Жанр: Электронное издание
boyko-v1
...да увидели, что нам уже
некуда девать их подарки.
Растроганные и взволнованные, мы с трудом выбрались из их окружения. Стасик
пошел к воротам, а меня два веркшютца повели в лагерь. Карманы мои были набиты до
отказа, в руках я нес коробки с галетами, печеньем, шоколад, пачки сигарет. Веркшютцы
посматривали на меня с плохо скрытой завистью, а потом дипломатически завели разговор
о качестве английских сигарет.
Я понял, куда они гнут, и предложил им несколько пачек. Воровато оглянувшись по
сторонам, веркшютцы поспешно спрятали их в карманы, прихватив заодно и по две плитки
шоколада.
- Если лагерфюрер отберет у тебя все, мы подбросим тебе зуппе,- милостиво
посулил мне один из них. Я поблагодарил его, а сам невольно подумал, что, если бы
заключенный отобрал у немца хотя бы одну пачку сигарет, его непременно повесили бы как
вора.
Когда мы подошли к лагерю, из ворот выходила колонна узников, которых вели в шахту.
Пересчитывал их сам Мерин.
- Хайльгитла! Герр лагерфюрер! Заключенный номер тысяча семьсот двадцать девять,
которого завалило в забое, доставлен!- отрапортовал один из веркшютцев.
- А это что?- Мерин кивнул на мои оттопыренные карманы и пакеты в руках.
- Это англичане, герр лагерфюрер. Нам неудобно было перечить. Все-таки англичане...
- Англичане... алее шайзе... - буркнул себе под нос Мерин, а потом гаркнул:- Марш
за мной!
В кабинете Фаст потребовал, чтобы я все выложил на стол. После чего выбрал самый
маленький пакетик с бутербродами, ткнул его мне и приказал:
- А теперь - марш! Вон!
Веркшютцы сдержали слово и во время раздачи баланды дали мне добавочную миску
пойла. Более того, они доверительно сообщили, что в связи с субботой лагерфюрера не будет
на вечернем аппеле и я смогу поспать.
Я сразу же пошел в барак, забрался на нары и заснул мертвецким сном.
Глава 7
Весь последующий день меня трясло как в лихорадке. Я окончательно решил бежать, не
откладывая. Но теперь это зависело от многих неизвестных: а вдруг
Стасика переведут в другую смену? А что если нашу бригаду расформируют и меня
пошлют на другой горизонт, в другую лаву?
На утреннем аппеле я ни жив ни мертв стоял среди тех, кто должен был идти в первую
смену. Мой номер не вызвали. Я с облегчением вздохнул. Однако волнения на этом не
кончились. А что, если Стасика перевели в третью смену? Можно было сойти с ума от этих
мыслей! После обеда выстроили вторую смену. В ней оказался и я. Возле клети штейгеры
начали разбирать своих заключенных. Неожиданно меня кто-то подтолкнул:
- А ну шевелись, сонная тетеря, доннер веттер!
Я чуть не закричал от радости. Это был Стасик. Когда клеть остановилась и из нее
высыпали шахтеры и начали растекаться в разные стороны, мы отошли немного,
остановились и обнялись, словно после долгой разлуки. От огромного нервного напряжения я
весь дрожал.
- Владек, успокойся,- ободрял меня Стась. - Мы живы и снова вместе. Сегодня же
уйдем отсюда навсегда, успокойся, малыш!
Вот и наш штрек. Его уже не узнать. Он расчищен от обвала, поставлено новое
крепление. Три предыдущие смены углубили выработку. В новом забое мы застали
бринтмастера и бригаду крепильщиков.
- Хайль Гитлер!- неожиданно приветствовал Стасик немцев.
Те с удивлением поглядели на поляка и не ответили.
- С каких это пор поляки начали так почитать фюрера? - язвительно спросил один из
шахтеров.
- Да будет вам известно, камрады,- ничуть не смутился Стась,- что я не поляк, а
фольксдойче. Сегодня получил документы. Наконец-то справедливость восторжествовала!
- Выходит, теперь ты будешь замещать Нагеля?
- Конечно. Завтра мне дадут еще двух русских, и я возглавлю бригаду.
Стась мастерски копировал Нагеля. Даже на меня покрикивал точно так же. Поставив
крепления, немцы перешли в другой забой, а мы со Стасем взялись за работу. Он был очень
возбужден, шутил, заражая своим настроением и меня.
- Представляешь, как завтра явятся эти болваны, а новоиспеченного штейгера
фольксдойче пана Станислава Бжозовского и его доблестной бригады в лице пана Владека и
след простыл. Вот диковина будет! Хотел бы я увидеть их рожи, - не унимался Стасик.
- А из тебя мог бы получиться неплохой актер,- сказал я, любуясь своим другом.
- Актер - пустое дело,- серьезно ответил Стась.- Вместо того чтобы паясничать в
этой дыре перед ослами, лучше бы нам с тобой пускать под откос фашистские эшелоны,
взрывать мосты. Вот то, настоящее дело! Ты готов к этому?
- Я ко всему готов. Если нужно будет, и к смерти.
- Помирать не торопись. Мы еще повоюем, еще не одному арийцу свернем шею. Я
купил две финки. Это уже оружие. С ними мы раздобудем карабины или автоматы. Тогда
начнем настоящую борьбу. И еще запомни, - продолжал Стась. - Дело, на которое мы
идем, требует мужества. Бывает так: человек решился на отчаянный шаг, но в критический
момент может спасовать. Тогда конец. Понимаешь, о чем я говорю?
- Все понимаю и клянусь свободой: не подведу тебя ни в чем!
Обнявшись, мы поклялись друг другу в верности. Я понимал, что это делалось не из
любви к романтике. Ведь мы решились на отчаянное дело, где ставкой была жизнь.
За работой и разговорами прошло несколько часов. Стась предложил перекусить. После
обеда он настоял, чтобы мы по очереди немного поспали.
- Нужно набрать сил на дорогу. Засни ты первый,- сказал он,- а я покараулю.
События последних дней так измотали нас, что Стась и сам не заметил, как прикорнул
возле меня. Проснулся я от удара по спине. Как ужаленный вскакиваю и первое, что вижу,
ослепительный свет аккумуляторной лампы, а в нем прямо перед собой студенистую, как
желе, искривленную яростью физиономию обер-инженера Гоппе. Он задыхался от злобы,
обрушивая на меня удар за ударом. Не успел я крикнуть "Стась!", как разъяренный Гоппе
набросился и на сонного поляка. Все дальнейшее произошло мгновенно. Вскочив, Стась
вырвал из рук обер-инженера палку, переломил ее о колено и шагнул на Хромого.
Перепуганный Гоппе попятился, дрожащая его рука полезла в карман.
- Берегись!- крикнул я Стасю. И в ту же секунду в руке Хромого блеснула сталь
пистолета.
Стасик что-то крикнул, схватил кайло и ударил им по голове обер-инженера. Уронив
браунинг и лампу, Гоппе беззвучно рухнул на груду угля, прямо к моим ногам. Рука, только
что державшая оружие, дернулась в последней конвульсии. Сухие крючковатые пальцы,
украшенные дорогими перстнями, словно когти хищника царапнули уголь и замерли.
По спине поползли мурашки, лоб взмок от пота. Нас обоих ждала виселица. Страх
парализовал меня. Я не знал, что делать. Понимал только одно: нельзя терять ни секунды.
Первым пришел в себя Стасик. Он поднял пистолет, сдул с него угольную пыль, вынул
обойму, деловито проверил патроны. Внешне Стась выглядел спокойно, но я заметил, как у
него дрожали пальцы.
- Ну что ж, - сказал он, пряча браунинг в карман,- немного не по плану, но начало все
же положено: одним гадом стало меньше.
Обыскав карманы Хромого, он снял с него пиджак и обернул голову убитого, крестнакрест
связав рукава. Мы отнесли труп чуть в сторону, а место, где он лежал, засыпали, чтоб
уничтожить следы крови. После этого сунули ему под ремень сломанную палку. Взяв тело за
руки и за ноги, мы понесли его к старым выработкам затопленного штрека.
Никто нам не встретился. Мы перебросили мертвого через кирпичную кладку, которой
был обложен затопленный штрек, перелезли туда сами и, сгибаясь под нависшими глыбами
осевшей породы, отнесли Хромого в глубину выработки, присыпали породой и кусками
сгнивших стоек, а сами поспешили назад.
Кайлы, лопаты, вагонетки - все было на месте. Это нас немного успокоило. Чувство
тревоги и страха постепенно проходило.
Еще никогда мы не работали с таким рвением. Надо было торопиться, чтобы до конца
смены отправить хотя бы с десяток вагонеток и таким образом замести все следы.
Когда мы отправляли свою первую вагонетку и перед выходом из штрека на центральную
магистраль цепляли ее к веренице остальных, Стасик, стерев номера, обозначенные мелом на
чужих наполненных вагонетках, поставил цифру 43 - номер нашей бригады. До конца
смены мы отправили семь своих вагонеток и приписали себе десяток чужих. Для выполнения
нормы оставалось дать еще одну. Мы нагрузили ее, а когда пришла смена, собрали
инструмент, сложили его на вагонетку и собрались уходить.
- Сколько дали?- спросил прибывший штейгер.
- Восемнадцать,- ответил Стась.
- А почему в забое осталось так много угля?
- Бурильщики обрушили больше нормы, думали, что нас будет трое.
- Ладно, ступайте, только отправьте свою вагонетку, - сказал штейгер.
На поверхности еще не было ни веркшютцев, ни солдат конвоя. Они появятся здесь
минут через пятнадцать. У меня неистово колотилось сердце: достаточно было кому-нибудь
увидеть нас, и все планы лопнут, как мыльный пузырь. Но Стась продумал мельчайшие
подробности побега.
Сойдя с эстакады, мы очутились в шахтном дворе, по которому нас, узников, водили
только под конвоем.
Начинало смеркаться. Парило. Небо обложили тяжелые черные тучи. Надвигалась гроза.
Мы подошли к большому помещению из красного кирпича. Там размещались раздевалки
и душевые. В них между сменами мылись и переодевались тысячи шахтеров
"Гогенцоллернгрубе".
Мы пошли в раздевалку польских рабочих. Она занимала половину огромного зала,
перегороженного от пола до потолка металлической сеткой, за которой переодевались немцы.
Стась отомкнул свой шкафчик и, став спиной к сетке, вынул пистолет и переложил его в
свой новый костюм.
- Раздевайся, но только не торопись. Спокойно! И не оглядывайся на немцев.
Раздевшись, мы спрятали свои черные робы в нижнее отделение, взяли мыло, мочалку и
отправились в душевую. Стась плотно притворил за собой дверь, развернул мочалку и достал
спрятанный в ней парик.
- Теперь надо подождать поляков,- сказал он.- Пока их не будет, воду пускать нельзя,
иначе веркшютцы услышат.
Проходили минуты страшного напряжения. Мне показалось, что биение моего сердца
слышно за дверью. Но вот в коридоре раздался шум, долетели обрывки разговора, смех. Это
пришли веркшютцы и немецкая военная охрана. Мучительно медленно тянулось время.
Наконец распахнулись двери, и голые, черные, как сажа, польские шахтеры ввалились в
душевую.
Помещение наполнилось паром, раздавались громкие голоса. Мы помылись раньше всех,
но выходить не торопились. Только после того как душевую покинул последний поляк, Стась
ловко натянул мне на голову парик и подтолкнул под душ, чтобы я смочил свои новые
волосы. Потом, обняв меня за плечи и насвистывая какую-то немецкую песенку, провел по
коридору в раздевалку. Там мы переоделись. На мне был костюм, шляпа, даже галстук
Вместе с поляками мы прошли по коридору во двор.
В воздухе все сильнее пахло грозой. Фиолетовые молнии то и дело раскалывали низко
нависшие тучи. Могучие удары грома сотрясали воздух. Налетел вихрь, взметнул к небу
черную пыль и мусор.
Поляки торопились к проходной, чтобы успеть до дождя добраться к своим баракам. Мы
не отставали ни на шаг. Оставалось самое трудное - пройти контрольно-пропускной пункт.
Там проверяли аусвайсы.
- Подожди! - остановил меня Стась. Он вынул пистолет, поставил на боевой взвод и
осторожно опустил во внутренний карман пиджака.
- Иди вперед,- сказал он.- Когда поравняешься с часовым, небрежно вынешь аусвайс,
чуть поднимешь его и, не замедляя шага, пройдешь дальше. Если он и попытается остановить
тебя, я буду стрелять. Тогда беги за ворота, там свернешь в улицу направо. Я догоню тебя.
Мы снова пристроились за поляками. Очередь быстро продвигалась. Вправо и влево от
ворот, вооруженные карабинами, в плащах-дождевиках стояли веркшютцы. При свете
прожекторов они просматривали аусвайсы.
В это мгновение в небе вспыхнула огромная извилистая молния, загрохотал гром, и по
земле застучали первые капли дождя. Теперь вахтеры не очень-то станут приглядываться к
нам. Дело в том, что у меня был польский аусвайс, но с чужим фото. Правда, на лацкане
моего пиджака был нашит знак в виде желтого четырехугольника с немецкой буквой Р, как у
всех поляков. Так что в этом отношении я не должен был вызвать подозрение.
Тем временем дождь припустил по-настоящему. Веркшютцам было не до фотографий.
"Вайтер, вайтер, бевегтойх, шнель!"*- покрикивали они, и очередь быстро продвигалась.
"Шнель!"- услышал я обращенный ко мне окрик и ускорил шаг. За мною вышел Стась. Если
бы он только знал, каких огромных усилий стоило мне сдержать себя и не броситься бежать!
*Давай, давай, шевелись, быстрее! (нем.).
- Спокойно!- сказал Стась, сжав мою руку.- Выйдем на главную магистраль Бойтен
- Катовице, по ней доберемся до восточной окраины и глухими переулками выскользнем из
города. До утра мы должны быть в Польше. Выспимся и отдохнем в лесу.
Поляки, с которыми мы вышли, повернули влево, в западную часть Бойтена, где
находились их бараки, мы же со Стасем свернули на Катовицкое шоссе. Черная густая тьма
ночи поглотила нас.
Стась отлично знал город и безошибочно вел на восток. Мы прошли с километр, никого
не встретив. Все живое спряталось, словно вымерло. Нигде ни огонька - немцы строго
придерживались светомаскировки. Только вспышки молнии время от времени освещали нам
путь.
- Сейчас будет мост. От него до Катовиц пятнадцать километров,- сказал Стась.- За
мостом начинается дачная околица. Там будет безопаснее.
Вот мы на мосту. Во тьме не было видно, что под ним: река, дорога или просто балка. Мы
прошли метров сто. Вдруг впереди послышались тяжелые шаги. Это могли быть либо
полицаи, либо жандармы. В Германии так ходили только они. На мгновение замираем, не
знаем как быть...
Тяжелый топот кованых сапог приближался. Неожиданно мрак прорезал ослепительно
белый луч, ощупал весь мост и остановился на нас. Меня словно ударили в глаза. Я
окончательно растерялся.
- За мной! - скомандовал Стась, и мы пошли вперед. Бежать было бессмысленно:
прожектор держал нас на прицеле. К нам приближалось двое военных в больших плащнакидках,
с автоматами на груди. На головах у них - каски с двумя козырьками, спереди и
сзади (их носили жандармы и гестаповцы). Узники-беглецы о таких касках говорили:
"Здравствуй и прощай". Козырек спереди - "здравствуй, гестапо"; козырек сзади -
"прощай, жизнь".
- Ты молчи - я буду разговаривать сам. Да вынь руку из кармана,- патрули этого не
терпят,- успел сказать мне Стась.
Команда "хальт!" прозвучала, как выстрел в лицо. "Документ, аусвайс!"
- Пожалуйста,- спокойно ответил по-немецки Стась и неторопливо полез во
внутренний карман пиджака.
Я стоял ни жив ни мертв. Не успел опомниться, как один за другим грохнули два
выстрела. Оба гестаповца рухнули на мостовую. Резко лязгнули о камни брусчатки их
автоматы и каски. В это мгновение слева от нас прогремели выстрелы из карабинов.
- За мной!- крикнул Стась и рванулся вперед. Споткнувшись, я плюхнулся плашмя в
наполненный водой кювет, но тут же вскочил и побежал за Стасем, который свернул с дороги
вправо. Я уже не видел его, только слышал, как шлепали по лужам башмаки. Через минутудругую
я перестал слышать и это. Выстрелы позади прекратились, зато пронзительно
засвистели полицейские свистки, причем одновременно, как мне показалось, отовсюду.
Вспыхнула молния, и я увидел перед собой ровную линию аккуратных заборов, а за ними
темную стену садов. Где же Стасик? Внезапно совсем с другой стороны послышался далекий
голос: "Владек!"- вслед за ним грозный окрик "хальт!" и два пистолетных выстрела. Я
побежал наугад, наткнулся на ограду, перелез через нее, затем через другую, третью...
Казалось, конца не будет этим оградам. Далеко впереди я слышал треск заборов и тяжелый
топот. Наконец все стихло. Меня охватило полное отчаяние. Бежать в том направлении, в
каком побежал Стась, было бессмысленно. Я мог нарваться на полицаев. Надо запутать следы
и сбить с толку преследователей.
Прошло не менее часа, пока я выбрался из лабиринта дачных усадеб. Когда последние
силы уже покидали меня, решил остановиться, перевести дыхание. Мокрый до нитки, я
прижался к какому-то дереву и прислушался.
Дождь прекратился. В ночном воздухе остро пахло цветами, сочной зеленью, мокрой
землей.
Выстрелы разбудили жителей поселка. Перепуганные, сонные, забыв даже о суровых
правилах светомаскировки, они включали электричество, выходили из своих домиков и
спрашивали друг друга, что случилось.
Я с тоской подумал, что выбраться отсюда уже не удастся. В лучшем случае продержусь
до утра, а там меня сразу же сцапают.
Хотя я и потерял надежду на спасение, но все же снова заметался в квадратиках дач,
которым, казалось, конца-краю не будет. Наконец после бесконечных головокружительных
прыжков через заборы и бешеной беготни я совершенно неожиданно очутился на свободном
пространстве. Пробежав еще несколько сот метров, с ужасом увидел впереди громадину
террикона и |шахтные строения. Вместо того чтобы выскользнуть из Бойтена и податься на
восток, я возвращался туда, откуда бежал. Фатальный круг замкнулся. Я почувствовал себя в
капкане, выбраться из которого невозможно!
Мой взгляд остановился на каком-то большом черном предмете, маячившем впереди.
Приглядевшись, увидел синюю электрическую лампу и с ужасом понял, что передо мной, в
каких-нибудь двадцати-тридцати метрах, проходная шахты. В следующее мгновение моя
догадка подтвердилась: скрипнула дверь, и в освещенной раме притолоки застыла фигура
шуцмана с аккумуляторным прожектором на груди, с карабином за плечами. Я камнем упал
на землю, и как раз вовремя. К счастью, вахтер ничего не заметил. Он постоял, громко зевнул,
почесал затылок, поглядел в темное небо и пошел назад. Это была другая шахта, не
"Гогенцоллернгрубе ".
Неожиданно темноту ночи разорвал голубовато-белый свет прожектора. Оттуда, где он
вспыхнул, грозно зарычала овчарка. Пока его размашистый луч шарил по двору, я, припадая к
земле, пополз назад, потом вскочил и что есть духу побежал. Даже не заметил, как передо
мною разверзлась какая-то бездна. Я плюхнулся во что-то жидкое, вонючее и камнем пошел
ко дну. Инстинкт самозащиты заставил меня вынырнуть. Вонючая вода была с привкусом
нефти и трансформаторного масла. Проплыв несколько метров, натыкаюсь на совершенно
гладкую бетонную стену. Механически плыву вдоль нее и неожиданно для себя нащупываю
какую-то металлическую скобу, схватившись за которую я могу отдышаться. Пошарил рукой
повыше - там вторая скоба. По этим скобам и выбрался я из проклятого котлована и
побежал куда глаза глядят. Последние силы покидали меня. Мной овладело тупое
безразличие ко всему. И вдруг я услышал гудок паровозика, который, натужно пыхтя и
маневрируя возле шахтной эстакады, наверно, загонял вагоны под загрузку.
Молниеносно созрел план: груженные углем вагоны не будут долго стоять на месте. Их
куда-нибудь да повезут - возможно, на восток. Забраться в один из пульманов и зарыться в
уголь. Вот в чем мое спасение.
Вскоре я был уже в одном из пустых пульманов. Отбежал в угол, приник лицом к
металлической стенке, закрыл голову руками. Вот заскрежетало железо и из бункера с
неимоверным грохотом сплошным потоком посыпался в вагон антрацит. Всего лишь
несколько кусков ударили меня по спине. Я заработал ногами, поднимаясь на кучу угля,
которая ежеминутно увеличивалась. Постепенно вагон заполнялся углем. Туча пыли скрыла
меня от посторонних глаз, а когда она рассеялась, я уже лежал возле самого борта под углем.
Из него торчала только голова. Можно было дышать и видеть, что делается вокруг. Вдруг мне
на голову откуда-то сверху брызнули какой-то жидкостью. Позже, я понял, что это был
известковый раствор, которым "опечатывали" груженные углем вагоны.
Огромное нервное напряжение понемногу стало спадать, уступив место нестерпимой
физической боли. Острые, как шипы, куски антрацита впивались в тело, доводя до судорог.
После долгого маневрирования паровозик втащил груженные углем вагоны на товарную
станцию, где их загнали в тупик и отцепили. Они простояли там почти до утра. Трудно даже
вообразить себе, какие душевные и физические муки испытал я на протяжении этой
нескончаемой ночи. Ко всему меня томила невыносимая жажда. С каждой минутой я все
больше и больше чувствовал, как мое тело наливается смертельной усталостью, веки
слипаются. И я не заметил, как заснул. Это был какой-то сплошной кошмар. Чего только не
мерещилось мне! Прежде всего передо мною выросла бульдожья, с пеной у рта
отвратительная рожа Хромого. Он уставился на меня воспаленными хищными глазками и
протянул к горлу крючковатые костлявые пальцы. "Все равно не убежишь!"- угрожающе
шипел Гоппе. Мгновение спустя он уже целился мне в глаза палкой с острым наконечником.
Гоппе сменил лагерфюрер Фаст. Размахивая добротной большой плеткой из воловьих жил, он
тоже кричал, что мне ни за что не удастся убежать. Потом появился толстый, с лысым и
блестящим, как бильярдный шар, черепом Фишер, ассистент доктора Баршке. Он приехал за
моим трупом. Брезгливо морщась, Фишер ощупывал мое тело и азартно торговался с
Мерином. "Да разве это товар!- с пеной у рта доказывал он Мерину.- Ведь труп
совершенно высох. Ему красная цена десять марок!" А вот я заблудился в затопленных
штреках "Гогенцоллернгрубе", и целая свора веркшютцев, впереди которых бегут
разъяренные овчарки, каждая величиной с доброго теленка, преследуют меня. Я падаю и...
просыпаюсь. Весь мокрый дрожу - зуб на зуб не попадает. Никак не могу понять, где я.
Заставил себя пошевельнуться. Болит каждая клеточка моего тела! Задубелыми пальцами
разгребаю какую-то массу, что давит и давит... Ах да, это же уголь...
Теплая волна радости разливается по моему истерзанному телу. Натужно пыхтя, паровоз
тащит со станции Бойтен вереницу вагонов. Он уже набрал скорость. На стыках рельсов
ритмично стучат колеса, куда-то назад торопливо бегут светофоры.
Прощай, ненавистный город шахт и рабов! Я вырвался из твоих смертельных объятий!
Просыпался серый рассвет. В небе бледнели и гасли дрожащие звезды. Из окружающего
мрака проступали расплывчатые контуры каких-то строений.
Я выбрался из-под угля, сел и, поеживаясь от встречного потока холодного воздуха,
принялся растирать окоченевшее тело. Немного придя в себя, пытаюсь сориентироваться, в
каком направлении мчит эшелон.
Рассвет разгорался медленно. Далеко-далеко за лесными просторами появились первые
робкие полосы света утренней зари. Багрянец зарницы разливался все дальше и дальше, вот
он уже затопил полнеба, и вскоре из-за горизонта выкатилось огромное кроваво-красное
солнце. Поезд мчал прямо на него. Значит, я еду на восток!
Но радость моя оказалась преждевременной. Изогнувшись змеей, поезд начал менять
направление. Сперва солнце переместилось вправо, а вскоре очутилось позади, и я понял, что
еду на запад. Это открытие ошеломило меня, наполнило душу ужасом и отчаянием. Огонек
надежды окончательно погас.
Я решил прыгать на ходу. Сразу же вспомнил поучительный рассказ о том, как нужно
прыгать с идущего поезда. Это было в Кройцбурге на пересыльном пункте в апреле
нынешнего года. Меня - в который уже раз - поймали и бросили в лагерь, где находились
преимущественно советские военнопленные. Лагерь был пересыльный, и невольников долго
в нем не держали. Их сортировали и отправляли в различные лагеря: для военнопленных, в
концентрационные, штрафные и так называемые "рабочие". Все они, собственно говоря, мало
чем отличались один от другого. В Кройцбургском лагере ни на какие работы нас не гоняли,
зато почти и не кормили. Но люди духом не падали. Наступившая весна вселяла надежды на
жизнь, на перемену обстановки. Незыблемо верили, что вскоре Красная Армия перейдет в
решительное наступление, что союзники наконец откроют второй фронт.
Я с интересом присматривался к военнопленным, прислушивался к их разговорам, жадно
усваивал все услышанное. Иногда в бараке тихонько пели излюбленные песни: о ямщике,
погибшем в степи, о далеком священном Байкале, о Днепре ревучем или о слепом кобзаре.
Песни чередовались с рассказами - схожими историями о счастливо удавшихся побегах.
И лишь у одной был трагический финал. Шамкая беззубым ртом, узник рассказал, как
полсотни советских военнопленных осуществили групповой побег во время движения поезда.
Их везли в товарном вагоне. Проломив пол, они проскальзывали в проем один за другим и
падали на железнодорожное полотно. Уцелели только трое. Но и они получили тяжелые
травмы и далеко отползти не смогли. Утром примчалось гестапо и с помощью собак быстро
нашли несчастливцев. Двоих убили, а этого помиловали - нужен был свидетель. "Вот только
зубы прикладами выбили",- закончил свою трагическую повесть военнопленный.
- Кто же прыгает под поезд?- вмешался в разговор наш сосед по нарам. - Это ведь
безумие.
И он рассказал, что на любой скорости можно удачно совершить прыжок. Только делать
это нужно умеючи, в момент, когда поезд идет по крутой насыпи. Выбросившись из вагона,
будешь лететь по инерции вперед, по траектории, касательной относительно склона. Лучше
всего прыгать в снег. Трава и кусты летом тоже могут сыграть роль амортизаторов. В момент
полета нужно сжаться в комок, руки прижать к груди, согнутые в коленях ноги - к животу, а
голову втянуть в плечи. Тогда, приземляясь, ты будешь катиться, как мяч. Это убережет от
переломов и травм. Сам он, оказывается, был акробатом в цирке и знал толк в таких делах (я
тоже до войны увлекался акробатикой, и не без успеха).
Тем временем поезд, не замедляя хода, миновал станцию. Я успел прочесть название:
"Onneln. Так ведь это в сорока километрах на запад от Бойтена. А восток, столь желанный
моему сердцу, оставался недосягаем! Из вагона хорошо просматривался зеленый простор
лесов, а над ними - бездонное небо. Ярко светило утреннее солнце. Внизу сверкнула синяя
лента какой-то речушки, извивавшейся в осоке. По обе стороны насыпи зеленели
нескошенные луга с разбросанными по ним кустами ольхи.
Улучив момент, когда поезд поднялся на высокую насыпь с крутыми склонами, я
выбрался из пульмана,
...Закладка в соц.сетях
