Жанр: Электронное издание
boyko-v1
... как-то странно, рывками храпит.
Загремели засовы, открылась дверь, и в камеру в сопровождении двух эсэсовцев вошел
блокфюрер. Сегодня он был в плохом настроении. Высокий, тощий, длинное лицо землистосерого
цвета, под глазами набрякли черные мешки. Нервной походкой он прошелся вдоль
строя и, не дождавшись рапорта, подскочил к койке старосты. Грязно выругавшись, он огрел
его нагайкой. От такого удара и мертвый перевернулся бы в гробу, но Бубновый Туз
продолжал лежать неподвижно. Как ужаленный, вскочил помощник-холуй и с перепугу во
всю глотку заорал: "Ахтунг!" Блокфюрер, еще раз ударив, схватил старосту за руку выше
локтя и дернул так, что он свалился на пол. Наконец, сообразив, что староста мертв, блокфюрер
обвел взглядом узников и зловеще прошипел:
- Убийство? Кто?..
Осторожно переставляя ноги, словно боясь куда-то провалиться, он медленно прошел
вдоль строя. Тонкий крючковатый нос, острый взгляд бесцветных холодных глаз из-под
большого козырька эсэсовской фуражки с высокой тульей делали блокфюрера похожим на
хищную птицу.
Взгляд блокфюрера скользнул по мне, и на какую-то долю секунды глаза наши
встретились. Каждый мой нерв, каждая клеточка моего тела были напряжены до предела.
- Кто убил старосту, выйти из строя!- голосом, в котором звенел металл, скомандовал
фашист. Воцарилась тяжелая, гнетущая тишина.
- Выходит, никто не убивал. Тогда выйти из строя тем, кто видел, как это произошло!
После этой команды из строя вышел одноглазый коренастый узник, а за ним я.
- Кто еще?- как можно спокойнее спросил эсэсовец. Но больше желающих давать
показания не нашлось.
- Что ты видел?- обратился блокфюрер к одноглазому. Тот быстро затараторил понемецки.
Стодвадцатьтрикуплета, стоявший до этого по стойке "смирно", вытянул шею,
раскрыл рот, недоуменно и растерянно прислушивался к словам заключенного. Но понять
ничего не мог.
Тем временем одноглазый рассказал блокфюреру, что староста и его помощник
пьянствовали и играли в карты на деньги и золотые вещи. Деньги и ценности доставали из
тайников. Как видно, староста проигрывал, так как дважды лазил в матрац. Под конец
Бубновый Туз избил своего помощника, отобрал у него все и спрятал. Когда же староста
заснул, Стодвадцатьтрикуплета подкрался, накрыл ему голову одеялом и задушил.
Блокфюрер слушал с явным недоверием.
- А ты что видел?- Это он повернулся ко мне. Я ответил, что плохо понимаю понемецки.
Блокфюрер вызвал из строя польского еврея Семена Варшавского и заставил
переводить. Как мы и договорились с Максимом, я почти слово в слово повторил
предыдущий рассказ. От себя прибавил только, что, задушив старосту,
Стодвадцатьтрикуплета что-то искал у него в матраце.
С каждой секундой глаза блокфюрера сужались и становились все более хищными.
Выслушав меня, он опросил:
- Когда это произошло?
- После полуночи.
- А почему ты не спал?
- У меня очень болели пальцы.
Я показал ему свои распухшие, гноящиеся руки.
То, что мы с одноглазым на разных языках дали одинаковые показания, которые не
расходились даже в деталях, произвело на блокфюрера большое впечатление. А чтобы
развеять у него последние сомнения, я добавил:
- Достаточно вам обыскать матрац помощника старосты, и вы увидите, что я сказал
чистую правду.
В это время Стодвадцатьтрикуплета, до сих пор будто парализованный, в отчаянии
завопил:
- Враки это все, враки! Это они убили пана старосту!
Разъяренный блокфюрер подскочил к нему и наотмашь ударил плетью. Тот залился
кровью, упал к ногам эсэсовцев, вопя не своим голосом:
- Пан начальник! Пан начальник!
- Обыскать!- приказал эсэсовцам блокфюрер.
Вмиг оба матраца были вспороты и выпотрошены... Из матраца Стодвадцатьтрикуплета
выпали несколько пар золотых часов, цепочки, кольца, медальоны, золотые монеты. Еще
больше драгоценных вещей оказалось у старосты. Все найденное блокфюрер спрятал в
карманы. Глаза его горели, он никак не мог скрыть своего возбуждения. А когда распороли
подушки, с нескрываемой алчностью рылся в них, забыв о своем арийском гоноре.
Наконец обыск закончился. Блокфюрер озабоченно посмотрел на часы: в пять нужно
рапортовать о порядке в блоке. Ему нужно спрятать в надежном месте часть награбленного,
очистить мундир от перьев и привести себя в порядок. Ведь в фашистском рейхе внешний
вид офицера ценился чуть ли не наравне с преданностью фюреру. А за нарушения присяги и
присвоение ценностей, которые считались собственностью немецкого государства, по
головке не погладят даже эсэсовского офицера.
Увидя, с какой поспешностью блокфюрер рассовал по карманам золото, я понял: судьба
Стодвадцатьтрикуплета решена. Ждать долго не пришлось. По команде эсэсовцы накинулись
на Стодвадцатьтрикуплета, ползавшего у ног блокфюрера и целовавшего ему сапоги.
Посыпались удары, подонок, обхватив голову руками, дико заорал. Его топтали коваными
сапогами, пока не убедились, что он уже никогда не встанет. Потом взяли растерзанный труп
за ноги и поволокли из камеры.
- Аллес ин орднунг* - торжественно произнес блокфюрер, прошелся вдоль
выстроенных рядов узников, ткнул пальцем в Жака и сказал: - Назначаю тебя старостой.
Немедленно прибрать все это!- Он брезгливо ткнул нагайкой в сторону вспоротых подушек
и матрацев.
Блокфюрер вышел. Французы не скрывали своего удовлетворения таким поворотом
событий. Энергично жестикулируя, они оживленно разговаривали. Смерть ненавистного
старосты и его холуя устраивала всех.
*Все в порядке! (нем.).
143
Один из узников подошел ко мне, пристально поглядел в глаза и сказал:
- Сделано - комар носа не подточит. За золото эсэсовцы отправят на тот свет кого
угодно... Тонко сработано, что и говорить...
Я промолчал, делая вид, что вся эта история лично меня не касается.
Работали старательно и молча. Жак и Жан руководили уборкой спокойно, без окриков и
суеты. В мусорный ящик выбросили обе дубинки, которыми Бубновый Туз и
Стодвадцатьтрикуплета еще вчера избивали нас. Эта деталь не осталась незамеченной. Все с
облегчением вздохнули.
Жизнь узников двадцатой камеры изменилась к лучшему. Жак спокойно и деловито
выстраивал заключенных на утренний и вечерний аппель, рапортовал блокфюреру, получал и
честно распределял баланду, руководил уборкой камеры, следил за порядком и старался,
насколько это было возможно, облегчить положение больных и до предела истощенных. В
глазах даже стопроцентных доходяг затеплились огоньки надежды. Заключенные заботились
друг о друге, помогали ослабевшим слезать с нар во время утренних и вечерних поверок.
Камеру прибирали добровольцы из физически более крепких.
Жаку как старосте три раза в день приносили из эсэсовской кухни калорийную пищу. Он
подкармливал своего земляка Жана и меня. Ко мне все в камере относились как к ребенку. Я
делился этой едой с Максимом. А когда однажды блокфюрер принес Жаку бутылку шнапса,
он промыл мне раны на спине и пальцах и продезинфицировал самодельные бинты. Я
спокойно спал, сколько хотел. Меня будили только поесть да на вечерний и утренний аппель.
Больше всего я боялся теперь, чтобы меня не перевели в другой лагерь, ведь наш
пересыльный, здесь никто долго не задерживался.
Мои опасения оказались не безосновательны...
Один из заключенных, дежуривший у дверей, подал сигнал тревоги: блокфюрер! Мы
быстро построились. Теперь команду "стройся!" выполняли значительно быстрее, чем при
Бубновом Тузе. Никто не хотел подводить нового старосту.
Жак отдал рапорт:
- В строю девяносто восемь гефтлингов. Отрабатываем приемы построения. Староста
двадцатой камеры Жак Морель.
Блокфюрер прошелся по камере и удовлетворенно пробурчал "гут". Потом он достал из
кармана записную книжку и стал нетерпеливо перелистывать. Все замерли в тревожном
ожидании.
- Драйхундертфюнфунднойнцигзибундцванциг!
Блокфюрер назвал мой номер. Сердце у меня екнуло. Я взглянул на Максима. Его
бледное лицо сейчас выражало сильное волнение, а ласковые серые глаза потемнели. Он,
вероятно, подумал, что меня забирают на допрос по делу загадочной смерти Бубнового Туза.
Собравшись с духом, я громко ответил:
- Есть!- и вышел из строя.
- Раус!- скомандовал блокфюрер. Все смотрят на меня с сочувствием, словно
провожают на смерть.
- Прощайте, товарищи!
- Ахтунг!- с надрывом кричит Жак.
Я понимаю, что это сказано специально для меня.
Спазмы перехватывают горло. С трудом сдерживаю готовые брызнуть слезы. Переступив
порог камеры, я почувствовал себя совсем одиноким и беззащитным.
На знакомой площадке уже выстраивались сотни три заключенных. Возле трибуны в
окружении свиты стоял "папаша" Боденшатц. Он, видно, рассказывал что-то очень веселое
своим подхалимам, те громко хохотали.
Наконец процедура выстраивания, которая стоила жизни нескольким узникам, была
закончена. "Папаша" Боденшатц, с трудом взобравшись на помост, молитвенно закатив глаза,
как бы подчеркивая торжественность момента, растроганным писклявым голосом произнес:
- Дорогие мои детки! Наступила грустная минута. Как ни печально, но нам приходится
расставаться. Вы у меня жили, как у Христа за пазухой. Надеюсь, вы еще не раз вспомните
счастливые денечки, проведенные в этом райском уголке. Прощайте. Пишите письма.
Старый шут и ханжа, паясничая, вынул из кармана платок и приложил его к глазам, делая
вид, что утирает слезы.
- Смейтесь, скоты, скоро придется плакать!- выкрикнул один из заключенных. Это
была неразумная и отчаянная дерзость. И его счастье, что гомерический хохот эсэсовцев
помешал им услышать слова смельчака.
Началась сверка номеров с документами. Лагерные писари ходили вдоль шеренг со
списками и стандартными сопроводительными карточками. Карточки были из твердой
бумаги, имели квадратную форму, приблизительно двенадцать на двенадцать сантиметров. В
них заносились основные демографические данные и перечень "преступлений", совершенных
узником
перед немецким государством. На моей карточке с левого нижнего уголка до верхнего
правого, по диагонали шла широкая красная полоса, на которой черной краской было
напечатано: "Цурюк керен ист унервунш"*. Сверяя мой номер с карточкой, писарь и эсэсовец
с удивлением и недоверием рассматривали меня: им не верилось, что такой истощенный и
слабосильный подросток с забинтованными руками мог столько раз бежать из лагерей.
*Возвращение нежелательно (нем.).
Не успели еще закончить проверку, а в лагерь уже въезжали десять крытых грузовиков и
десять мотоциклов с колясками, на которых были установлены пулеметы. Когда нас загоняли
в кузов, я умышленно замешкался. И хотя это стоило мне двух ударов прикладом в спину, я
своего добился - залез в машину одним из последних. Пустился на эту хитрость я для того,
чтобы рассматривать окружающую местность, хотя бы в дороге увидеть белый свет.
- Хуже не будет,- сказал один из заключенных.
- Будет хуже,- возразил другой.
Впоследствии я часто вспоминал эти слова, даже тон, каким они были сказаны...
Девять автомашин быстро заполнили живыми узниками. В десятую, как дрова,
складывали трупы, тщательно сверив номера с сопроводительными карточками. Гитлеровцы
ни во что не ставили жизнь заключенного. Убить развлечения ради считалось делом
обыкновенным и ненаказуемым. Между тем к мертвым всегда сохранялось особое внимание.
Бухгалтерия смерти велась на высшем уровне.
Но вот колонна выехала за ворота, и, придерживаясь определенных интервалов, машины
свернули на шоссе.
Возвращение нежелательно (нем.).
В последний раз мелькнула ржавая колючая проволока Мысловицкого лагеря смерти,
сторожевые вышки, виселица, деревянные бараки и каменные блоки, а среди них и четвертый
блок, где остались
мои друзья...
По обочинам дороги раскинулась волнистая равнина, которая так напоминала милую
моему сердцу Украину. Я отдал бы остаток своей искалеченной жизни только за то, чтобы
походить по этому приволью, а потом лечь навзничь лицом к солнцу в душистые травы и
смотреть, смотреть в бездонную небесную синь.
ОСВЕНЦИМ
Дорогу преградил полосатый шлагбаум. Из камуфлированной сторожевой будки вышла
группа военных в зеленых мундирах. Приглядевшись, я увидел на фуражках эмблему смерти:
череп и скрещенные кости, положенные крестом, в правой петлице ворота - две змеящиеся
молнии, слева - серебряные или золотые кубики*. Не оставалось сомнений - это были
эсэсовцы, одетые, правда, не в свою обычную черную форму.
* Золотые кубики в войсках СС носили только офицеры.
Они тщательно проверили документы у начальника конвоя, осмотрели кузовы
автомашин, пересчитали узников и только после этого открыли путь.
Машины сбавили скорость. По обочинам кустилось мелколесье, преимущественно сосны
и ели. Вдоль дороги и в глубине жиденького перелеска то и дело встречались словно
повисшие в воздухе сторожевые вышки с часовыми. Что же это за лагерь и сколько в нем
заключенных, если уже на подступах к нему создана такая мощная заградительная полоса?
Еще больше я удивился, увидев на лесной поляне человек сто узников в полосатых робах.
Окруженные автоматчиками, они разгружали военные машины, ворочая большие деревянные
ящики, выкрашенные в зеленый Цвет. Неподалеку, в стороне, эсэсовцы распаковывали их и
минировали местность.
Мы миновали три заградительные зоны и столько же контрольно-пропускных пунктов, на
каждом из которых колонну останавливали и проверяли. Но вот мелколесье сменили болота.
По сторонам дороги, как муравьи в муравейнике, копошились тысячи людей в полосатых
арестантских робах. По колено в трясине, не разгибаясь, они рыли канавы. Под жалким
тряпьем ходуном ходили острые лопатки. Казалось, что в этом бешеном темпе работают не
люди, а скелеты, одетые в робы.
Вдоль канав прохаживались откормленные надсмотрщики с увесистыми дубинками и
желтыми повязками на рукавах.
В нескольких местах прямо у дороги лежали сложенные аккуратными штабелями трупы,
повернутые лицами вверх. Мертвецкий оскал зубов. Широко открытые стеклянные глаза
устремлены в небо. В них в предсмертной судороге словно застыл немой вопрос: "За что?"
Мы все притихли, опустив головы.
Колонна остановилась у ворот лагеря. Наши охранники спрыгнули на мостовую.
Раздались крики:
- Раус! Аллес вег! Лос! Лос!*
Стояла жгучая июльская жара. В дороге мы ее не ощущали, а тут в лицо повеяло
раскаленным жаром. В нос ударил смешанный запах жженой резины, горелого мяса, шерсти.
Было ощущение, что в воздухе не осталось кислорода - только гарь и удушающий смрад.
Мы растерянно осматривались.
* Вон! Все вон! Быстро! Быстро! (нем.).
Нашим глазам открывалась огромная территория, в несколько рядов опоясанная колючей
проволокой под током высокого напряжения. Я понял это по тому, как была натянута она на
белые изоляторы. Они густо облепляли с двух сторон железобетонные столбы высотой не
менее восьми метров. У самой земли столбы имели метровую толщину, а кверху суживались
и концами загибались в сторону лагеря. На каждом висела мощная электрическая лампа с
белым абажуром-отражателем. Столбы стояли на расстоянии друг от друга в шесть-восемь
метров.
Это было лишь наружное кольцо проволочного заграждения. За ним на расстоянии двух
метров проходило среднее, а еще через четыре метра - внутреннее, столь же мощное, как и
два первых, и также под напряжением. По периметру проволочных заграждений через
каждые сорок-пятьдесят метров возвышались каменные вышки, оснащенные прожекторами,
крупнокалиберными пулеметами и телефонами.
Я увидел высоченную трубу, из которой вырывались рваные языки пламени и валил
густой черный дым. Его гигантский столб, казалось, подпирал небо, резко обрывавшееся за
сплошной стеной каменных блоков. В пелене этого дыма катилось вниз неправдоподобное,
огромное, запятнанное пеплом багровое солнце.
Я подумал, что это какой-то завод, хотя до сих пор ничего похожего не видел.
Нас подвели к воротам, перед которыми пестрел опущенный полосатый шлагбаум. На
всю жизнь запомнилась мне эта брама - врата Освенцима, через которые прошло пять
миллионов людей со всех концов Европы, а вышли немногие.
Ворота напоминали арку огромного промышленного предприятия. Вверху на стальной
сетке крупными металлическими буквами выведен лозунг: "Труд делает свободным". Позже
в лагере я услышал добавление к этой поговорке: "Арбайт махт фрай - крематориум драй",
что означало: "Труд делает свободным через три крематория".
Слева от ворот находились контрольно-пропускной пункт и караульное помещение.
Сразу за проходной стояли деревянные бараки и кирпичные постройки, в которых
размещались служебные помещения и различные хозяйственные: кухни, мастерские, бани,
дезинфекционные пункты, парикмахерские, склады и прочее.
В глубине территории лагеря виднелись ряды каменных двухэтажных строений,
напоминающих военные казармы. Это блоки. Их было несколько десятков.
Ближе к проволочной ограде, в отдалении от всех построек, стоял вросший в землю
крематорий. Внешне он напоминал пекарню, построенную в сугубо немецком стиле. Это
было широкое приземистое строение из бурого кирпича с островерхой кровлей под красной
черепицей. Над нею, как меч, вонзающийся в небо, торчала двадцатиметровая квадратная
труба. Из нее и валил густой черный дым. Пушистая жирная сажа, опускаясь на землю,
покрывала все предметы, траву и цветы.
Узники, словно гуси, повытягивалм шеи и не сводили с крематория глаз.
- Что ж теперь будет? - в отчаянии спросил один.
- А будет то, что прямо через эту трубу вознесемся на небеси,- ответили ему.
Наконец шлагбаум подняли, распахнули ворота, и нас повели в лагерь. Каждый думал о
своем, и все вместе - о неминуемой смерти.
Возле караульного помещения колонну снова остановили. Ждали начальство, которому
надлежало решить, куда нас направить - в карантин или... налево.
По обе стороны булыжной мостовой, делившей лагерь на две равные части, я увидел
аккуратно подстриженные газоны, даже цветы. Затем мое внимание привлекли деревянные
щиты. На них белой краской выведены были различные лозунги. Весь смысл их сводился к
одному: неслыханному лицемерию и лжи. На одном щите я прочел сделанные столбиком
надписи:
"На волю только один путь!
На пути к достижению воли стоят такие вехи:
чистота,
аккуратность,
опрятность,
пунктуальность,
послушание,
старательность,
честность,
правдивость,
трудолюбие,
преданность,
готовность к самопожертвованию,
любовь к отчизне!"
Щит с этим "кодексом порядочности" стоял недалеко от крематория, который куда
убедительнее показывал "единственный путь к свободе".
Нам была видна площадь, находившаяся на левой половине лагеря. Туда привели сотню
узников, и какой-то эсэсовец подобно "папаше" Боденшатцу устроил "спортивные
состязания", громко комментируя их ход. Цель была проста: выяснить не кто быстрее бегает
и прыгает, а кто скорее устает. Уставшие рассматривались как неисправимые лентяи,
упрямцы и саботажники, не признающие авторитета власти. После прыжков и "кросса на
четвереньках" проводилась "спортивная ходьба"- ходьба на коленях. Тех, кто терял
равновесие и падал, ассистенты эсэсовца нещадно избивали. После второго тура выбывших
погнали в крематорий.
Мимо нас проезжает транспортный воз, запряженный десятью узниками. На нем, как
дрова, лежат раздетые догола мертвецы. Правда, кое-кто из них еще шевелится, но никто не
обращает на это внимания. Воз тарахтит по булыжной мостовой. Руки покойников
раскачиваются, будто подзывают к себе и предостерегают... Воз катится к крематорию.
Мимо нас по дороге прошла колонна узников, несколько тысяч невольников! Они брели,
как на протезах, не реагируя на удары сопровождавших их эсэсовцев. Внешним видом они
мало чем отличались от тех мертвецов. За четырнадцать месяцев лютой неволи мне довелось
увидеть немало таких колонн, но более печального шествия, чем это, никогда!
Наконец появился какой-то фюрер. Смачно зевая, принял рапорт начальника конвоя,
порылся в папке, которая была у него в руках, нашел нужную бумажку, после чего окинул нас
равнодушным взглядом и скомандовал:
- Сто гефтлингов - на нумерацию. После нумерации - в блок второй "А". Для
остальных нет места. Отправьте их в Биркенау в распоряжение Молла. Выполняйте.
- Яволь!- козырнул начальник конвоя и поспешил отсчитать сто узников. Я попал в их
число. Остальных повели назад, за ворота. Впоследствии я узнал, что означают слова
"отправьте их в Биркенау...". Эсэсовец Молл был комендантом крематория и начальником
зондеркоманд с постоянной резиденцией в Биркенау. Считался он богом смерти, самым
жестоким заплечных дел мастером этого адского комбината.
Перед нумерацией - процедура дезинфекции, после чего нас, голых, гонят в барак. Здесь
под наблюдением эсэсовских офицеров трудятся двадцать узников - специалистов по
клеймению. Это была своеобразная мастерская. Посреди барака десять столов, у каждого -
по два "художника". Возле главного, "диспетчерского", эсэсовец громко объявлял фамилию
узника, сверял его личность с фото и взмахом руки показывал, куда подойти дальше.
Выкрикнули мою фамилию, и я с замиранием сердца подошел к указанному столу. Это
был первый и последний случай, когда фашисты назвали нас поименно. За три года
пребывания в тюрьмах и лагерях меня вызывали только по номеру. После клеймения я
превращался в безликое существо, в раба, лишенного родины, свободы, имени - всего того,
без чего немыслимо человеческое существование.
Клеймение помогало вести точный учет живых и мертвых. Две переклички в день в
самом лагере и несколько перекличек во время работы в арбайтскомандах гарантировали
администрацию лагеря от любых неожиданностей. Следует заметить, что среди всех
немецких концлагерей узников клеймили только в Освенциме.
Один из "художников" положил мою левую руку на стол, больно сдавил предплечье,
натягивая кожу. Второй, орудуя иглами, смоченными в китайской туши, выкалывал
выпавший мне порядковый номер 131161. Так я стал освенцимским гефтлингом номер
хундертайнунддрайсигхундертайнундзехциг.
Как только закончилась процедура клеймения, эсэсовец, сидевший за столом, проставил
вытатуированный на моей руке номер в мою сопроводительную карточку и в только что
заведенную освенцимскую. Потом он встал и без единого слова начал избивать меня. Я упал,
ударился головой о пол и потерял сознание. Очнулся, когда двое узников волокли меня,
голого, в строй таких же голых людей. Дикая боль сковывала все тело, сверлила затылок,
кружилась голова, и к горлу подкатывала тошнота. Очевидно, я получил сотрясение мозга.
Так меня, штрафника, встретил Освенцим.
На складе нам выдали ветхую полосатую форму, пропахшую плесенью и тленом,
деревянные гольцшуги и шапку-мютце, представлявшую собой безобразно сшитый колпак из
полосатой мешковины. Кладовщик, выдававший форму, предупредил: в лагере голову можно
потерять, но шапку - ни в коем случае; за потерю шапки убивают на месте.
Мы уже были построены, когда из канцелярии прибежал запыхавшийся эсэсовец. Он
зачитал мой номер. Я вышел из строя. Фашист сбил меня с ног и наградил несколькими
ударами сапога. Оказывается, мне нужно было получить не обыкновенную форму, а форму
штрафника, с нашитыми спереди и сзади красными кругами-мишенями. Ошибку тут же
исправили.
Нам выдали белые ленточки с обозначенными на них черной тушью номерами и
приказали тут же пришить их на куртку и штаны. Своими покалеченными пальцами я не мог
выполнить эту простую операцию. Мне помогли товарищи, и я успел вовремя стать в строй.
Нас погнали в карантинный блок под номером 2-А. Отныне мы стали узниками Освенцима,
где люди исчезали без следа.
Я же стал не просто узником, а живой мишенью. Для каждого из нас путь в крематорий
был очень близок, а для меня он сократился во сто крат. Моя куртка с нашитыми мишенями
штрафника была вся продырявлена пулями. Не знаю, сколько человек надевали ее до меня и
где их пепел...
Наступил вечер. И вдруг вспыхнули тысячи ярких, слепящих огней. Это включили
прожекторы на сторожевых вышках и всю полосу освещения, что вместе с проволочными
ограждениями опоясывала лагерь. Я увидел совсем близко возле себя густую стену колючей
проволоки.
Зловещее слово "Аушвитц" впервые я услышал в краковской тюрьме от Казимира. Он
рассказал мне, что Аушвитц - это название тщательно засекреченного лагеря вблизи
польского города Освенцим, лагеря, в котором бесследно исчезают сотни тысяч узников. "За
этим непонятным словом,- шепотом рассказывал мне Казимир,- кроется какая-то страшная
тайна гестапо. Ее еще никому не удалось разгадать. Аушвитц свидетелей не оставляет. Даже
эсэсовцы в разговорах между собой произносят это слово с опаской".
Когда весной 1940 года заложили "первый камень" будущего Освенцима, рейхсфюрер
СС Гиммлер долго раздумывал: как назвать новый лагерь, который в недалеком будущем
должен был превзойти все существующие и запроектированные лагеря. Следует напомнить,
что до захвата фашистами власти в Германии было всего три концлагеря с небольшим
количеством заключенных; весной 1940 года количество их возросло до нескольких сот, а
накануне краха "третьего рейха" насчитывалось около двух тысяч лагерей. В этих двух
тысячах концлагерей фашистской Германии гитлеровцы уничтожили двенадцать миллионов
человек - граждан тридцати семи стран. Название "Аушвитц" придумал сам Гиммлер. Я
прочитал об этом позднее.
В те времена на всех немецких станках и рубильниках были две основные кнопки (или
стрелки): красная с надписью "айн" (сокращенно от немецкого "айншальтен" - "включать")
и синяя с надписью "аус" (сокращенно от немецкого "аусшальтен" - "выключать"). Слово
"аусгешальтет" - "выключенный" - может означать еще и "изолированный", а в более
широком смысле - "изолированный от всех". И наконец "ausschliessen"- "выключать",
"изолировать от общества".
Посмотрев на карту Польши, Гиммлер обратил внимание на то, что названия многих
населенных пунктов в районе Освенцима заканчиваются на "витц"- Катовиц, Свентаховитц,
Мысловитц, Мановитц, Глейвитц... Тогда он объединил "аус" и "витц". Буква "ш" вошла как
соединяющая, для удобств
...Закладка в соц.сетях
