Жанр: Электронное издание
boyko-v1
...жив. Большинство
сошлось на том, что это очередная "параша" пущена в ход начальством с целью успокоения
пленных и узников, взбудораженных расправой над несчастным, которого после экзекуции
отнесли в подземный бункер, что находился рядом с караульным помещением.
В лагере, пожалуй, одному мне кое-что было известно о заключенном № 1723. Кравчук
неохотно и скупо рассказывал о себе, но все же я узнал, что до войны он учительствовал в
Житомире, где жил с женой и двумя детьми. В армии он был командиром пехотного взвода и
в плен попал в районе Коростышева, защищая до последнего патрона отведенный для
обороны рубеж.
Его неожиданное решение бежать оставалось для меня загадкой. Ведь он утверждал, что
дело это безнадежное. Выходит, отчаяние овладело им, и он сознательно пошел на явное
самоубийство.
Сегодня в лагере было сравнительно спокойно: дежурил старый и ленивый шуцман
Пфарц. Тучный, обрюзгший, он ко всему еще страдал астмой. Пфарц не хуже других
шуцманов умел орудовать дубинкой, но в отличие от них применял ее редко и не так охотно.
Мы прозвали его Астматиком. Среди надзирателей он считался наименее опасным.
Безучастный и равнодушный Астматик неторопливо бродил по территории, натужно пыхтя,
как старый шахтный паровозик, а если поблизости не было Мерина, предпочитал
отсиживаться где-нибудь в укромном месте.
До отбоя, выслуживаясь перед начальством, веркшютцы не давали нам ни минуты
передышки - гоняли на бесконечные построения, проверки, разгрузки крепильного леса,
уборку территории и только после вечернего аппеля* мы ложились спать, чтобы в четыре
утра начать новый голодный, суетливый и нескончаемый день.
*Проверки (нем.).
Сегодня, поскольку дежурил Астматик, заключенные, выставив около каждого барака
наблюдателя, отдыхали на нарах, что возбранялось категорически. Вольготнее чувствовали
себя и наши, как мы называли их, "искатели счастья". Несмотря на то, что на территории
лагеря была выщипана и съедена буквально вся трава, они, не теряя надежды, ползали за
бараками вблизи проволочных заграждений, тщательно обшаривая каждую пядь земли.
Натыкаясь на какие-то корешки, осторожно откапывали их, складывали в ржавые банки изпод
консервов, чтобы потом сварить.
Трудились они и в одиночку, и небольшими артелями, представляя собой жуткую
картину полнейшего упадка и одичания. Большинство смотрели на старания "искателей
счастья", как на напрасную трату сил. Некоторые узники, примостившись на солнцепеке и
сбросив рубаху, дремали либо уничтожали паразитов. Они могли молча сидеть часами: о
прошлом уже все давным-давно было сказано и пересказано, а своего будущего никто не
знал.
Я от нечего делать слонялся по лагерю. В пепельно-голубом небе лениво плыли белесые
облака. Все вокруг: лужа возле барака, сами бараки, окна, толевые крыши, столбы
проволочного заграждения, асфальт - всё было желтым и ржавым, выглядело утомительноунылым
и однообразным на этой клятой, чужой земле, как наша каторжная жизнь. Все
вызывало невыразимую тоску.
Я вернулся в барак и с минуту вслушивался в печальную песню про бедную вдову,
которая, вспахивая свою убогую ниву, поливала ее слезами. Стало еще нестерпимее. Но вот
на певца шикнули, и он замолчал. Я решил подлатать свои истлевшие тюремные лохмотья.
Взяв иголку и нитку, принялся штопать рубаху.
За этим занятием и застал меня Астматик, которому, видно, наскучило сидеть в укромном
месте. Став на пороге, он некоторое время наблюдал за моей работой, а потом сказал:
- Гут... Я уважаю узников, которые следят за собой, не опускаются.
- Мы все стараемся, господин начальник, следить за собой,- отрапортовал я.
Ответ ему понравился, особенно обращение "господин начальник". Собрав в морщины
лоб и напряженно о чем-то думая, он спросил:
- А ты умеешь и по-немецки?
- Малость умею, господин начальник, учусь...
- Весьма похвально. Сейчас ты пойдешь со мной и приберешь в кабинете лагерфюрера.
Ты должен понимать, кого попало я туда не возьму.
- Спасибо вам, господин начальник, за такую честь!- с притворной радостью
воскликнул я.
Узники смотрели на меня завистливо: удостоиться прибирать кабинет самого
лагерфюрера считалось большой удачей. Это наверняка давало добавочную миску баланды
или даже пайку хлеба. Эти подачки узникам были частью продуманной тюремной системы:
за них холуи и доносчики готовы были на любую подлость; им ничего не стоило продать
своего же брата-заключенного.
Астматик привел меня на склад, дал щетки, тряпки, пачку соды, кусок мыла и швабру.
- Ты уж постарайся,- напутствовал он меня, пыхтя и отдуваясь.- Не забывай, ведь
это для самого лагерфюрера!
- Понимаю, господин веркшюцман, это большая ответственность. Постараюсь!
После этого он осторожно постучал в дверь, и мы вошли в кабинет Мерина. Я сбросил
картуз, отвесил преувеличенно вежливый поклон и, видимо, своей покорностью и забитым
видом произвел должное впечатление.
- Герр лагерфюрер!- вкрадчиво произнес Пферц.- Этот маленький руссе весьма
аккуратен и послушен. Он очень рад, что ему поручено прибрать в вашем кабинете.
Я взглянул на Мерина. Развалившись на диване, он курил. Знал бы этот палач, что
творилось в это мгновение в моей душе! Перед глазами предстала картина вчерашней
расправы над дядей Петром.
- Подойди сюда,- сказал лагерфюрер, протягивая мне пепельницу, полную окурков. -
Можешь взять, но сделай так, чтобы все блестело!
Я поблагодарил и, хотя сам не курил, "подарок" завернул и спрятал в карман. Потом
принес ведро воды, сбросил в коридоре гольцшуги, закатал штаны, засучил рукава и
приступил к работе, вкладывая в нее все свое умение.
Мерин ушел, оставив в кабинете Астматика. Явился же, когда я заканчивал уборку.
Придирчиво осмотрел кабинет, заглянул под стол и диван и, видимо, остался доволен.
Астматика он куда-то послал, а сам, усевшись за письменный стол, стал рассматривать
иллюстрированные журналы.
Я уже заканчивал мыть дверь, когда к воротам лагеря подъехал пикап с красным крестом.
Дверцы кабины открылись, и из нее вылез маленький круглый толстяк в светлом костюме, с
фашистским значком на лацкане пиджака. Он снял с лысой головы шляпу и стал обмахивать
ею, как веером, свое взмокшее от жары лицо. Часовой, заглянув в удостоверение и
франтовато козырнув, пропустил его в помещение. Через мгновение толстяк вкатился в
кабинет, стрельнул круглыми маленькими глазками на портрет Гитлера, выбросил руку
вперед...
- Хайльхитла!- отозвался Мерин, махнув своей длинной, как весло, рукой.
- Фишер!- отрекомендовался толстяк.- Представитель научно-исследовательского
медицинского учреждения доктора Баршке.
Они пожали друг другу руки, после чего хозяин предложил толстяку стул и
поинтересовался целью его визита.
Дверь была уже вымыта, но я продолжал старательно протирать ее чистой тряпкой. Из
дальнейшего разговора я понял, что толстяк приехал забрать труп. Оказывается, между
фирмой и медицинским заведением Баршке существовал специальный договор, согласно
которому фирма снабжала заведение "сырьем".
- А для чего вам трупы? - поинтересовался лагерфюрер, открывая перед Фишером
свой золотой портсигар.
Гость взял сигарету, закурил и деловито объяснил:
- Анатомируем, делаем скелеты, которые поставляем в анатомические театры и
медицинские учебные заведения. Делаем и еще кое-что... Но это не подлежит разглашению.
Только теперь Фаст заметил мое присутствие и резким окриком выгнал из кабинета. Я
собрал своя тряпки, потихоньку притворил дверь и пошел искать Астматика, чтобы доложить
о выполнении задания.
Глава 5
Ненавистный фон Гоппе возвращался из Берлина. Радио и газеты наперебой сообщали
о величайшей чести, оказанной самим фюрером "скромному герою", "убежденному
национал-социалисту", "подлинному арийцу, отдавшему на алтарь победы трех своих
сыновей". Фюрер собственноручно за "исключительные заслуги перед родиной"
прикрепил к его груди четвертый железный крест. (Три креста получили его погибшие
сыновья.)
На шахте устроили торжественную встречу: гремели фанфары, играл духовой
оркестр, произносились речи. Потом был дан завтрак для узкого круга. Наконец все
успокоилось. Наступили часы зловещего затишья.
Гоппе боялись даже немцы. Угодить этому озверелому старикашке было невозможно.
Он требовал от подчиненных строго придерживаться раз навсегда заведенного порядка.
Инженеров и штейгеров этот деспот ценил не столько за технические знания и
организаторские способности, сколько за вкус к власти, служебное рвение, умение и
готовность тиранить и истязать узников. Когда после прибытия советских военнопленных
шахта резко снизила добычу, Гоппе неистово бесновался. Выстроит, бывало, немецких
горных специалистов и давай их всячески поносить, оскорблять, накладывать штрафы.
Неожиданно появляясь где-нибудь в штреке или лаве, обер-инженер лично обыскивал
советских военнопленных, и горе тому, у кого он находил коробок спичек, зажигалку или
складной нож. С каким упоением он подымал тогда свою палку-молоток и
натренированным ударом сбивал жертву с ног. Постепенно он переставал различать, где
немец, а где пленный, и, случалось, раздавал зуботычины и шахтерам-фольксдойче, и даже
"чистокровным" арийцам, требуя при этом от них "патриотического энтузиазма". Никогда
нельзя было заранее угадать его настроение - оно менялось по нескольку раз в час. То он
бился в истерике, то бешено хохотал, то, громко бранясь, хватался за браунинг.
В первый же день своего возвращения на шахту Гоппе провел совещание с инженерной
верхушкой, потом устроил собрание фашистской организации, после него - совещание с
начальниками участков. Во второй половине дня он обошел основные участки шахты, троих
узников отправил в карцер, двоих жестоко избил "за лень". Он появлялся в шахте и во
вторую, и в третью смену, удивив этим даже такого тупоголового служаку, как Нагель.
- Майн готт!*- разводил руками штейгер. - Когда же наш обер-инженер спит? Хотя
бы сюда не заглянул, а то - чего греха таить - работаем без огонька!
* Боже мой! (нем.)
Оставшись вдвоем со Стасиком, я открылся ему в своих опасениях: не упустили ли мы
подходящий момент для побега? Ведь после возвращения фон Гоппе на контрольнопропускном
пункте куда строже будут обыскивать и проверять аусвайсы.
Стасик успокаивал меня.
- Наберись терпения и жди...
Легко сказать! Только с утра мы узнали, что в лагерь нагрянула целая свора гестаповцев
и криминалистов. Они фотографировали заключенных в профиль и анфас, брали отпечатки
пальцев. Для нас эта процедура не была новинкой. В лагерях и тюрьмах меня
фотографировали не менее пяти раз и столько же брали отпечатки пальцев. И хотя под
каждой новой фотографией появлялась и новая вымышленная фамилия, я опасался, что
гестаповцам вдруг вздумается их сверить. Даже повторный побег расценивался гестапо как
тяжкое преступление, а у меня их уже шесть!
На следующий день Стасик успокаивал меня как мог.
- Ты же знаешь,- сказал он,- троих узников вчера забрали как беглецоврецидивистов.
Тебя не трогают, значит, волноваться нечего.
Мой друг шепотом сообщил, что все нужное для побега, кроме парика и аусвайса, он
уже достал и спрятал в своем ящике в раздевалке. Завтра добудет все остальное, а там
давай бог ноги!
После смены, как всегда, мы не спеша пошли к стволу и по дороге еще раз обсудили в
деталях наш план.
Стасик поднялся с поляками на-гора, а я остался ждать своей очереди. В зале, куда я
вошел, сидели и лежали десятки советских военнопленных. Большинство из них
занимались изготовлением портсигаров, мундштуков, трубок, перстней. Голод вынудил
людей заняться этим кустарным промыслом, и многие овладели им в совершенстве. Из
куска алюминия, меди, бронзы, пластмассы, слюды или дерева ловкие умельцы делали
красивые вещицы с удивительно тонкой художественной гравировкой. Для плетения
корзинок и сумок использовали проволоку с яркой изоляцией - красной, вишневой,
желтой, синей, зеленой. Она оставалась после взрывов в лаве. Узники создавали
великолепные узоры, похожие на цветные вышивки на тканях.
Вся эта продукция очень нравилась немцам, особенно их женам. Они давали заказы
заключенным через своих мужей-шахтеров. Все это, конечно, делалось втайне от
начальства. Разбазаривание дефицитного материала рассматривалось как вредительство. Но,
несмотря на это, торговля не прекращалась. Немцы за эти красивые вещицы платили хлебом,
маргарином, табаком.
Пленные жили коммуной. Все, кто только мог, добывали "сырье" и передавали его
своим "мастерам". Выручку делили поровну.
Вдруг тишину нарушил предостерегающий возглас: "Хромой!"- но уже было поздно.
Опираясь на свою палку, Гоппе остановился в трех шагах от меня. Его бульдожья
физиономия покрылась розовыми пятнами, в глазах засветились хищные огоньки. Несколько
секунд он молча смотрел на "мастера", потом зловеще прошипел:
- Иди сюда... Лос!
Узник подошел к Хромому. Тот размахнулся, намереваясь ударить свою жертву по
голове, но заключенный перехватил палку и несколько секунд продержал ее в своих руках.
Гоппе яростно рванул палку, как штыком, нанес ею колющий удар прямо в лицо
несчастному. Затем ударил еще и еще. Узник не выдержал, в бессильном бешенстве
бросился на палача. С неожиданным для своего возраста проворством Хромой отскочил
назад, дрожащей рукой выхватил маленький браунинг и разрядил в заключенного всю
обойму.
На выстрелы сбежались немцы, штейгеры, дежурный с повязкой на рукаве и несколько
веркшютцев.
- Обыскать! Всех обыскать! Тут бандиты, саботажники!- верещал Хромой, топая
ногами и брызгая слюной.
В эту ночь я долго не мог заснуть. Перед глазами все время стояла картина жестокой
расправы. А что ждет меня? Ведь завтра решается моя судьба: либо я обрету свободу и смогу
отомстить извергам, либо окажусь на виселице.
Стасик уже поджидал меня на пятом горизонте. Чуть замедлив шаг, мы немного
отстали от Нагеля.
- Владек, - торжественно обратился ко мне друг. - Ты готов?
Я почувствовал, как сжалось и рванулось сердце.
- Значит, после смены. Давай поднажмем и отработаем как следует, чтобы Нагель не
задержал нас ни на одну минуту. На-гора поднимемся с первой группой поляков.
В забое уже все были на месте. Бринтмастер подготавливал взрыв. Заложив шпуры, он
стал разматывать проволоку. Мы взялись помогать крепильщикам: принесли несколько
стоек, подогнали порожняк.
Нагель был недоволен креплением штрека. Да мы и сами видели, что оно никудышное,
особенно на последнем отрезке, который прошли перед нами две предыдущие смены...
Мы приступили к работе. После мощного взрыва угля было достаточно, и мы дружно
взялись накидывать его в вагонетки. Работали сосредоточенно, молча.
Внезапно позади раздался оглушительный треск и грохот... Мы трое, как по команде,
обернулись и увидели ужасную картину: метрах в двадцати от нас обрушилась
огромнейшая глыба породы и завалила выход из забоя. Мы очутились в каменной западне.
- О, майн готт, майн готт! - закричал Нагель, обеими руками схватившись за голову.
От его крика у меня по коже забегали мурашки. Да и у Стасика сдали нервы. Он
подбежал к штейгеру, и закричал:
- Заткнись, идиот, а не то, клянусь маткой боской, я проломлю тебе череп! Куда ты
раньше смотрел?
- О, пан Езус, святая Мария? Разве ж я виноват?- заскулил Нагель. В это мгновение
он совсем позабыл о своем расовом превосходстве и перешел на польский язык, что было
для меня совершенной неожиданностью. Польская речь Нагеля поразила и Стасика. Он
как-то сразу успокоился.
Мы подошли к обвалу. Осмотрев его, убедились: своими силами нам отсюда не
выбраться. Не исключено, что порода осела по всему штреку. Для устранения такого
обвала нужны недели.
Наш забой напоминал собой пещеру шириной в десять метров и метров в двадцать
длиной, при высоте свода в три метра. Он мог обеспечить нас воздухом на сутки, не
больше.
Нами овладело гнетущее чувство обреченности. Нагель впал в полное отчаяние и все
время, точно молитву, растерянно бормотал:
- Нас откопают... нас откопают... нас непременно откопают...
- Ничего, Владек,- обнадеживал меня Стасик.- Не вешай носа! Наше счастье, что с
нами фашист. Его не бросят.
Время, казалось, остановилось. Минуты тянулись как сама вечность. В голове у меня
царил какой-то хаос.
Нагель сел на отвал породы, тупо посмотрел вокруг и вдруг стал всхлипывать, как
дитя. Он расклеился окончательно.
- Простите меня, ребята!- сказал он сквозь слезы. - Я был к вам несправедлив.
И странное дело - мне стало жаль ненавистного до этого штейгера. Очевидно, точно
такое же чувство появилось и у Стасика. Он взволнованно шагал по забою, потом
остановился и сказал:
- Вместо того чтобы киснуть, шлях бы его трафил, давайте лучше пообедаем. Все
равно двум смертям не бывать, чего уж...
С этими словами Стасик взял свою сумку и, подсев ко мне, выложил все продукты.
Потом обратился к штейгеру:
- Подсаживайся, Нагель, пообедаем, небось на голодный желудок помирать
тяжеловато.
Штейгер сразу как-то встрепенулся, выложил из своего портфеля все, что там было, и
сказал:
- Ешьте, ребята, вы молодые...
- А ты разве старик,- усмехнулся Стасик.- Сколько тебе лет?
- Сорок два.
- Какая же это старость? Жена, дети у тебя есть?
Лицо Нагеля прояснилось, взгляд стал ласковым, даже нежным.
- У меня молодая, очень красивая жена. Я ее так люблю...- Голос его дрогнул.- А
дочка... ей пять лет... кудрявенькая такая...- И он снова начал всхлипывать.
Стасик был уже не рад, что затеял этот разговор.
- Ну хватит, будет уж! Все обойдется.
После обеда Стасик, как только мог, подбадривал меня и Нагеля тем, что спасательные
работы уже ведутся. Я охотно верил ему, и наше положение уже не казалось столь
безнадежным. Даже Нагель немного повеселел. Он предложил нам поспать, а сам вызвался
дежурить.
Проснулся я весь в поту. Раскалывалась от боли голова, зверски хотелось пить. В
потемках едва мерцала одна карбидная лампа, словно свеча над покойником. Рядом сидел
Стасик, а Нагель нервно вышагивал по забою. Его долговязая фигура сновала взад-вперед,
как привидение. Под ногами трещал уголь, и этот треск лишь усиливал мертвую тишину и
гнетущее чувство безысходности.
- Как-то странно держит себя Нагель, - шепнул мне Стасик. Он помолчал, потом
окликнул штейгера: - Нагель, пить хочешь? Иди-ка сюда, выпей немного чаю.
- Пить?- удивленно переспросил Нагель и ни с того ни с сего расхохотался.
- Иди сюда, - повторил Стасик, - доедим, что осталось, выпьем чай и ляжем спать.
Нужно беречь силы.
Штейгер послушно сел. Мы доели все до последней крошки и допили чай. Стасик,
попросив меня подежурить, заснул.
Я сидел и не сводил глаз с Нагеля, а он все ходил и ходил по забою. Несколько раз я
пробовал заговорить с ним, но штейгер не обращал на меня никакого внимания. Так
продолжалось часа два. Мне стало не по себе, и я разбудил Стасика.
- Ничего не слышно? - спросил он.- А Нагель все шагает?
- Шагает,- сказал я.
- Гм...- обеспокоенно хмыкнул Стасик.- Нагель, который час?
Тот ничего не ответил.
- Ну и черт с ним. Ох, голова будто свинцом налита, и пить хочется...- впервые за
это время пожаловался Стасик.
Через несколько часов мы будем отравлены углекислотой, ведь с каждой минутой
кислорода становилось все меньше и меньше. По всему телу разливалась слабость, мною
овладело тупое безразличие ко всему, и я заснул.
Разбудил меня какой-то крик, непонятная возня в забое.
- Владек, помоги!- услышал я голос своего друга.- Я тут, я держу Нагеля, он
тронулся! Возьми в кармане моей куртки зажигалку и присвети. Только быстро.
Словно в бреду, я поднялся на ноги, вслепую кинулся на голос Стасика.
Вдвоем мы одолели Нагеля, связали ему поясами руки и ноги. Он орал не своим
голосом, извивался, как спрут, бился головой об уголь, и мы с трудом кое-как его.
утихомирили.
При свете зажигалки я увидел исцарапанное, окровавленное лицо Стася.
- Пока горит зажигалка,- хрипло произнес Стась,- поищи проволоку, а то ремень
может не выдержать.
Мы скрутили руки сумасшедшего и привязали его к стойке. Нагель судорожно
дергался, неистово кричал или дико хохотал. Жутко было слышать этот хохот безумного
штейгера.
Зажигалка погасла, и все вокруг погрузилось в непроглядную тьму. Наконец
успокоился и Нагель. Мы уже потеряли всякую надежду. Несколько раз я терял сознание,
бредил.
В ту минуту, когда я пришел в себя, мой слух уловил какое-то слабое постукивание.
Как видно, его услышал и Стасик, потому что на несколько секунд затаил дыхание и
напряженно прислушивался. Постукивание стало отчетливее.
- Слышишь? - прошептал Стасик, словно боясь спугнуть эти глухие и призрачные
звуки.
- Слышу! Слышу!- радостно произнес я и зарыдал, прильнув к груди своего
товарища.
И хотя мы задыхались от недостатка кислорода, настроение наше заметно улучшилось.
Мы сидели обнявшись и плакали. Сколько времени это продолжалось - не знаю, но вот
отчетливо послышалось скрежетание бура, вгрызавшегося в породу. Стасик вынул
зажигалку и без конца щелкал ею. Наконец появился слабый огонек. Осторожно, чтобы не
погасить его, Стасик встал и, с трудом переставляя ноги, подошел к завалу. Через секунду
послышался его радостный голос:
- Владек, сюда! Мы спасены!
Из последних сил я пополз к нему. То, что я увидел, заставило радостно дрогнуть
сердце. Из отверстия в породе торчал конец тонкой металлической трубки. Припав к ней,
Стасик жадно вдыхал. Это наши спасатели пробуравили в каменной глыбе отверстие,
вставили в него длинную трубку и пустили по ней из баллона кислород. Мы по очереди
втягивали в легкие прохладные живительные струи. Потом подтащили к завалу уже
бесчувственного Нагеля и положили лицом к отверстию трубки. Через некоторое время он
очнулся и начал что-то бормотать.
Кислород поступал беспрерывно. Мы могли свободно дышать.
Ползая на четвереньках, мы нащупали кайло и, вернувшись к завалу, стали осторожно
стучать по трубке. В ответ услышали точно такие же постукивания.
И наконец настала столь желанная, столь незабвенная минута. Откололся кусок
породы, и в образовавшееся отверстие брызнул электрический свет.
- Живы?
Мы оттащили Нагеля в глубину забоя.
- Давай развяжем его, а то еще обвинят нас в насилии над немцем, - сказал Стасик.
Высвободившись от пут, Нагель стал на четвереньки, потом поднялся на ноги и,
словно пьяный - его качало из стороны в сторону, - начал ходить по забою, натыкаясь
на стойки и вагонетки. Вдруг он снова захохотал, но мы уже не обращали на него никакого
внимания. Вскоре через довольно просторное отверстие пролез человек в каске. Он
подбежал к нам с санитарной сумкой и кислородной маской в руках и спросил:
- Раненые есть? Кто нуждается в медицинской помощи?
- Да вот Нагель... наш штейгер, - ответил Стасик.
Санитар подбежал к Нагелю и, увидя его окровавленное лицо, стал доставать из сумки
бинт и вату.
- Хайльхитла! Хайльхитла!- дико заорал Нагель, а потом взорвался хохотом и
бранью. Сильным ударом сбил с ног санитара. Немцы, которые пролезли в отверстие вслед
за санитаром, бросились к потерявшему рассудок штейгеру, а он крушил своими
кулачищами всех подряд. Спасатели, не ожидая такой встречи, сперва растерялись, но
потом свалили сумасшедшего и, уложив на носилки, унесли.
- Давно с ним такое?- спросил санитар, вытирая разбитый нос.
- Недавно, - ответил Стасик.
- Как же вы с ним...
- Держали в объятиях, - усмехнулся Стасик.
Санитар с уважением посмотрел на мощную фигуру поляка.
Нас напоили чаем и спросили, сможем ли мы дойти сами.
Мы пролезли через только что сделанное отверстие, догнали санитаров, несших носилки
с Нагелем, и, поддерживая друг друга, побрели к стволу. За нами шла команда спасателей.
Не знаю, сколько часов они работали, но усталость валила их с ног. Это были простые
немецкие шахтеры, и их сочувственное, человеческое отношение глубоко тронуло нас. Они
же сказали нам, что в заваленном забое мы просидели сорок шесть часов.
И вот подъемная клеть мчит нас наверх. Возле эстакады надшахтного строения стоят две
машины "скорой помощи", а рядом с врачами в белых халатах два веркшютца, вооруженные
карабинами и дубинками. Они ожидали нас. Шуцманы явились за мной (причем двое - за
одним узником) независимо от того, придется ли им конвоировать живого или мертвого.
К носилкам с Нагелем подбежала необычайно красивая молодая женщина, с которой
была маленькая девочка. Женщина упала на колени, прижалась к груди связанного мужа и
зарыдала. Девочка испуганно смотрела на эту сцену, не узнавая отца,- ведь он был весь
черный от угольной пыли, и она никогда не видела его таким. Она горько заплакала. Каково
же было мое изумление! В этой рыдающей женщине и ее дочери я узнал тех, что
прогуливались в скверике, когда нас вели из тюрьмы в шахту...
Носилки с Нагелем поставили в санитарную машину, она умчалась в городскую
больницу. Нас со Стасиком шуцманы повезли в душевую.
После душевой нас отправили в медпункт. Врач на скорую руку осмотрел обоих, дал
выпить какие-то порошки и сказал:
- Все в порядке. Телесных повреждений нет. Сутки отдыха, в воскресенье на работу.
Стоял погожий теплый день. Ослепительно светило солнце. Воздух, напоенный
ласковым солнечным теплом и ароматом зелени, пьянил. Весело чирикали воробьи в
густых кронах деревьев. После всего пережитого в заваленном забое на глубине шестисот
метров под землей прекрасным и необычайным показался мне этот мир, мир солнца, тепла,
зелени...
Возле раздевалки мы встретили большую группу английских военнопленных, которых
только что привезли сюда на вторую смену. Увидя нас, англичане оживленно заговорили,
приветливо закивали. Кто-то им сказал, что мы и есть те шахтеры, которых почти двое
суток откапывали и уже считали погибшими. Нас окружили, приветливо улыбаясь,
жестикулировали, что-то говорили, а потом надавали мне и Стасику сигарет, плиточного
шоколада, пакетиков с галетами и бутербродами.
- Мне не нужно,- пробовал отказаться Стасик.- Ему - дело другое... Он русский,
заключенный...
Но его не слушали. Англичане успокоились только тогда, ког
...Закладка в соц.сетях
