле, теперь уже артериальном, обмены,
а также промышленное и сельскохозяйственное производство.
Циркуляция, таким образом, становится одной из основных категорий
анализа. Но перенесение сюда этой физиологической модели стало
возможным лишь благодаря более глубокому раскрытию общего — для
денег и знаков, для богатств и представлений — пространства.
Столь привычная для нашего Запада метафора, уподобляющая город
телу, обрела в XVII веке свою воображаемую силу лишь на основе
гораздо более радикальных археологических необходимостей.
В ходе меркантилистской практики область богатств
складывается таким образом, как и область представлений. Мы
видели, что представления обладали способностью представлять себя
исходя из самих себя: открывать в самих себе пространство, в
котором они анализировались, и образовывать вместе с их
собственными элементами заместители, позволяющие устанавливать
одновременно систему знаков и таблицу тождеств и различий. Тем же
самым образом богатства обладают способностью обмениваться,
анализироваться в таких частях, которые обеспечивают отношения
равенства или неравенства, взаимно означать друг друга
посредством таких вполне пригодных для сравнения элементов
богатств, какими являются драгоценные металлы. Как весь мир
представления покрывается представлениями второго порядка,
которые их представляют, причем в непрерываемой цепи, так все
богатства мира соотносятся друг с другом в той мере, в какой они
участвуют в системе обмена. Между двумя представлениями нет
автономного акта обозначения, но только простая и неопределенная
возможность обмена. Каким бы ни были его установления и
экономические последствия, меркантилизм, если его исследовать на
уровне эпистемы, представляется постепенным, длительным усилием
включить размышление о ценах и деньгах в прямую цепь анализа
представлений. Он породил область "богатств", связанную с
областью, которая в ту же эпоху открылась перед естественной
историей, а также и с той, которая тогда же развернулась и перед
всеобщей грамматикой. Но в то время как в этих двух последних
случаях перелом произошел внезапно (определенный способ бытия
языка вдруг возникает в "Грамматике Пор-Роядя", определенный
способ бытия природных существ обнаруживается почти сразу у
Джонстона и Турнефора), то здесь, напротив, способ бытия денег и
богатства, будучи целиком и полностью связанным с некоей
практикой (praxis), с некоей институциональной структурой,
обладал гораздо более высоким коэффициентом исторической
вязкости. Природные существа и язык не нуждались в эквиваленте
длительной меркантилистской деятельности для того, чтобы войти в
область представления, подчиниться его законам, получить от него
свои знаки и свои принципы построения.
4. ЗАЛОГ И ЦЕНА
Как хорошо известно, классическая теория денег и цен была
выработана в ходе самой исторической практики. Это прежде всего
великий кризис денежных знаков, который достаточно рано
разразился в Европе в XVII веке. Нужно ли усматривать первое его
осознание, еще замаскированное и неакцентированное, в том
утверждении Кольбера, что в Европе масса металла постоянна и что
американскими пополнениями можно пренебречь? Во всяком случае, к
концу столетия на опыте убеждаются, что драгоценный металл для
чеканки монет встречается очень редко: упадок торговли, падение
цен, трудности при выплате долгов, рент, налогов, обесценение
земли. Вот чем объясняется длинная череда девальваций, имевших
место во Франции в течение первых пятнадцати лет XVIII столетия и
увеличивших количество обращающихся денег; это и все одиннадцать
"сокращений" (ревальваций), проведенных между 1 декабря 1713 года
и 1 сентября 1715 года и предназначенных — эти надежды не
сбылись — вернуть в обращение спрятанный металл; и целый ряд
мер, понизивших процентную ставку рент и урезавших их номинальный
капитал; и появление в 1701 году ассигнаций, вскоре замещенных
государственными облигациями. Наряду с многими другими
последствиями афера Лоу давал возможность вернуть драгоценные
металлы в обращение, повысить цены, произвести переоценку земли,
оживить торговлю. Январский и майский указы 1726 года
устанавливают стабильные для всего XVIII века металлические
деньги: в соответствии с ними чеканится луидор, который равняется
вплоть до Революции двадцати четырем турским ливрам.
В этих событиях, в их теоретическом контексте, в дискуссиях,
которые они вызывали, привыкли видеть борьбу сторонников
концепции денег как знака с приверженцами концепции денег как
товара. С одной стороны, это Лоу, а с ним, конечно, и
Террасон"$FT e r r a s s o n. Trois lettres sur le nouveau
systeme de finances, Paris, 1720.", Дюто"$FD u t o. Reflexions
sur le commerce et les finances, Paris, 1738.", Монтескье"$FM o n
t e s q u i e u. L'Esprit des lois, liv. XXII, ch. II.", шевалье
де Жокур"$FСтатья "Деньги" в "Энциклопедии"."; с другой же
стороны — Пари-Дюверне"$FP a r i s-D u v e r n e y. Examen des
reflexions politiques sur les finances, La Haye, 1740.", канцлер
д'Агессо"$FD'A g u e s s e a u. Considerations sur monnaie, 1718
(CEuvres, Paris, 1777, t. X).", Кондильяк, Дестю де Траси, причем
между двумя группами, как бы в промежуточной позиции, надо было
бы поставить Мелона"$FM e l o n. Essai polique sur le commerce,
Paris, 1734." и Гралена"$FG r a s l i n. Essai analytique sur
les richesses, Londres, 1767.". Конечно, интересно было бы
сделать точный обзор всех мнений и выявить их распределение по
различным социальным группам. Но, обращаясь за ответом к знанию,
сделавшему возможными все эти точки зрения сразу, нельзя не
заметить, что это противопоставление является поверхностным. И
если оно все же необходимо, то лишь на основании рассмотрения
единой диспозиции, определяющей в решающем пункте вилку
неизбежного выбора. Эта единая диспозиция определяет деньги в
качестве залога. Такое определение содержится у Локка и несколько
раньше его у Вогана"$FV a u g h a n. A discourse of coin and
coinage, London, 1675, p. 1. L o c k e. Considerations of the
lowering of interests (Works, London, 1801, t. V, p. 21--23).";
затем у Мелона: "золото и серебро, с общего согласия,
представляют собой залог, эквивалент или общую меру всего, что
употребляется людьми""$FM e l o n. Essai politique sur le
commerce (цит. по: D a i r e. Economistes et financiers du
XVIIIe siecle, p. 761)., у Дюто: "богатства на основе доверия или
мнения являются лишь представительными богатствами, как золото,
серебро, бронза, медь"$FD u t o t. Reflexions sur le commerce et
les finances. ibid., p. 905--906).", у Форбонне: "важный момент"
в богатствах на основе соглашения "состоит в той уверенности, с
которой собственники денег и продуктов обменивают их, когда того
захотят... на основе, установленной обычаем""$FV e r o n d e F
o r t b o n n a i s. Elements de commerce, t. II, p. 91. См.
также: Recherches et considerations sur les richesses de la
France, II, p. 582.". Сказать, что деньги являются залогом, --
это значит, что они являются всего лишь жетоном, полученным на
основе общего согласия, следовательно, чистой фикцией; но это
означает также, что они в точности стоят то, за что из дали, так
как они могут в свою очередь быть обменены на то же самое
количество товара или его эквивалента. Деньги всегда могут
доставить в руки их владельца то, что было только что обменено на
них, совершенно так же, как в представлении знак должен быть
способен доставить мышлению то, что он представляет. Деньги --
это надежная память, представление, которое удваивается,
отсроченный обмен. Как говорит Ле трон, торговля, использующая
деньги, является усовершенствованием в той самой мере, в какой
она является "несовершенной торговлей""$FL e T r o s n e. De
l'interet social (цит. по: D a i r e. Physiocrates, p. 908).",
актом, которому временно не хватает того, что его компенсирует,
полуоперацией, обещающей и ожидающей обратного обмена,
посредством которого залог вернулся бы в свое действительное 5. ОБРАЗОВАНИЕ СТОИМОСТИ
Теория денег и торговли отвечает на вопрос, как в ходе
обменов цены могут характеризовать вещи, как в сфере богатств
деньги могут устанавливать систему знаков и обозначения? Теория
стоимости, обследуя как бы в глубине и по вертикали
горизонтальную плоскость бесконечных обменов, отвечает на вопрос,
который пересекается с вопросом о том, почему есть такие вещи,
которые люди стремятся обменять, почему одни стоят больше, чем
другие, почему некоторые из них, будучи бесполезными, обладают
высокой стоимостью, в то время как другие, будучи необходимыми,
не стоят ничего? Таким образом, речь идет уже не о познании
механизма, согласно которому богатства могут представляться среди
себе подобных (посредством того универсально представленного
богатства, каким является драгоценный металл), а о выяснении
того, почему объекты желания и потребности должны быть
представлеными, каким образом определяется стоимость вещи и
почему можно утверждать, что она стоит столько-то или столько.
Для классического мышления "стоить" означает прежде всего
стоить что-то, быть в состоянии замещать это "что-то" в процессе
обмена. Деньги были изобретены, цены устанавливаются и изменяются
лишь в той мере, в какой существует обмен. Но обмен только по
видимости является простым феноменом. Действительно, обмен
совершается лишь при условии, что каждый из двух партнеров
признает стоимость того, чем владеет другой. Следовательно, с
одной стороны, эти способные к обмену вещи вместе с присущими им
стоимостями должны существовать сначала в руках каждого для того,
чтобы, наконец, осуществилась их двойная уступка и двойное
приобретение. Но, с другой стороны, то, что каждый ест и пьет,
то, в чем он нуждается для поддержания своей жизни, не имеет
стоимости постольку, поскольку он этого не уступает; подобно
этому лишено стоимости и то, в чем каждый не испытывает нужды
постольку, поскольку он не пользуется этой вещью, чтобы
приобрести другую, в которой он нуждается. Иначе говоря, для
того, чтобы одна вещь могла представлять другую в обмене,
необходимо, чтобы они предварительно обладали стоимостью; но тем
не менее стоимость существует лишь внутри представления
(действительного или возможного), то есть внутри обмена или
способности к обмену. Отсюда следуют две возможные интерпретации:
одна рассматривает стоимость в самом акте обмена в точке
пересечения отданного и полученного, а другая считает ее
предшествующей обмену в качестве его первого условия. Первая
интерпретация соответствует тому анализу, который размещает и
замыкает всю сущность языка внутри предложения; вторая --
анализу, который эту же самую сущность языка находит в первичных
обозначениях — в языке действия или языке корней. Действительно,
в первом случае язык оказывается возможным в обеспечиваемом
глаголом определении, то есть гарантируется таким элементом
языка, который, скрываясь за всеми словами, соотносит их между
собой; глагол, полагая все слова языка возможными, исходя из их
пропозициональной связи, соответствует обмену, полагающему в
качестве изначального акта стоимость обмениваемых вещей и цену,
за которую их уступают. В другой форме анализа язык
рассматривается укорененным вне его самого, как бы в природе или
в сходствах вещей; причем корень, первый крик, порождающий слова
даже до рождения самого языка, соответствует непосредственному
образованию стоимости до обмена и взаимных действий потребности.
Но для грамматики эти две формы анализа — исходящего либо
из предложения, либо из корней — являются совершенно различными,
потому что грамматика имеет дело с языком, то есть с системой
представлений, предназначений одновременно и обозначать, и
выносить суждение, или же имеющей отношение сразу и к объекту, и
к истине. В сфере экономики этого различия не существует, так как
для желания отношение к его объекту и утверждение, что он
является желательным, представляют собой совершенно одно и то же;
обозначать — значит уже устанавливать связь. Таким образом, там,
где грамматика располагала двумя отделенными, но пригнанными друг
к другу теоретическими сегментами, образуя прежде всего анализ
предложения (или суждения), потом анализ обозначения (жеста или
корня), там экономия знает лишь один-единственный теоретический
сегмент, который, однако, дает возможность осуществлять две
противоположные интерпретации. Одна интерпретация анализирует
стоимость, исходя из обмена объектов потребности — полезных
объектов; другая — исходя из образования и возникновения
объектов, обмен которыми определит затем стоимость, то сесть
исходя из неисчерпаемости природы. Как считают, эти две
интерпретации разделяет известный нам спорный вопрос: он
разделяет то, что называют "психологической теорией" Кондильяка,
Галиани, Гралена, и теорию физиократов (Кенэ с его школой).
Движение физиократов, несомненно, не имеет того значения, которое
ему было приписано экономистами в начале XIX века, когда они
усматривали в нем формирование основ политической экономии, но
было бы столь же ошибочным приписывать эту роль, как это делали
маргиналисты, "психологической школе". Между этими двумя
способами анализа нет никаких других различий, кроме различия в
исходной точке и направлении, выбранных для охвата в обоих
случаях одной и той же сети необходимых связей.
Согласно физиократам, возможность обмена необходима для
того, чтобы имелись стоимость и богатства: то есть необходимо
иметь в своем распоряжении излишек продуктов, в которых нуждается
другой. Плод, который я хочу съесть, который я срываю и ем, это
благо, предоставленное мне природой; богатство будет иметься лишь
в том случае, если плодов на моем дереве достаточно много, чтобы
превысить возможности моего аппетита. К тому же необходимо, чтобы
другой испытывал голод и просил плоды у меня. "Воздух, которым мы
дышим, — говорит Кенэ, — воду, которую мы черпаем в реке, и все
другие блага и богатства, находящиеся в изобилии и
предоставленные всем людям, исключены из торговых отношений: это
блага, но не богатства""$FQ u e s n a y. Article "Hommes" (цит.
по: D a i r e. Les Physiocrates, p. 42).". обмену предшествует
лишь та — изобильная или редкая — реальность, которую
доставляет природа; лишь запрос одного и отказ другого в силах
вызвать появление стоимостей. Итак, цель обменов состоит в
распределении излишков таким образом, чтобы они распределялись
среди тех, кто испытывает нужду. Следовательно, они являются
"богатством" лишь временно, пока, присутствуя у одних и
отсутствуя у других, они начинают и проходят путь, который,
приводя их к потребителям, восстанавливает их изначальную природу
благ. "Цель обмена, — говорит Мерсье де Ла Ривьер, — есть
пользование, потребление, так что торговлю модно в целом
определить как обмен полезных вещей, приводящий к их
распределению среди их потребителей""$FM e r c i e r d e l a R
i v i e r e. L'Ordre naturel et essentiel des societes
politiques (цит. по: D a i r e. Les Physiocrates, p. 709).".
Таким образом, это образование стоимости посредством
торговли"$F"Рассматриваемые как реализуемые в торговле богатства
— зерно, железо, купорос, алмаз — в равной мере являются
богатствами, стоимость которых заключается лишь в цене" (Quesnay.
Art. "Hommes", loc. cit., p. 138)." не может происходить без
изъятия благ: действительно, торговля перемещает вещи, включает
издержки перевозки, хранения, преобразования, продажи"$FD u p o n
t d e N e m o u r s. Reponse demandee, p. 16."; короче говоря,
нужно затратить определенное количество благ для того, чтобы сами
блага были превращены в богатства. Только лишь та торговля,
которая не стоила бы ничего, была бы чистым и простым обменом;
блага являются богатствами и стоимостями здесь лишь в мгновенном
акте, в момент обмена: "Если бы обмен мог совершаться
непосредственно и без издержек, то не было бы ничего более
благоприятного для обоих партнеров; сильно ошибаются, когда
принимают за саму торговлю промежуточные операции, обслуживающие
торговлю""$FS a i n t-P e r a v y. Journal d'agriculture, dec.
1765.". Физиократы признают лишь вещественную реальность благ;
таким образом, образование в обмене стоимости становится
дорогостоящим процессом и приводит к уменьшению существующих
благ. Образовать стоимость, следовательно, не означает
удовлетворить самые многочисленные потребности, а означает
пожертвовать одними благами ради их обмена на другие. Стоимости
образуют отрицательный момент благ.
Но откуда проистекает возможность образования стоимости?
Каков источник этого излишка, позволяющего благам превращаться в
богатства, не поглощаясь и не исчезая при этом в ходе
последовательных обменов и обращения? Как случается то, что
издержки этого беспрестанного образования стоимости не истощают
благ, имеющихся в распоряжении людей?
Может ли торговля найти в себе самой это необходимое ей
дополнение? Конечно, нет, так как предполагается обмен стоимости
на стоимость согласно максимально возможному равенству. "Чтобы
много получить, надо много отдать, и чтобы много отдать, нужно
много получить. Вот все искусство торговли. По своей природе
торговля заставляет обменивать множество вещей лишь равной
стоимости""$FS a i n t-P e r a v y. Journal d'agriculture, dec.
1765.". Естественно, что товар, прибывая на отдаленный рынок,
может обмениваться по более высокой цене, чем та, по которой он
обменивался у себя, но это возрастание отвечает действительным
издержкам его перевозки; если он ничего не теряет вследствие
этого, то это означает, что остающийся на месте товар, на который
он был обменен, потерял эти издержки перевозки в своей
собственной цене. Как бы ни гоняли товары с одного конца света на
другой, "издержки обмена" всегда вычитаются из обмениваемых благ.
Этот излишек производится не торговлей: его существование
необходимо, чтобы торговля была возможной.
Также и промышленность не может возместить издержки
образования стоимости. Действительно, продукты мануфактур могут
поступать в продажу согласно двум механизмам. Если цены являются
свободными, конкуренция стремится понизить их так, что, за
исключением исходного сырья, они в точности соответствуют труду
рабочего, преобразующего это сырье; согласно определению
Кантильона, эта плата отвечает поддержанию жизни рабочего в
течение того времени, когда он работает; конечно, нужно еще
прибавить поддержание жизни и прибыли самого предпринимателя, но,
как бы то ни было, возрастание стоимости благодаря мануфактуре
представляет потребление тех, кого она оплачивает. Для
изготовления богатств необходимо пожертвовать благами:
"ремесленник столько же растрачивает на поддержание жизни,
сколько он производит своим трудом""$FMaximes de gouvernement
(цит. по: D a i r e. op. cit., p. 289).". Если имеется
монопольная цена, то рыночные цены могут значительно возрасти. Но
это происходит не потому, что будто бы труд рабочих оплачивается
лучше: конкуренция между ними удерживает их заработки на
минимальном прожиточном уровне"$FT u r g o t. Reflexions sur la
formation des richesses, "185" 6.". Что же касается прибылей
предпринимателей, то верно, что монопольные цены увеличивают их в
той мере, в какой возрастает стоимость продуктов, вынесенных на
рынок. Но это возрастание есть не что иное, как пропорциональное
уменьшение меновой стоимости других товаров: "все эти
предприниматели делают состояния только потому, что другие
состояния тратятся""$FMaximes de gouvernement, op. cit., ibid.".
Кажется, что промышленность увеличивает стоимости; действительно,
она изымает из самого обмена цену поддержания жизни одного или
многих. Стоимость образуется и возрастает благодаря не
производству, а потреблению. Каким бы это потребление ни было,
будь то потребление рабочего, обеспечивающего свое существование,
предпринимателя, извлекающего прибыли, или бездельника, делающего
покупки: "рост продажной стоимости, обусловленный бедным классом,
является результатом расходов рабочего, но не его труда, так как
расходы праздного, неработающего человека приводят в этом
отношении к тому же самому результату"$FM i r a b e a u.
Philosophie rurale, p. 56.". Стоимость возникает лишь там, где
исчезли блага, причем труд функционирует как трата: он образует
стоимость средств к существованию, которые он сам израсходовал.
Это верно и по отношению к самому сельскохозяйственному
труду. Положение работника, который пашет, не отличается от
положения ткача или транспортного рабочего; он лишь "одно из
орудий труда или обработки""$FId., ibid., p. 8." — орудие,
нуждающееся в средствах к существованию и изымающее их из
продуктов земли. Как и во всех других случаях, оплата
земледельческого труда имеет тенденцию в точности соответствовать
этим средствам к существованию. Тем не менее имеется одна
привилегия, но не экономическая, касающаяся системы обменов, а
физическая, касающаяся производства благ: именно земля, когда она
обрабатывается, доставляет какое-то количество средств к
существованию, возможно намного превосходящее то, которое
необходимо работнику. Как оплаченный труд, труд земледельца
является в той же мере негативным и дорогостоящим, что и труд
рабочих мануфактуры, но в качестве "физического обмена" с
природой"$FD u p o n t d e N e m o u r s. Journal agricole,
mai, 1766." он вызывает у нее безграничное плодородие. И если
верно, что это изобильное плодородие оплачено заблаговременно
ценой труда, семян, корма для животных, то хорошо известно, что
впоследствии найдут колос там, где посеяли одно зерно; и стада
"тучнеют каждый день даже во время их отдыха, чего нельзя сказать
о рулоне шелка или шерсти, находящегося в магазине""$FM i r a b e
a u. Philosophie rurale, p. 37.". Земледелие — это единственная
область, в которой возрастание стоимости благодаря производству
неэквивалентно расходам по содержанию производителя. Это
обусловлено тем, что здесь, по правде говоря, имеется незримый
производитель, не нуждающийся ни в какой оплате. Именно с ним
земледелец сам, не ведая того, находится в связи; и в то время
как работник столько же потребляет, сколько и производит, этот же
самый труд благодаря достоинству его Сотворца производит все
блага, из которых будет оплачиваться образование стоимостей:
"земледелие — это мануфактура божественного происхождения, в
которой производитель имеет в качестве компаньона Творца природы,
самого Производителя всех благ и всех богатств""$FId., ibid., p.
33.".
Понятно то теоретическое и практическое значение, которое
придавалось физиократами земельной ренте, а не земледельческому
труду. Ибо именно этот труд оплачивается потреблением, в то время
как земельная рента представляет, или должна представлять,
избыточный продукт: количество благ, доставляемое природой,
превышает количество средств к существованию, которые она сама
требует для непрерывного производства. Именно эта рента позволяет
превращать блага в стоимости или в богатства. Она доставляет то,
чем оплачиваются все другие работы и все потребления, которые ему
соответствуют. Отсюда вытекают две основные заботы: дать в ее
распоряжение значительное количество денег для того, чтобы она
могла питать труд, торговлю, промышленность; наблюдать за тем,
чтобы часть прибыли, которая должна вернуться к земле, позвол
...Закладка в соц.сетях
