Жанр: Электронное издание
boyko-v1
...дернулся, чтобы как-то вытащить их, но здоровила гестаповец, который на допросе выполнял
роль ассистента, крепко держал мои руки. Хватка у него была железная, и я даже не
пошевельнулся. Краус сидел передо мной. Но ощущение почему-то было такое, что я вижу
его через густой кровавый туман. Слышал я только одну фразу, яростно повторяемую им
почти шепотом:
- Кто и для чего послал тебя на объект?
Изверг загнал четвертую спичку, за ней пятую, шестую, седьмую... Ассистент молотил
меня кулачищами, потом поволок в камеру пыток, где на "качелях" висел мертвый комиссар.
Я уже был безразличен ко всему. Скорее бы умереть...
Глава 2
Я очнулся на прохладном цементном полу камеры. Адская боль. Пальцы распухли и
горят огнем. Голова налита свинцом, в ней кружатся и отвратительно визжат какие-то ржавые
шестеренки... В горле клокочут горячие клубки.
Ночь была наполнена сплошным ужасающим кошмаром. С утра снова на допрос. Мной
овладело тупое отчаяние. Решил, если начнут пытать, брошусь на Крауса, вцеплюсь ему в
горло зубами и этим ускорю развязку. Но гестаповцы крепко держали за руки, а мой палач с
упорством маньяка повторял один и тот же вопрос: "Кто и с какой целью послал тебя на
объект?"
Допрос длился, вероятно, около часа, а казалось, что прошла вечность. Краус выломал
мне оба мизинца, нанес глубокие раны на кисти, выжег зажигалкой кожу на правой руке...
И снова страшная ночь. Тупое равнодушие ко всему чередуется с непреодолимой жаждой
жизни. И снова отчаяние, желание покончить с собой.
Так продолжалось три дня. Не раз казалось, что я уже умираю. Но когда возвращалась
жизнь, передо мной одна за другой проплывали до боли знакомые и милые сердцу картины
детства. Я бегал по оврагам и перелескам, начинавшимся сразу за родной Селезневкой, играл
со сверстниками в густых зарослях орешника, носился по лугу, покрытому пестрым ковром
цветов. Перед глазами стояла росшая вблизи нашей хатки трогательно нежная белоствольная
береза, пышная сирень клубилась в саду. В ушах звенела чарующая музыка тихого
предвечерья. А может, и не было всего этого? Может, я все свои семнадцать лет мытарствую
по тюрьмам и лагерям, меня беспрерывно убивают и никак не могут убить...
Было уже за полночь, когда за мной пришли. Пожилой толстый гестаповец с усиками под
Гитлера одной рукой выволок меня в коридор. Его напарник, рослый, худощавый,
привычным движением надел наручники.
Я уже хорошо знал этот длиннющий коридор и мог бы легко найти свою камеру под
номером 292. В тюрьме запоминается каждая дверь, каждая царапина на стене, каждая
зарешеченная лампочка под потолком.
Мы опустились в подвал. На дверях тускло поблескивали большие металлические
пломбы. Один из отсеков был открытым, и я увидел вдоль стен массивные стеллажи, а на
полках - ряды бесчисленных, аккуратно расставленных желтых папок. Над низкими столами
сутулились конторщики в гестаповской форме, один, сидевший ближе к двери, щелкал на
счетах.
Бухгалтеры подземелья трудились и ночью, у них, как видно, работы хватало.
Любопытство, с которым я разглядывал подземный мир тюрьмы, вероятно, можно было
объяснить долгим одиночеством и еще молодостью. На какое-то время я даже позабыл, куда
меня ведут. Но вот мы подошли к массивным металлическим дверям. Один из надзирателей
нажал кнопку. Двери распахнулись. Я зажмурился от яркого электрического света. В нос
ударил тошнотворный запах патоки и порохового дыма. Его не могли рассеять даже
монотонно жужжащие вентиляторы, которые нагнетали в подвал свежий воздух. Позже я
понял, что это запах человеческой крови.
Привыкнув к свету, я осмотрелся. Помещение было просторным, с высоким сводчатым
потолком и бетонными стенами, окрашенными в серый цвет. Слева от входа поблескивала
стеклом просторная кабина, напоминающая заводскую диспетчерскую. В ней за столом перед
телефонным аппаратом сидел лысый толстяк с маленькими сонными глазами удава. То и дело
звонил телефон. Толстяк слушал, затем невозмутимо бросал несколько слов и делал в книге
какие-то пометки.
Посреди зала стоял продолговатый стол, похожий на прилавок закройщика в пошивочной
мастерской. За столом спиной ко мне тоже сидел гестаповец, а перед ним в станке для
наводки лежал карабин. Вспомнилось, как незадолго до войны я посещал в школе стрелковый
кружок, военрук учил нас целиться из винтовки, зажатой в таком же станке.
Карабин был нацелен в массивный квадратный Щит, похожий на большой шкаф. Вся его
поверхность, как мишень, была изрешечена пулями и покрыта ржавыми пятнами. Этот щит
служил изоляционной подушкой, в которую ложились пули. Мне вдруг не хватило воздуха, и
я чуть не упал. Но кто-то крепко сдавил мне плечо, и я удержался на ногах.
Справа, на уровне поднятой руки в стене торчали металлические крюки, как в мясной
лавке. Их было десятка два, на самых последних висели какие-то лохмотья. И вдруг я
отчетливо увидел, что это три трупа со скрученными сзади руками в наручниках. Пронзенные
за подбородки крюками, они как бы припали к стене и, казалось, прислушивались к
безмолвию подземелья...
Сердце замерло. Я хотел бы проснуться, убедиться, что болен, что это бред, обморок,
тяжелый и долгий... Но дикий кошмар все продолжался. В нем было много подробностей. И я
их запомнил. Об этом трудно рассказать.
Разум человеческий подчас не в силах верить тому, что было.
Но это не шок. Я не потерял рассудка.
Почему-то подумалось, что у того, лысого, и у того, с карабином, есть матери. Знали ли
они, что делают здесь их сыновья?
Не в силах оторвать взгляд от стальных крючьев, убеждал себя в том, что меня не
повесят, а расстреляют, непременно расстреляют... Я ждал расстрела, как ждут счастья...
Скорее, скорее!
Из мучительного этого состояния меня вывел голос Крауса. Я не сомневался, что он
самолично доведет дело до конца и "закроет" его, это дело, которое затем поступит к ночным
бухгалтерам.
- Через пятнадцать минут тебя расстреляют. Перед этим увидишь казнь поляков
партизан. Возможно, это заставит тебя взяться за ум и ответить: кто же тебя послал на
"объект икс"? Ответишь - я сохраню тебе жизнь.
Вскоре отворились двери, на пороге появился сгорбленный человек с мертвенно бледным
лицом. Его ввели под руки два надзирателя.
Держался он спокойно. В больших, чуть раскосых карих глазах не было ни страха, ни
удивления. Он только на мгновение взглянул на меня. И мне навечно запомнилась его
крупная голова, высокий лоб, волевые складки в углах губ.
Конвоиры поставили заключенного к щиту. Лысый что-то отметил в бухгалтерской книге
и щелкнул двумя пальцами. Гестаповец, сидевший за продолговатым столом, чуть подался
вперед, прижал карабин к плечу и стал целиться. Делал он это не спеша, степенно и
обстоятельно. Если можно было бы абстрагироваться от всего, что происходило, то его,
припавшего глазом к прицелу карабина, в пору было принять за обычного лаборанта,
наблюдавшего в микроскоп.
Вдруг узник резко повернулся к своему палачу и воскликнул:
- Нех жие Польска! Смерть фашизму!
Гестаповец какое-то мгновение помедлил, потом нажал на спуск. Коротко и гулко
прогремел выстрел.
Краус снова подошел ко мне и начал что-то кричать. Но я не слышал ни одного слова.
Опять отворилась дверь, и в подземелье, топая коваными сапогами, вошла группа
гестаповцев. Они быстро разобрались в две шеренги. На пороге показался заключенный в
измятом сером костюме. Лицо его было бледно и измучено, льняные всклокоченные волосы
обрамляли лоб. Он шел неторопливо, высокий и гордый. На его устах замерла презрительная
усмешка. За ним, прихрамывая, семенил хилый человек. Он пугливо озирался по сторонам и
дергался всем телом, словно его била лихорадка. Третий был молод, статен и, наверное,
когда-то красив собою. Атлетически сложенный, он, видимо, отличался необыкновенной
силой, и надзиратели, не полагаясь на сталь наручников, дополнительно оплели его жгутами
колючей проволоки.
- Матка бозка,- заговорил он громко, гневно и грозно,- да у вас здесь, господа
палачи, человекобойня! Запомните, паскуды! Ваши дети, внуки и правнуки проклянут вас за
изуверства, которые позором падут на Германию!
Он говорил уверенно, без малейшего признака истерии; его басовитый голос заполнил
подвал.
Его первого подвели к лысому диспетчеру, тот пристально всмотрелся в заключенного,
как бы желая удостовериться, что ошибки не произошло, после чего сделал пометку в своем
журнале и кивнул надзирателям. Те молниеносно схватили поляка под руки и подтащили к
стене с крюками. Там они приподняли свою жертву и отскочили в сторону. Обреченный
забился на крюке в страшных конвульсиях, раздавалось жуткое хрипение. Затем все стихло.
Снова я потерял ощущение реальности. Вернул меня к ней скрипучий голос Крауса:
- У тебя было время подумать. Молчишь? Взять его!- Двое гестаповцев потащили
меня к изрешеченному пулями щиту.
- Считаю до трех, - цедит сквозь зубы Краус.- Не признаешься - дам команду
"огонь".
Я резко повернулся. Стрелок невозмутимо целится мне в голову.
Краус считает по-немецки:
- Айне...
Из тумана ко мне приближается скорбное лицо матери, и я в отчаянии шепчу ей: "Мама...
Я очень, очень болен..."
- Драй!- громко произнес Краус.
"Постой-ка,- пытаюсь я осознать то, что сейчас происходит.- При чем тут Краус? И
что означает это "драй"?.."
Черный зрачок карабина смотрит мне прямо в глаза.
- Файер!
Ослепительный сноп пламени. Я куда-то проваливаюсь и в последнюю секунду замечаю,
что узники, висевшие на крючьях, почему-то вместе со сводчатым потолком подпрыгивают
вверх.
Не все расстрелянные умирают сразу. Я снова слышу короткие, глухие выстрелы,
хрипение и ненавистный голос. Потом ощущаю, как меня берут за ноги и куда-то волокут.
Голова бьется о ступеньки, но я совсем не чувствую боли.
От яркого электрического света я зажмурился. Это надзиратель включил свет в камере и
смотрит в глазок, чтобы удостовериться, жив я или мертв.
Итак, я жив. Выходит, Краус только имитировал расстрел? Очевидно, он ждал, что под
дулом карабина я выдам тех, кто послал меня на этот злополучный "объект икс"?
На стене камеры какие-то надписи. Читаю первую попавшуюся: "Прощай, родная
Украина"- и ниже подпись: "Александр Лемешко из Киева". Нужно, совершенно
необходимо прочесть все. Я непременно должен выслушать своих предшественников.
Скорее, ведь в любой момент надзиратель может выключить свет. Надписи на разных языках
- больше всего на русском, украинском, польском и немецком. Некоторые слова и фразы
написаны кровью. "Родина! Ты в моем сердце. Умираю с мыслью о тебе. Смерть фашизму!
Валерий Иванченко из Днепропетровска..." "Москва - Сталинград. А будет еще и Берлин.
Трепещите, гады!" "Я погибну в этом застенке, но не погибнет моя Советская Отчизна..."
Здесь и стихи, и цитаты из произведений писателей, ученых, философов, но преобладают
все же простые слова обыкновенных людей...
Читая, я понимаю, что это камера смертников. Судя по датам, первые надписи сделаны
еще летом сорок первого, последние - этими днями. Сейчас уже июнь тысяча девятьсот
сорок третьего.
Прошел день.
На следующее утро мне приказали подняться, вынести и вымыть парашу. Хлорка
разъедала раны на руках, и они горели огнем. Но любую работу, любую команду надо
выполнять мгновенно, в противном случае на твою голову обрушится дубинка тюремного
надзирателя.
Когда я возвращался в камеру, навстречу вели узника, одетого в полосатый тюремный
халат. Поравнявшись с нами, он неожиданно воскликнул: "Коля, ты?" Я сразу узнал этого
юношу, но сделал вид, что его возглас относится не ко мне, и не замедлил шаг. В следующее
мгновение он понял свою неосторожность.
- Хальт!- остановил меня надзиратель, подскочил к узнику и с криком: "Ты его
знаешь?" - набросился на несчастного.
Нас сразу же повели к Краусу.
Я хорошо помнил этого полтавчанина. С Вадимом Шинкаренко мы познакомились в мае
1942 года в камере Моабитской тюрьмы в Берлине. Это было вскоре после моего
неудавшегося побега из лагеря С-31, заключенные которого работали на заводе
сельскохозяйственных машин "Рудольф Зек" в Лейпциге. Тогда в камере номер 144 нас было
сорок человек, среди них - трое немцев-антифашистов. Они получали передачи и делились
со мной. Через несколько дней привели Вадима. Он тоже бежал из Германии, попался, как и
я. Понемногу я подкармливал его. Нас разлучили в конце мая сорок второго.
Если Шинкаренко не выдержит пыток и расскажет, что был со мной в Моабитской
тюрьме, гестапо легко узнает обо мне все. Правда, теперь это уже безразлично, все равно
меня ничто не спасет.
Краус очень обрадовался и принялся допрашивать Шинкаренко.
- Сейчас ты у меня заговоришь! - пригрозил Краус, снимая с вешалки кожаную
нагайку. Размахнувшись, он изо всех сил хлестнул Вадима прямо по лицу. После экзекуции с
двумя заточенными спичками Шинкаренко не выдержал и рассказал все, что знал.
Краус ликовал. Несколько дней меня не водили на допросы. И вот снова он сидит за
столом в облаках табачного дыма и сортирует какие-то бумаги.
- А-а, бедняга-беспризорный, отставший от эшелона!- весело приветствует меня
Краус. Потом встает и наотмашь бьет:- Щенок! Я научу тебя говорить правду! Уже больше
года ты шляешься по тюрьмам и лагерям, большевистский выродок!
С этими словами он разложил передо мною несколько фотографий, а также листы белой
плотной бумаги с отпечатками пальцев. На первом снимке я сфотографирован анфас с черной
дощечкой на груди. Это было 9 мая 1942 года в лагере С-31. Я понял, что клубок
разматывается; в папке Крауса лежала целая стопка моих фотографий и сопроводительных
бумаг, по которым Краус успел составить анкету моих "путешествий". Он тут же прочитал
ее.
"9 мая 1942 года, город Лейпциг, лагерь С-31, номер 120. 15 мая бежал, на следующий
день был пойман, приведен в полицейское управление Лейпцига, откуда препровожден в
лейпцигскую тюрьму. Камера номер 27, тюремный номер 15001.
20 мая переведен в Берлин. Моабитская тюрьма, камера 144, тюремный номер 17258.
27 мая отправлен во Франкфурт-на-Майне. Детский трудовой исправительный лагерь при
авиазаводе "Герман Геринг верке".
25 июня бежал, 28-го поймали. Тюрьма во Франкфурте-на-Майне, камера номер 1,
тюремный номер 2511. Назвал себя Сашей Ивановым.
13 июля переведен в Дрезден. Лагерь Ост-2, блок номер 3 сурового режима, лагерный
номер 609. Работа на заводе фирмы "Альгемейне электритетс гезельшафт".
26 июля бежал. Пойман в районе Бреслау 30 июля. Назвался Михаилом Сидоровым.
Тюрьма в Бреслау, камера номер 25, тюремный номер 2831.
15 августа - лагерь К-1, блок номер 5, лагерный номер 1307. Работа на
металлургическом заводе "Герман Геринг".
2 сентября бежал, а 5-го пойман в районе Гинденбурга и привезен в местное полицейское
управление. Камера номер 5, тюремный номер 1988. Тут назвался Иваном Коваленко.
1 октября пытался бежать из тюрьмы. Заработал карцер. Признан слабоумным и
отправлен в лагерь Ост-2, блок номер 1, лагерный номер 926. С 15 ноября 1942 года по 1
апреля 1943 года работал на коксохимическом комбинате в городе Гинденбурге.
1 апреля бежал из лагеря..."
Из этой анкеты я сделал вывод, что Краусу неизвестно, что уже 4 апреля я был пойман в
районе Кройцбурга и отправлен в местный пересыльный лагерь, а оттуда:- в тюрьму города
Бойтена. Значит, он ничего не знает ни о моей работе на "Гогенцоллернгрубе", ни о побеге
оттуда.
Довольно потирая руки, Краус сказал:
- Тебе остается признаться, где ты шлялся после побега из лагеря Ост-2 в апреле 1943
года.
Я решил схитрить и сказал, что после побега из Гинденбурга меня поймали
железнодорожники на одном полустанке и передали охране эшелона, в котором везли в
Германию поляков. На следующий день я выскочил из вагона, чтобы набрать воды. Пока
слонялся, эшелон отошел. Тогда я решил пробираться на восток и дошел до самой Польши,
где меня и поймали.
- Зря рассказываешь очередную басню... У нас уже достаточно данных, чтобы тебя
повесить.
У Крауса сегодня отличнейшее настроение. На нем новехонький серый костюм,
белоснежная шелковая рубашка и лакированные туфли, да и сам он весь свеженький, чистый,
жизнерадостный, а гладко выбритое лицо помолодело еще больше.
Зазвонил телефон. Краус, мягко улыбаясь, слушал, угодливо кивая:
- Благодарю. Очень приятно. Тронут вашим вниманием. Да, да, он как раз у меня,
заканчиваю следствие. - Положил трубку и сказал: - Сейчас сюда прибудет сам господин
Хан с высоким начальством.
Девица-секретарь от удивления раскрыла рот, а конвоиры вытянулись в струнку.
- Курт, распорядитесь принести стулья, а вы, Гертруда, спрячьте свое зеркальце и
приготовьте бумаги о поляках. И вообще, наведите здесь порядок.
Вскоре из-за двери донеслись короткие частые звонки - это Курт подавал сигналы из
коридора. Все встали и замерли, а Краус даже вышел на середину комнаты. Когда
распахнулась дверь и на пороге появилось начальство, Краус скомандовал: "Ахтунг!"- и
сделал несколько шагов навстречу гостям и после традиционного "Хайль Гитлер"
отрапортовал:
- Господин начальник отделения, в следственном отделе все в порядке. Отдел работает
по графику. Начальник отдела старший следователь Краус.
Хан пожал Краусу руку и отрекомендовал его прибывшим.
Тут мне придется немного забежать вперед.
В 1945 году, когда закончилась война и готовился Нюрнбергский процесс, мне пришлось
давать показания Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и
расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. Я рассказал о
Краусе и Хане. В последующие годы об их злодеяниях я не раз вспоминал, выступая по
радио. Однако дальнейшая судьба этих палачей мне была неизвестна. В январе 1968 года в
советской печати появилось сообщение, которое очень взволновало меня:
"...Десять лет находились под следствием гитлеровский посланник в Софии обергруппенфюрер
Адольф Беккерле и видный гестаповец Хан, Оба они несут личную
ответственность за отправку в лагеря смерти Освенцим и Тремблинку более тридцати тысяч
человек. Имя Хана значится в польских списках военных преступников. По вине этого
бывшего начальника отделения гестапо в Кракове, а затем полиции в Варшаве погибли
тысячи польских патриотов. Как хвасталась его жена Лотта в письме к своим родителям, "он
подписывал за день до семидесяти смертных приговоров". И пока шло расследование, палач
польского народа спокойно занимал должность старшего правительственного советника в
западногерманском ведомстве военной техники и заготовок".
Но вернемся в кабинет Крауса.
Я увидел мужчину выше среднего роста, не по годам тучного, однако подвижного и
экспансивного. Румянец во всю щеку свидетельствовал об отменном здоровье. На нем был
идеально сшитый и тщательно выутюженный черный мундир. В галстуке сверкала булавка в
виде паучьей свастики, на кителе - значок фашистской партии. Крупное скуластое лицо
казалось грубо вытесанным; массивная нижняя челюсть, крупный нос, тонкие, крепко сжатые
губы. Густые черные брови кустились над глубоко посаженными суетливыми глазами. Взгляд
был острый и колючий. Фриц Хан жестикулировал, подкрепляя энергичными взмахами рук
каждую свою фразу. Держался он демонстративно независимо.
Среди нацистов жестикуляция была тогда в моде. Малые и большие фюреры ревностно
копировали Гитлера.
Итак, вид у Фрица Хана был сияющий. На пальцах сверкали три перстня. Самый
роскошный из них украшала эмблема гестапо - отлитый из золота череп со скрещенными
костями. Широкий ремень и портупея блестели черным лаком, а сапоги, начищенные до
зеркального блеска, отражали свет.
Хана сопровождали два пожилых господина в штатском. Оба дородные, седовласые. За
ними стоял высокий молодой офицер - вероятно, адъютант.
- Господа! - обратился к своим спутникам Хан. - Перед вами классический образец
кабинета следователя нашего ведомства, замечу, господа, лучшего следователя.
Как только не расхваливал Хан своего подручного Крауса! Он и стопроцентный ариец, и
идейно закаленный боец, которого недавно наградили орденом, и образованный работник,
наделенный большим интеллектом, и полиглот, благодаря чему один заменяет собой бригаду
следователей и переводчиков.
- Да, господа, старший следователь Краус - человек исключительной одаренности. У
него особое профессиональное чутье, - продолжал Хан. - Вот вам живой пример, - шеф
гестапо кивнул в мою сторону. - Перед вами юноша, почти мальчик, ничтожное создание,
но в действительности опасный преступник. Подумать только, он сумел пробраться на наш
секретный объект, который бдительно охранялся.
- А что вы собираетесь делать с этим типом?- спросил лысый толстяк.
- Расстреляем или повесим. Но поскольку о нем уже знают в Берлине, придется
соблюсти формальность - пропустить через трибунал. Аналогичная история у нас и с
большой группой поляков, изобличенных во вредительстве и саботаже.
- А какая категория преступников считается у вас самой трудной? - спросил один из
гостей, обращаясь к Краусу.
- Конечно, русские,- живо ответил тот. - Это отчаянные фанатики, отравленные ядом
большевизма. Недавно мне пришлось иметь дело с одним комиссаром. Он убил старосту
камеры, а перед тем вел в шталлаге большевистскую пропаганду.
Хан еще раз поблагодарил Крауса и сообщил, что за усердие, проявленное в работе, он
награжден внеочередным двухнедельным отпуском и денежной премией в размере
четырехсот марок. Гости посмотрели на часы и направились к выходу.
Подобострастно кланяясь, Краус проводил начальство. В кабинет он вернулся сияющим
именинником, но, взглянув на меня, стал высокомерным и приказал:
- Отведите его!
Когда меня привели в камеру, как раз начался обед. Одним духом я проглотил баланду и
заснул.
Утром мне разрешили умыться, после чего выдали полосатую тюремную одежду и пару
деревянных башмаков, что меня крайне удивило: до этого, находясь в тюрьме уже восемь
суток, я ходил в одном белье и босиком.
Жизнь каземата можно было читать по звукам. За дверью слышны тяжелые шаги
надзирателей и шарканье деревянных гольцшугов. За стеной глухо, будто из глубокой
могилы, донесся кашель, прозвучало ненавистное "лос!", глухой удар и отчаянный вопль. В
отдалении в коридоре резко прозвучал свисток надзирателя.
Мной овладели спокойствие и полное равнодушие ко всему. Приговор я уже знал,
изменить ничего не мог. Обидно, что умру не на фронте с оружием в руках, не в борьбе с
врагами... Немного утешала мысль, что я честно прожил свою короткую жизнь, не изменил
Отчизне, не покупал свободу ценой подлого отступничества, изменой.
В камере зажглась лампочка, загремели замки, открылась дверь:
- Раус!
На меня надели наручники и долго вели лабиринтом коридоров. Наконец остановились
перед дверью с надписью "Трибунал". Это небольшая комната с двумя зарешеченными
окнами, до половины закрытыми шторами. Строгая черная мебель. Да и вообще все здесь
черное, мрачное.
За длинным столом, покрытым темно-зеленым сукном, сидят трое гестаповцев. Позади
них на стене, как распятие, массивный, отлитый из металла, распластанный черный орел с
фашистской свастикой в когтях. Выше, над ним, в тяжелой раме Гитлер.
Меня провели за высокий барьер. По бокам стали два вооруженных дубинками
гестаповца. Прямо против входа висят часы и показывают одиннадцать. Под ними -
большой отрывной календарь. На его листке дата - 28 июня. Не сводя глаз с календаря, я
почему-то начал считать, сколько же мне лет. Выходило семнадцать лет, четыре месяца и
один день. Это все, что я прожил на белом свете. Белом... Теперь он стал для меня черным...
Судебная процедура оказалась на редкость простой и лаконичной.
Все, что происходило, не имело ничего общего с понятиями справедливости и
человечности, с элементарными правовыми нормами, выработанными цивилизацией на
протяжении веков.
В комнате, кроме гестаповцев, никого - ни свидетелей, ни публики. Прокурор начал с
того, что напомнил членам трибунала об инструкции относительно зондербехандлунге -
особого обращения с врагами германского государства. Этими инструкциями
руководствовались армия, полиция, эсэсовцы, гестапо после нападения фашистской
Германии на Советский Союз. О ней я впервые узнал от немецких политических
заключенных еще в Моабитской тюрьме. Прокурор перечислил все мои "злостные
преступления" перед империей. Чего тут только не было: и "вредительство", и "саботаж"...
"это фанатик, одурманенный большевизмом", "антисоциальный элемент", "негодяй".
Мне слова не дали. Члены трибунала обменялись несколькими фразами, и секретарь
зачитал заранее заготовленный приговор, который начинался словами: "Именем германского
государства..." - а заканчивался: "Расстрелять".
В камере мной овладел страх и паническое ожидание конца. Достаточно было услышать
шаги надзирателя или отдаленное звяканье ключей, как всего меня начинало колотить. Я
почти физически ощущал, как жизнь медленно затухает в моем теле. Пытался овладеть собою
- и не мог. Бичевал себя за малодушие - ведь я уже продумал, что, когда меня будут
расстреливать, крикну: "Смерть кровавому фашизму! Да здравствует Советская Родина!"
О муках и переживаниях осужденных на казнь я много читал. Среди книг попадались
такие, что буквально наизнанку выворачивали душу. И все-таки осмелюсь утверждать, еще не
было писателя, который смог бы по-настоящему отобразить все, что переживает, о чем
думает человек перед казнью. Не сумею сделать этого и я, хотя пишу о себе.
29 июня в девять часов утра меня вывели из камеры и привели на первый этаж. Я считал,
что ведут на расстрел, однако теперь какого-то особого волнения не ощущал. Странно, что не
надели наручников. Ведь всем, кого ведут на казнь, надевают наручники. Но вскоре
выяснилось, что меня привели в кабинет тюремного врача. Кто бы мог подумать, что в
гестаповской тюрьме имеется такая штатная должность! Кроме врача, здесь был офицерпереводчик,
который вчера зачитывал мне приговор. Они беседовали. Я прислушался.
Говорил в основном врач, офицер только поддакивал.
- Я не из тех, кто творит науку, но, полагаясь
...Закладка в соц.сетях
