Жанр: Электронное издание
boyko-v1
...скандала. 20 апреля 1943 года, в
день рождения Гитлера, его даже наградили Железным крестом первой степени. Подобной
чести удостаивались лишь те, кто особенно отличался в борьбе с "врагами националсоциализма
и немецкого государства".
Глава 5
Если Ауфмайер в нашем карантинном блоке 2-А был всевластным богом, то староста
Пауль Бандит - полубогом. Я несказанно удивился, когда впервые увидал это
гориллообразное существо.
После санобработки нас привели к блоку. И тут в одних трусах появился он.
Эсэсовцы окружили полуголого здоровилу, наперебой расспрашивая о здоровье,
самочувствии, фамильярно похлопывали его по волосатым плечам. А он с достоинством
пожимал им руки, сдержанно ухмылялся.
- Принимай, Пауль, пополнение. Привели сто "мусульман", надеюсь, ты быстро
поставишь их на ноги - сказал ему начальник конвоя и заржал от собственного остроумия.
Из дальнейшего разговора я понял, что волосатый здоровила занимал должность
блокельтестера - следовательно, и сам был заключенным. Он пересчитал нас, расписался за
полученное пополнение и тупо уставился на колонну. Мы со страхом смотрели на этого
полуголого, заплывшего жиром пучеглазого кабана. А он, собравшись с мыслями, произнес
такую речь:
- Вы прибыли в показательный карантинный блок. Порядок у меня железный. Кто будет
вести себя смирно и послушно, с тем ничего плохого не случится. Он может рассчитывать на
месяц жизни в моем блоке. Но ежели кто-либо посмеет хорохориться и петушиться, будет
иметь дело со мной,- он показал внушительный кулак.- Имейте в виду, я человек нервный
и быстро раздражаюсь. А еще запомните, что здесь я ваш главный попечитель, воспитатель и
судья. Могу и к праотцам послать - у меня это запросто. Понятно?
Плюгавый Вацек-писарь, о чем свидетельствовала повязка с надписью "шрайбер",
дословно перевел блокового сперва на польский, а затем и на русский языки.
Пауль Бандит был немецким уголовным преступником.
Лагерная действительность была страшна сама по себе. Но еще более зловещей делали ее
подонки и негодяи типа Пауля. Профессиональный убийца и палач-любитель от постоянного
употребления алкоголя и беспрерывной брани совершенно охрип, не говорил, а рычал.
Сильный, как медведь, он одной оплеухой сбивал с ног любого заключенного, а ударом
кулака по голове убивал. Но больше всего он любил душить свою жертву за горло, не
торопясь, с наслаждением.
Нередко на аппелях рассвирепевший Бандит тараном врезался в колонну узников и
калечил своими ручищами десятки людей. Однако вместе с тем он считал себя человеком
творческим.
Как-то в пылу вдохновения Пауль сконструировал портативную разборную виселицу из
дюралевых трубок. Изобретение понравилось гестапо. Оно упрощало и удешевляло
процедуру казни. Преимущества новой виселицы были очевидны, и некоторое время ее автор
служил разъездным палачом, гастролировавшим, словно циркач, со своим реквизитом по всей
Германии.
Среди эсэсовцев Пауль считался своим человеком. Они сочувствовали ему: из-за
татуировки Бандиту была закрыта дорога в войска СС. А история этой татуировки была
известна всем.
В начале тридцатых годов один обанкротившийся и вконец спившийся художник попал в
тюрьму, а оттуда - в лагерь поблизости Гамбурга. Там он занялся татуировкой заключенных
и весьма преуспел в этом деле.
Начальник лагеря, решив сделать на нем бизнес, разрешил художнику открыть
"мастерскую", обеспечил его нужным материалом и клиентурой, а львиную долю прибыли
забирал себе. В "мастерскую" валом валили моряки и портовые грузчики.
В этом же лагере за убийство отбывал наказание и Пауль. Связавшись с шайкой
картежников и воров, он однажды проиграл свою жизнь, но вымолил помилование,
согласившись стать вечным рабом картежников. Шайка, дабы он никогда не забывал о
рабском положении, решила разукрасить все его тело порнографической татуировкой.
Художник работал с упоением в течение нескольких недель, проверяя на коже Бандита свои
способности и неудержимую фантазию. Так Пауль стал ходячей выставкой
порнографического искусства.
Когда Пауля в Освенциме послали на клеймение, эсэсовцы растерялись, не найдя места
для номера. Ограничились тем, что на куртку нашили лоскут с цифрой 21. Пауль гордился
тем, что он ветеран Освенцима, прибывший сюда с первой партией узников еще в 1940 году.
Долгое время Бандит был объектом паломничества эсэсовцев, которые желали поглазеть
на уникальную татуировку. Поскольку поток "экскурсантов" не уменьшался, Паулю
разрешили летом в блоке и поблизости ходить в одних трусах. Он одевался лишь к вечернему
и утреннему аппелям, чтобы по форме отдать рапорт Ауфмайеру.
Даже в таком аду, как Освенцим, Пауль жил благоденствуя. У него было не менее десятка
пиплей*. Они делали ему массаж, маникюр, педикюр и завивали волосы. Специальными
опахалами из страусовых перьев пипли отгоняли от Пауля мух, когда он изволил отдыхать, и
неутомимо обвевали его в зной. Он никогда не знал ограничения ни в изысканной пище, ни в
отборных коньяках и винах. Иногда он, расчувствовавшись и блаженно закатывая глаза,
слушал музыку или же сам играл на подаренной ему Ауфмайером губной гармошке.
* Так в лагерях называли холуев, которые как лакеи прислуживали блоковым и капо.
Блокфюрер ценил Бандита. Не раз выпивал с ним прямо в блоке. Они на пару ходили в
публичный дом. Заведение помещалось на втором этаже двадцать четвертого блока,
расположенного неподалеку от центральных ворот Аусшвитца, рядом с административными
постройками.
Освенцимский публичный дом был открыт официально по приказу главного коменданта
Рудольфа Гесса в первый день рождества 1943 года. Празднество началось роскошным
обедом, на котором с речью выступил Гесс. Поздравив подчиненных со святым рождеством,
он пообещал им вечное господство на завоеванных землях, призывая беспощадно
расправляться с врагами национал-социализма, быть верными фюреру и его идеям. После
обеда Гесс собственноручно роздал эсэсовцам талоны на посещение публичного дома.
Привилегией посещать это заведение, кроме эсэсовцев, пользовались и "передовики
производства", "образцовые гефтлинги", "активисты" из числа немцев. Большей частью это
были капо, старосты, штубовые и прочие прихвостни из "зеленых".
Комендант лагеря выдавал блокфюрерам специальные талоны для распространения их
среди вышеупомянутых "передовиков", которых эсэсовский унтер-офицер каждый вечер
собирал на центральном аппель-плаце и организованно вел развлекаться. "Визитеров" из
Биркенау привозили на машине.
Так начальство разжигало в "зеленых" низменные инстинкты, поощряя и подзадоривая
их заслужить право на посещение дома терпимости. А заслужить это право можно было
одним: холуйством, жестоким отношением к подчиненным. За один такой талон "передовик"
готов был растерзать десятки узников, лишь бы угодить эсэсовцам.
Вначале в публичном доме содержались пятьдесят чистокровных ариек, но вскоре
заведение расширили, и их стало уже несколько сотен. Меж проституток, свозимых в
Освенцим со всей Германии, происходила настоящая борьба за право работать по профессии.
По сравнению с другими узницами в заведении они жили роскошно: их снабжали отличной
одеждой, духами, ели и пили они досыта. Их даже выгуливали в лесу, где можно было вволю
дышать свежим воздухом, загорать, купаться.
Все мы, как на великое чудо, смотрели на хорошеньких, красиво одетых молодых
женщин. Прямо не верилось, что в этом пекле могли существовать такие.
Заведением управляла старая ведьма по прозвищу Пуфмуттер. Морщинистым, словно
печеное яблоко, лицом, наштукатуренным до предела косметикой, она действительно
напоминала ведьму.
Мне пришлось увидеть Пуфмуттер и ее "воспитанниц" 20 января 1945 года, когда
завершалась эвакуация чудом уцелевших узников. Нас пригнали из Явожно на платформу
смерти Биркенау. В лютую стужу мы, полураздетые, почти сутки дрожали на холоде, ожидая
вагонов. Сквозь метель виднелись кучи присыпанного снегом кирпича и бетона - остатки
взорванных строений. В перелеске за крематорием пылали огромные костры, и несло оттуда
ужасающим смрадом. А здесь с солдафонской бесцеремонностью, эсэсовцы лезли к
девушкам.
- Эльза, Эльза!- кричала Пуфмуттер, бегая между своими подчиненными.- Деточка,
пойди-ка с шарфюрером, ему нужно пришить пуговицу. Ты сделаешь это лучше других...
Раскрасневшаяся синеглазая блондинка, маленькая, кругленькая, на вид еще совсем
подросток, выскочила из группы проституток и подбежала к старой ведьме.
- Я, матушка, сделаю все как следует,- сказала Эльза и поспешила за здоровилой
эсэсовцем в стоявший неподалеку барак.
Подали эшелон. Пуфмуттер со своими "ангелочками" заняли три пассажирских вагона.
Кроме разнообразных продуктов, им выдали еще и пятидесятилитровые термосы с горячей
пищей. Нас утрамбовывали в каждый "телятник" по сто человек. Эсэсовцы не дали нам на
дорогу ни грамма продуктов, ни глотка воды. Позабивали двери, и поезд тронулся. Когда
несколько суток спустя эшелон прибыл в Маутхаузен, в живых осталось меньше половины
узников... Но я забежал далеко вперед. Вернемся в Освенцим 1943 года.
Через полгода после открытия публичный дом расширили, сделав добавочное отделение
на сорок комнат для обслуживания "передовиков" из числа неарийцев. На работу взяли
молоденьких еврейских девушек. Перед несчастными оказывался выбор: крематорий или
добровольная проституция.
Мне пришлось видеть, как одна из женщин, которых гнали в газовую камеру, умоляла
эсэсовца взять ее шестнадцатилетнюю дочь в публичный дом.
После Ауфмайера и Пауля блокшрайбер Вацек Плюгавый был третьим властелином в
блоке. Сам из польских фольксдойче, Вацек одинаково хорошо владел немецким и польским
языками. Это был закоренелый уголовный преступник. Прозвище Плюгавый как нельзя более
соответствовало его облику. Плешивый, худосочный и суматошный, он был
непревзойденным холуем и льстецом. Своими мутными преданно-собачьими глазами Вацек
следил за каждым движением Ауфмайера и блокового Пауля, заранее предугадывая их
желания. Попав в лагерь, он быстро сориентировался и вскоре стал старшим писарем блока
- возглавив блоковую канцелярию, вел бухгалтерский учет живых и мертвых. Он люто
ненавидел политических узников, жестоко измывался над ними.
Остальные лагерные придурки - а их в блоке насчитывалось не менее пятидесяти
человек - все до единого были уголовники. В эту братию входили штубовые, помощники
штубовых, штубовые писари, младшие штубовые писари, капо, унтеркапо, форарбайтеры,
штубендинсты, дежурные, лойферы и просто "организаторы", раздатчики пищи, пипли и
всякие прочие холуи. Все они немало попили нашей кровушки, однако по сравнению с тремя
главными китами это была мелочь.
Были в Освенциме и политические узники из немцев - коммунисты, социал-демократы.
Они не пользовались никакими льготами. Жили в лагере на тех же правах, что и все
заключенные,- голодали, терпели побои, глумление и издевательства. Немецким
политическим заключенным разрешалось раз в месяц посылать родным открытку
следующего содержания: "Жив, здоров, чувствую себя хорошо, ни в чем не нуждаюсь". Тех,
кто пытался писать иначе, сурово карали. Если политический узник умирал или его
уничтожали, администрация лагеря извещала родных: "Умер от тяжелой продолжительной
болезни - рака, и медицина, к сожалению, оказалась бессильной". Затем следовали
сочувственные слова семье и сообщалось, что родные могут получить урну с прахом
покойного, если внесут в банк десять марок - плату за урну, кремацию и доставку праха. В
урну насыпали пепел из общей кучи.
В то же время уголовники всех мастей питались с эсэсовской кухни, получали из дома
посылки. Даже в блоке они устраивались лучше других. Блок делился на две штубы
(отделения), в каждой по тысяче человек. Штуба представляла собой зал-спальню и
несколько комнатенок, в которых жили привилегированные узники - капо, штубовые,
писари. А блоковый староста располагал отдельной, обставленной всем необходимым
комнатой.
Нетрудно представить, как тесно было в блоках.
Испарения немытых тел и гноящихся ран делали воздух тошнотворно-смрадным. Никто
не придерживался правил элементарной гигиены, да их и невозможно было придерживаться,
если б и хотели. Тем не менее на стенах среди прочих лозунгов масляными красками было
выведено: "Чистота - залог здоровья".
На четырехэтажных деревянных нарах, вагонках, впритык один к другому лежали
бумажные матрацы, наполненные прелой соломенной трухой или стружками. Каждый матрац
рассчитан был на четырех узников, и, чтобы они могли поместиться, применяли хитроумный
способ: "валетом попарно". Двое ложились на бок, прижавшись друг к другу и слегка поджав
ноги. Третий и четвертый укладывались головами в противоположную сторону, а ноги клали
на первую пару. Такой способ размещения французы остроумно называли "спать сардинами".
Среди ночи один из помощников штубового давал команду "подъем!", а за ней следующую
- "изменить позу!". Все переворачивались на другой бок.
Гольцшуги, завернутые в робы, клали под головы. Выгодно и удобно. Во-первых, меньше
шансов лишиться обуви и одежды, за что беспощадно убивали, во-вторых, быстрее
оденешься после команды "подъем!".
Голые узники представляли собой непередаваемое зрелище. Это были высохшие
полускелеты. Грудная клетка каждого напоминала стиральную доску. Выпирали ключицы и
лопатки, виден был каждый позвонок на спине, каждая косточка. У многих на теле гноились
раны, незаживающие язвы.
Кроме всего прочего, невыносимо допекали блохи. Одолеть эту напасть было
невозможно. Лагерное начальство давно уж махнуло на них рукой. Иное дело - вши. С ними
боролись, как с разносчиками тифа.
Собственно, боролись с узниками, у которых во время лёйзеконтроля находили
паразитов. У входа в блок красовался лозунг: "Одна вошь - твоя смерть". Лозунг этот
следовало понимать буквально: завшивевшего узника без лишних хлопот отправляли в
крематорий...
Сон столь тесно спрессованных людей был тяжелым. Полутьма, ужасающая духота,
приглушенные стоны, бредовые выкрики больных - все это создавало впечатление, что ты в
братской могиле, где вместе с мертвыми заживо тлеют сотни еще живых, но уже обреченных
людей.
У меня болели искалеченные пальцы. Невыносимо ныла спина от ударов резиновой
дубинкой. Боль не давала уснуть. И я каждый раз задумывался: насколько меня хватит, ведь я
не железный! Мысленно я кончал счеты с жизнью. Вспоминалась родная Сквира, отец, мать.
Я засыпал в слезах.
Однажды проснувшись, когда раздалась команда "подъем!", я почувствовал, что мои
ноги, лежавшие на теле напарника, застыли от холода. На команду "переменить позу!" мой
напарник не отреагировал и не перевернулся. Я тронул его тело. Он был мертв. Не зная, что
делать, я обратился к двум другим узникам, спавшим на нашем матраце.
- Позвать штубового?
- Если охота испробовать дубинки - зови! - сказал один.- Пусть лежит до утра.
Едва забрезжил рассвет, нас уже выгнали на аппель. Затем дважды проревела сирена, и по
всему лагерю заметались лойферы и капо, горланящие изо всех сил: "Арбайтскомандо
формирен! Арбайтскомандо формирен!"
Завывание сирены, установленной на мачте посреди лагерной площади, разносившееся
по всей территории лагеря, служило условным сигналом для проведения того или иного
мероприятия. Один длинный гудок означал общее построение (обычно на утренний и
вечерний аппели, или же в случае, если в каком-нибудь блоке или рабочей команде
недосчитывались узников); два коротких извещали о формировании рабочих команд и
отправке их на работу. Большей частью такая команда давалась после утреннего аппеля.
Короткие частые гудки означали объявление блокшперы. После каждого сигнала команда
повторялась еще и голосом. Десятки специальных посыльных бегали по лагерю и во всю
мочь выкрикивали ту или иную команду. Ее подхватывали блоковые и капо. Блоковые,
которые не желали надрывать свои глотки или же не обладали столь зычным голосом, как, к
примеру, наш Бандит, за миску баланды нанимали специальных глашатаев. Такие
счастливчики зарабатывали себе харчи луженой глоткой. В каждом блоке и в каждой команде
имелись свои крикуны.
Из нашего карантинного, "воспитательного" блока узников на работу не гоняли. Только в
отдельных случаях брали пополнение в некоторые команды взамен тех, кто уже окончательно
"доходил". Поэтому на утреннем аппеле Пауль держал карантинников в строю до тех пор,
пока все рабочие команды выходили за ворота лагеря.
Так было и на этот раз, пока не подбежал мордатый капо Адольф с нарукавной повязкой,
на которой было написано "штрафная № 1". Еще издали он закричал: "Пауль! Десять
гефтлингов, быстрее!"
Плюгавый Вацек подал команду штрафникам выйти из строя. Меня и еще девятерых
узников Адольф погнал на центральный аппельплац, где формировались арбайтскоманды и
где уже стояла штрафная команда № 1. По дороге Адольф попотчевал каждого из нас
резиновой дубинкой за то, что мы не могли бежать так резво, как ему хотелось.
Аппельплац уже заполнили колонны узников.
- Арбайтскоманды, по порядку номеров на выход шагом марш!- скомандовал
рапортфюрер, и сразу все пришло в движение. Оркестр заиграл бравурный марш. К
проходной одна за другой двинулись арбайтскоманды. За воротами их принимал конвой и вел
на работу.
Освенцимский оркестр - одна из самых непостижимых прихотей гитлеровских
изуверов, блажь самого обер-палача Гиммлера. Оркестр состоял из сотни музыкантоввиртуозов,
вывезенных в Освенцим из столичных театров оккупированной Европы. Он играл
ежедневно, когда арбайтскоманды отправлялись на работу и возвращались с нее, а также во
время экзекуций и казней. Музыканты этого оркестра сочинили по заказу Гиммлера
уникальную мелодию "Танго смерти", которая очень нравилась шефу гестапо. Исполнялось
оно только во время казни и массовых экзекуций.
Музыканты освенцимского оркестра все как один были уничтожены эсэсовцами в
последние дни существования лагеря - в январе 1945 года.
Что касается других лагерей, то во многих из них имелись свои оркестры, существовали
свои "лагерные гимны" и свои "традиции". Так, например, в Маутхаузене во время казней
эсэсовские палачи любили слушать мелодию немецкой песни "Любимая, мы встретились
снова".
И вот нас ведут по дороге, по обочинам которой через каждые двести-триста метров
лежат сложенные в кучу лопаты, кирки-мотыги, ведра, стоят тачки. Рабочие команды
занимали свои места, разбирали инструменты и начинали работу. Нашу команду повели чуть
дальше, на участок, где проходила новая дорога, соединявшая Освенцим-I с Биркенау. Мы
идем, шатаясь от слабости, поддерживая друг друга. Опущенные плечи, в глазах у каждого
сгусток боли. В нашей штрафной колонне, истощенной до последнего предела, был полный
интернационал - русские, поляки, чехи, евреи, цыгане, французы, датчане, венгры,
югославы, латыши, даже несколько немцев.
Привели нас на заболоченный участок, раздали лопаты, ведра и велели расширять уже
выкопанные канавы и рыть новые. Одни стояли в канаве по колено в воде и наполняли ведра,
другие носили их, третьи возили тачками песок и щебенку. Неподалеку расположилась
эсэсовская охрана, вооруженная автоматами. Непосредственно за работой наблюдали капо и
пять форарбайтеров - бандиты один в один. Они, прохаживаясь, резиновыми дубинками
подгоняли тех, кто, на их взгляд, работал недостаточно интенсивно и старательно.
Было семь утра. Чавканье болота, ругань и окрики надзирателей, глухие удары резиновых
дубинок *, вопли узников рвали утреннюю тишину. Работа еще только началась, а у меня уже
ломило спину, и в голове гудело от утомления. Это был бессмысленный первобытно-тяжкий
труд, рассчитанный на полное изнурение.
* В Освенциме эсэсовцы обеспечивали блоковых, штубовых, капо, форарбайтеров и других резиновыми
дубинками "для поддержания дисциплины и стимулирования трудовой деятельности гефтлингов"; попросту
говоря, дубинки в руках эсэсовцев и их прислужников были оружием пыток над беззащитными узниками.
Дубинки изготовлялись баварской фирмой "Гюнтер Крюгер", имели в длину 70 см. Белая ручка с ременной
петлей надевалась на кисть руки. На другом конце дубинки в каучук было залито 200 г свинца. От удара такой
дубинкой по голове узник либо терял сознание, либо умирал. Удары по телу причиняли тяжелые травмы.
Рабочий день штрафных команд длился четырнадцать часов. Единственный перерыв на
сорок пять минут возвещали ударом гонга в двенадцать дня, когда привозили баланду. Но до
него нужно было дожить...
- Лёс, шнель, бевегтойх, темпо!*- то и дело раздавались окрики.
*Давай, быстрее, шевелись, темп! (нем.).
Мы трудились на участке длиной в двести метров. Впереди были штрафные команды № 2
и 3. Они валили деревья, выкорчевывали пни, а мы копали. Штрафников подгоняли без
конца, требуя ускорения темпов работы. Тех, кто не выдерживал темпа, убивали и заменяли
другими. Ежедневно в каждой команде приходилось заменять двадцать-тридцать человек.
По мнению эсэсовского начальства, каждый узник должен был понимать, что сулит
перспектива попасть в штрафники.
По инструкции эсэсовцы должны были "перевоспитать" штрафников, "научить" их
работать. В действительности же задача состояла в том, чтобы в кратчайший срок выжать из
штрафников всю мускульную силу, довести их до полного истощения, убить и заменить
другим. А чтобы эта "гениальная" идея лучше дошла до сознания всех остальных,
штрафников специально рассеивали по всем блокам Освенцима. Штрафник был пугалом,
штрафные команды - средством устрашения.
Официально считалось, что ни один штрафник не должен жить дольше четырех недель.
Люди, попавшие в штрафники, не выдерживали даже и этот срок. Некоторые сходили с ума
или кончали с собой. Других убивали эсэсовцы и капо или же отправляли в газкамеру, а то
попросту вешали тут же на работе "за саботаж". А тех немногих, кто оказывался вопреки
всему живучим, эсэсовцы убивали сами, не душили в газовой камере и не вешали, а просто
расстреливали. Расстрел считался в Освенциме смертью "почетной".
Штрафники понимали безысходность своего положения и тем не менее упорно
трудились, надеясь на чудо. Такова уж природа человека - он всегда на что-то надеется.
Отчаявшийся штрафник расставался с жизнью очень просто: узник с лопатой шел на
эсэсовца, и его тут же прошивала автоматная очередь.
По инструкции штрафнику запрещалось приближаться к эсэсовцу. Если конвоир сам
подзывал к себе штрафника, узнику надлежало оставить лопату на месте, сбросить мютце,
подойти к эсэсовцу не ближе чем на пять шагов и замереть, вытянувшись в струнку в
ожидании указаний. Малейшее нарушение этого каралось смертью.
Мы копали старательно и поспешно, стремясь не привлекать к себе внимания капо и
начальника конвоя. Действовал коллективный рефлекс: работали все, работал и я. И все для
того, чтобы живым вернуться в лагерь, выпить порцию баланды и упасть разбитым ноющим
телом на матрац, закрыть глаза и ни о чем не думать.
Время текло медленно. Надо было прежде всего выполнить программу-минимум -
дотянуть до обеда и получить черпак баланды. Если мне это удастся и со мной ничего не
случится, я мог рассчитывать, что выполню и программу-максимум, то есть доживу до
вечера. А что будет завтра - об этом и думать не хотелось.
Украдкой, озираясь по сторонам, я следил за эсэсовцами, стоявшими невдалеке, за капо и
форарбайтерами, похаживающими вдоль канавы, и особенно за унтершарфюрером. Какое-то
чувство подсказывало мне, что его-то и следует остерегаться пуще всего. Унтершарфюрер как
раз проходил мимо. От страха я втянул голову в плечи и весь сжался. Хотелось превратиться
в незаметную букашку, скрыться, исчезнуть в этом болоте!..
Он остановился неподалеку, прислонился спиной к стволу ободранной сосны и закурил,
лениво поглядывая на узников, которые копались в болотной жиже. Наконец палач нашел то,
что искал... Взгляд его остановился на одном еврее. Он подкрался к несчастному и содрал с
головы жертвы мютце. Узник обернулся, окаменев от страха. Эсэсовец минут пять стоял
молча, наслаждаясь эффектом. Потом отошел в сторону и, скомкав шапчонку, отбросил ее
метров на десять за цепь охраны, после этого вкрадчиво обратился к обреченному:
- Потрудись, голубчик, принести.
Шатаясь, узник, словно в бреду, пошел навстречу своей смерти. Унтершарфюрер жестом
руки предупредил автоматчиков, чтобы те не стреляли, а сам вынул парабеллум и стал
целиться в затылок несчастному. Чуть только узник приблизился к своей шапке и уже
наклонился, раздался выстрел. Бедняга только покачнулся, затем выпрямился и повернулся к
нам лицом, ожидая второго выстрела. В его безвольно опущенной руке был ненужный теперь
мютце... С измученного лица исчез страх. Человек застыл на месте, словно специально
позировал унтершарфюреру, чтобы тот чего доброго не промахнулся. Второй выстрел - и
мертвое тело упало на землю. Эсэсовец подбежал посмотреть, куда угодила пуля. Вскоре мы
услышали его радостный возглас. Негодяй подозвал коллег, чтобы те воочию убедились, как
метко он стреляет. Минут десять они переворачивали тело сапогами с боку на бок и о чем-то
оживленно судачили. Эсэсовцы не скупились на комплименты унтершарфюреру. Ежедневные
тренировки в стрельбе по живым мишеням не прошли зря.
Возбужденный унтершарфюрер вернулся и в сопровождении капо Адольфа пошел вдоль
канавы. Адольф гордился тем, что был тезкой самого фюрера. Свои обязанности он выполнял
с завидным рвением. За два часа работы успел избить десятка два узников. А сейчас,
угодливо заглядывая в глаза своему хозяину, трусцой семенил рядом. По дороге им попалась
большая лужа. Адольф подозвал узников, велел им лечь в лужу лицом, и по этому помосту из
живых людей они прошествовали дальше.
Мы получили неожиданную возможность расслабиться на несколько минут, снизить
бешеный темп работы. Солнце уже поднялось над лесом и пекло немилосердно. Отчаянно
мучила жажда, в горле пересохло, но воды, хотя бы относительно пригодной для питья, не
было. Я уже перестал верить,
...Закладка в соц.сетях
