Жанр: Электронное издание
Bersen05
...жую рыбу. Происходило это всегда в первый четверг после полнолуния. Пожалуй,
Марина этого и не заметила бы, но бабушка сама сказала. Она вообще все рассказывала
ей, ничего не скрывала. Потому Марина и не понимала, что же так пугает людей...
Бабушка потрошила рыбу, потом обмакивала палец в рыбью кровь и чертила на
подкладке принесенной одежды три креста, что-то при этом приговаривая. Потом брала
свежевыпеченный хлеб и, разрезав буханку пополам, вкладывала рыбьи потроха в одну
половинку, вместо мякиша, перевязывала все это крест-накрест шерстяной ниткой и шла
за поселок, к реке.
Марина шла за нею с замирающим сердцем. Она заранее представляла, как бабушка
встанет на мостик над неширокой речкой и громко произнесет: "Хмель и вино, отступись
от раба Божьего. Выйди на чистую воду, на быструю реку, на буйный ветер. Речная гладь,
ржаная плоть, рыбья кровь. Избавьте раба Божьего от хмельной напасти. Во имя Отца и
Сына и Святого духа. Аминь". С этими словами она бросала хлеб в воду и долго следила,
как уносят его речные струи - а потом уходила, не оглядываясь.
- Бабушка, а почему ты женам их не говоришь, что надо сделать? - спросила как-то
Марина. - Ты бы им показала, а они бы потом сами. Все ведь пьют, это всем надо!
- Ну, Мариночка, да разве это каждый сможет? - улыбнулась тогда бабушка. - Силу
особую надо иметь, чтобы смочь так-то! Да и нельзя, чтоб сторонние люди видели...
- А я? - тут же спросила Марина. - А мне же ты разрешаешь смотреть?
- Ты не сторонняя, - покачала головой бабушка. - Ты внучка моя, кровь моя, тебя Бог
наделил... Того и в матери твоей не было, что в тебе есть, как же мне тебе глядеть не
разрешать?
Впрочем, глядеть приходилось потихоньку, чтобы не огорчать отца. У того просто
лицо темнело, когда Марина пыталась ему рассказывать о бабушкиных уменьях.
- Почему ты недоволен, папа? - удивлялась она. - Бабушка ничего плохого никому не
делает, и ты ведь тоже часто так необычно лечишь, по-китайски... И сам мне показывал,
как по пульсу болезнь определять!
- Это совсем другое дело, Марина, - объяснял отец. - Я лечу так, как лечит врач, даже
если кому-то это и кажется необычным. И определять болезнь по пульсу для китайцев,
например, так же естественно, как для европейцев - по анализу крови.
- Ты не любишь бабушку? - не отставала Марина.
- Дело не в моих чувствах к ней, - возражал отец. - Мне не за что её не любить, я
ничего плохого от неё не видел. Но я не хочу, чтобы ты перенимала от неё все это... Это
не принесет тебе счастья, Марина! Только взбудоражит тебя, помешает тому, что
действительно дано тебе Богом.
- А что мне действительно дано? - тут же спрашивала Марина.
Отец ничего не отвечал, опускал глаза. И только однажды, словно в ответ на этот
вопрос, вдруг сказал:
- Ты так похожа на свою мать, девочка моя дорогая... Нет, не внешне. Лицом, может
быть, ты больше как раз на бабушку похожа - какою она, наверное, в юности была. Но
всем обликом ты так похожа на маму! В тебе есть то, что было в ней, что так трудно
назвать, ради чего жизни не жаль...
Непонятное, неназываемое сопровождало Марину с рождения, и она привыкла к тому,
что оно есть во всем - и в этих отцовских словах.
С самого детства жизнь её делилась на отцовскую и бабушкину части - хотя, пожалуй,
неравные: все-таки отцу принадлежало больше. И жила она в доме отца - просторном,
исполненном такого удивительного среди деревенского быта изящества. В этом доме
было множество книг, привезенных отцом из-за границы, и были прелестные китайские
безделушки, и даже картины. И распорядок дня был установлен такой, к какому Леонид
Андреевич привык с детства - размеренный, неторопливый, сберегающий силы для
работы, чтения и размышлений.
А в бабушкином доме все было по-другому, и Марина часто ловила себя на том, что не
смогла бы здесь жить - под приземистым потолком, среди простых и грубых вещей. То
есть смогла бы, конечно, если бы пришлось - не так уж она была привередлива. Но чего-то
не хватало ей здесь, что-то казалось чужим...
Однажды Марине стало невыносимо стыдно, когда бабушка заметила, как она, сев за
стол, вытирает с деревянной ложки остатки какой-то еды.
- Ох, дворянская, голубая кровь! - покачала головой бабушка, заметив торопливый
внучкин жест.
- Да я же просто так! - Марина покраснела до слез. - Здесь прилипло что-то, я и...
- Чего закраснелась? - оборвала её бабушка. - В отца пошла, и слава Богу. Его ль тебе
стесняться!
- А мама - она не такая была? - осторожно спросила Марина. - Она же не голубая была
кровь?
- Машенька моя ото всех другая была, - тихо сказала бабушка, и легкая тень прошла по
её всегда невозмутимому лицу. - Ни дворянская, ни крестьянская... Таким, как она, на
небесах только и жить - вот и прибрал Господь.
Фонарь раскачивался за окном, бросая отблески света в прислоненное к стене зеркало.
Воспоминания сменяли друг друга, не давали уснуть. Марина встала, подошла к столу и
привычно вгляделась в темную зеркальную глубину.
Это было вскоре после неожиданной гибели отца, когда Марина едва находила в себе
силы справляться с тоской и отчаянием. Каникулы уже кончились, но школа была закрыта
из-за морозов, и идти никуда было не надо. Марине не хотелось вставать по утрам, она
силой заставляла себя делать то, что привыкла делать при отце: умываться ледяной водой,
пить свежесваренный кофе, читать не меньше двух часов на одном из языков, которым он
её учил, потом просто читать, по-русски...
Потом она одевалась и шла к бабушке, не в силах оставаться в пустом доме.
У отца никогда не было особой душевной близости с бабушкой, хотя Марине казалось,
что они отлично понимают друг друга. Но после его смерти и бабушка сильно сдала, както
мгновенно состарилась, и Марина все чаще ловила на себе её горестный взгляд.
Они сидели вдвоем в полутемном бабушкином доме и молчали. Холод на улице стоял
такой, что у Марины смерзлись ресницы, пока она дошла сюда.
- Крещенские морозы, - сказала бабушка, словно успокаивая её. - На крещенье мороз да
гаданье, так оно и должно быть.
- Гаданье? - Марина подняла глаза. - А ты гадала когда-нибудь на крещенье, бабушка?
- Себе не гадала, - покачала головой та. - А другим - отчего же нет? Другим помогала.
- Почему же я никогда с тобой не гадала? - удивилась Марина. - Ты на чем гадала, на
картах?
Ей было шестнадцать лет, но она уже знала все бабушкины заговоры, все её травяные
секреты. А вот про гаданье - не знала, даже как-то не думала.
- Нет, на картах не умею, - ответила бабушка. - Да и не верю я в них... Хочешь - в
зеркало глянь, может, суженого разглядишь.
Марина так мало думала в то время о суженом, что пропустила бабушкины слова мимо
ушей. Но погадать в крещенский вечер ей хотелось, и она кивнула.
Бабушка тут же сняла со стены зеркало, поставила его на стол, а ещё одно, маленькое,
установила напротив. Потом достала из сундука две необоженные свечи, вставила их в
подсвечники и зажгла по бокам зеркала. В полумраке задрожали в глубине амальгамы
золотистые огоньки.
- Вот тебе и все, Маринушка, - сказала бабушка. - Садись теперь, гляди, жди, не
покажется ли суженый.
- А покажется он? - недоверчиво спросила Марина.
- А как же! - убежденно сказала бабушка. - Покажется, никуда не денется. Ты смотри
только повнимательнее. Кого увидишь - тот и твой.
Огоньки множились в темной глубине, их трепет становился все живее и, казалось, все
ближе. И только Марина подумала, что ей долго придется вглядываться, чтобы
рассмотреть что-нибудь, кроме этого мерцания, - как вдруг в зеркальном провале
проступили ясные очертания...
Она ожидала увидеть человеческую фигуру или хотя бы лицо - но увидела только глаза.
И увидела так отчетливо, что даже цвет их смогла разглядеть. Глаза были светло-серые, с
ясными лучиками, расходящимися из центра. Взгляд их казался слегка рассеянным, но
манил её так неодолимо, так любовно, что она готова была шагнуть им навстречу, если бы
это было возможно...
Глаза посмотрели на неё ещё немного - и исчезли, снова утонули в трепете свечей, в
зеркальной глубине, из которой появились. Марина ещё посидела, ожидая, не появятся ли
они опять, но зеркало оставалось пустым и холодным.
Она ничуть не испугалась, увидев эти глаза так ясно, и даже серые лучики. Ее вообще
не пугало то, что пугало многих. А все, что произошло в этот вечер, было так естественно
и просто: она увидела того, кто был ей сужен, и запомнила навсегда.
- Что, увидала? - спросила бабушка, входя. - Кого видела-то?
- Видела, - кивнула Марина. - Глаза его видела...
Она не вскрикнула, не ахнула. Ее сдержанность - бабушкина ли, отцовская ли? - не
позволяли ей бурно выражать свои чувства. Но душа её была взбудоражена крещенским
видением. Она понимала, что в жизни её произошло что-то важное, что невозможно
забыть...
- Ну и хорошо, - кивнула бабушка, приглядевшись к ней. - Видела, не напугалась -
значит, хороший человек. Будешь ты счастливая, Маринушка, не пропусти только.
Марина не поняла, что имела в виду бабушка, говоря "не пропусти": суженого из
глубины зеркала или что-то иное? Тогда она поразилась только неожиданной печальной
нежности её тона...
И лишь потом, впервые всмотревшись в Женины глаза на перекрестке липовых аллей,
Марина со всей ясностью вспомнила и тот крещенский вечер, и свое виденье, и
бабушкины слова.
Это было неожиданное воспоминание: Марина с удивлением поняла, что давно уже не
думала о Жене. Пожалуй, после того сна, когда она увидела его сидящим рядом с какимито
каменными ребрами.
Может быть, любовь к нему не была утрачена, но она как-то отдалилась, напоминая то
самое крещенское видение: ясное, отчетливое, но далекое от реальности.
Глава 11
Собственная жизнь стала угнетать Марину. Единственное, что было ей небезразлично,
- появление Алексея. Но его-то и не было уже две недели, и Марина чувствовала себя
усталой от постоянного ожидания.
Она не понимала, почему он не звонит и не появляется, и чувство собственной вины не
давало ей покоя. Но в чем она была виновата перед ним?
А главное, жизнь без него распадалась на множество разрозненных кусочков, которые
невозможно было собрать.
Зачем она просыпается, зачем смотрит в окно или бесцельно бродит по городу? Даже
привычные с детства молитвы, в которые она всегда вкладывала искреннее чувство, вдруг
стали ей казаться бессмысленными.
"Невозможно больше жить в этой изматывающей праздности, - поняла Марина. - Я
никогда так не жила, что же удивляться, если все стало для меня невыносимым?"
Это она тоже знала с детства: как много значат ежедневные обязанности, как ободряет
труд и как меняется настроение даже из-за тщательно выглаженного платья.
"У меня были какие-то планы, - говорила она себе. - Я хотела быть врачом, я с детства
этого хотела, и я знаю, что папа этого хотел... И что же? Что я сделала для этого? Ну
хорошо, сначала осталась одна, пришлось уехать, не успела подготовиться. Но теперь-то?
Чем я занята теперь, что мне мешает?"
Марина понимала, что в этом году, конечно, никуда уже не поступит: начинался июнь,
до экзаменов оставалось всего два месяца. Но ведь будет следующий год, и надо же когдато
начинать то, к чему давно примериваешься, все никак не подступаясь?
Она давно уже пересмотрела обширную шеметовскую библиотеку, и книги из неё
читала каждый день, скрашивая ими одиночество. Но книг по медицине там не было, это
она знала точно, поэтому нашла в старом справочнике адрес магазина "Медицинская
книга" и собиралась поехать туда.
Это уже было началом какой-то работы, и, проснувшись в тот день, когда предполагала
отправиться за учебниками, Марина почувствовала себя бодрее и веселее.
Но какое-то неясное сожаление все-таки не уходило, и вскоре она поняла: ей просто
хотелось рассказать Алексею о своем решении, увидеть, как он улыбнется ободряюще, как
просияет его лицо...
И он позвонил - тем же вечером, как будто услышал! Марина так обрадовалась его
звонку, что даже не сразу уловила нерадостные интонации в его голосе. И только после
второй его фразы встревожилась.
- У тебя какие-то неприятности, Алеша? - спросила она.
- Нет, ничего особенного. Но я много работал последнее время - вернее, много
занимался не тем, чем хотел бы заниматься. Мы не можем сегодня увидеться с тобой?
- Можем, - сказала Марина. - Я и хотела увидеться с тобой...
- Правда? - прозвучало в трубке, и Марине показалось, что мгновенная радость
пробивается через обычную сдержанность его тона. - А где ты хочешь провести вечер?
- Не знаю, - удивленно сказала Марина. - Я думала, у тебя какие-то планы.
И тут же она с удивлением поняла: да ведь ни разу за все это время он не предложил ей
выполнить условия их "делового соглашения" - куда-нибудь сопровождать его, где-нибудь
играть роль его супруги! Но Шеметов не дал ей обдумать эту неожиданную догадку.
- Я заеду за тобой, хорошо? Часов в девять, - предложил он.
- А что мне надеть? - спросила Марина.
- Да что хочешь. Жаль, дождя так и нет, а то бы я посмотрел наконец на твои новые
галошки!
В голосе его послышалась та самая поддразнивающая насмешка, которую она так
любила, и Марина с облегчением улыбнулась - оттого, что он повеселел.
Но при встрече Алексей все-таки показался ей усталым.
- Твои неприятности на работе - их невозможно избежать? - спросила Марина,
вглядываясь в его осунувшееся лицо, в едва заметные тени под глазами.
- Ну, это долго объяснять, - сказал он, но все-таки объяснил: - Я работаю в такой сфере,
в которой конкурировать приходится в основном с государственной машиной. А это такое
неблагодарное, тяжелое, а часто такое грязное занятие, что иногда хочется все бросить и
послать всех подальше.
- Тогда, может быть, надо так и сделать? - осторожно спросила Марина.
- Ты думаешь? - Шеметов быстро взглянул на нее. - А что я буду делать после этого, в
таком случае?
- Я не знаю... - растерянно сказала она.
- И я не знаю. Да ну, Марина, это у меня минутная слабость, не больше. Да никто о ней
ведь и не знает. Ты расскажи мне лучше, как ты жила это время, что делала?
Она даже не ожидала, что Шеметов так обрадуется, узнав о цели её поездки в
"Медкнигу".
- Ты правда думаешь, что мне это удастся? - спросила она.
- Ну конечно! - воскликнул Шеметов с такой горячностью, которой ей никогда прежде
не приходилось в нем замечать. - Кому же, если не тебе! И я тоже думал, что тебе скучно
должно быть целыми днями дома, в одиночестве.
Разговор этот происходил уже в машине. Они сидели рядом на заднем сидении,
Алексей смотрел прямо ей в глаза, и Марина видела, что он любуется ею.
- Нет, не в этом дело, - покачала она головой. - Я не от скуки, Алеша, это совсем
другое. Но только я не могу пока объяснить... Может быть, мне надо почувствовать хоть
какую-то устойчивость в жизни?
- А ты думаешь, мне надо что-то объяснять? - улыбнулся он. - Ничего не надо, я рад за
тебя и сделаю все, чтобы тебе помочь. Знаешь, я ведь так боялся все время, что ты уедешь,
- вдруг сказал он.
Марина открыла рот, чтобы высказать что-то удивленное, но Алексей не дал ей
говорить: быстро поднес её руку к губам и поцеловал.
Голова его склонилась к её руке, и она не видела его глаз. Это был мимолетный
поцелуй - такой же, каким он всегда прощался с нею у двери дома. Но сейчас они ведь не
прощались, поэтому Марина почувствовала легкое смущение, когда он поднял на неё
глаза.
- А куда мы едем? - спросила она, отводя взгляд.
Алексей помолчал, потом отпустил её руку.
- Я как-то не подумал, - сказал он. - Тебе ведь может и не нравиться казино.
- Казино? - удивилась Марина. - Я никогда там не была, я не знаю.
- Тогда посмотрим? - предложил он. - А я, знаешь, привык: азарт заставляет
собраться... Особенно когда устану, вот как сейчас. Это клубное казино, посторонних там
не бывает, скандалов тоже. Пойдем?
Ему невозможно было отказать, когда он произносил что-нибудь вот так,
вопросительно, и неожиданная робость мелькала в его глазах, на мгновение меняя
выражение лица и твердую линию губ.
- Пойдем, - кивнула Марина.
Казино "Зигзаг удачи" находилось на Ленинском проспекте, рядом с рестораном со
смешным названием "Пивнушка". Они вошли в небольшой, отделанный черным
мрамором вестибюль, и Марине показалось, что охранник у входа окинул придирчивым
взглядом её наряд. Впрочем, он тут же узнал Шеметова и кивнул, пропуская их к двери,
из-за которой доносилась музыка и сдержанный гул.
Марина на ходу взглянула на себя в овальное зеркало в блестящей металлической раме,
которое занимало полстены прямо напротив входа. Она ещё в Президент-отеле заметила,
что в таких местах ей становится небезразлично, как она выглядит, и что это
небезразличие связано только с Шеметовым. Она даже не понимала, почему это
происходит, ведь она слышала от него только похвалы своей внешности, хотя и
иронические. Может быть, ей просто хотелось ловить на себе его взгляд?..
В этот вечер она решилась надеть платье, которое купила, готовясь к "жизни в
социуме". Именно решилась, потому что в этом платье розовый цвет соседствовал с
зеленым, и такое сочетание немного смутило Марину, когда дома она примеряла этот
наряд, купленный по совету продавщицы. Она даже вспомнила, что в пьесе Чехова
именно розовое с зеленым платье было описано как символ пошлости.
Но сейчас, глядя на себя в блестящее холодным металлом зеркало, Марина с
удовольствием заметила, что странное сочетание цветов идет к её волосам и глазам. Она
отвела упавшую на глаза прядь и пошла вслед за Алексеем в зал.
Игорный зал был довольно большой, в нем стояло несколько столов, и за каждым шла
оживленная игра - в карты и в рулетку. Марина заметила, что с Алексеем многие
здороваются, приветственно улыбаются ему.
Но казино не понравилось ей сразу. Даже не само казино не понравилось, а отчетливое
чувство тревоги, которое исходило здесь от Шеметова. Марина поразилась, ощутив эту
тревогу: до сих пор каждая встреча с ним успокаивала ее...
Алексей сел за стол, и Марина вдруг заметила, как азарт мелькнул в его глазах при
одном только взгляде на расчерченный круг.
- Давно видно не было, Алексей Васильич, - сказал сидящий напротив мужчина, глядя,
как Шеметов кладет на стол разноцветные фишки. - Уезжали?
Визави выглядел солидно и даже элегантно, но, едва взглянув на него, Марина сразу
заметила не изящный двубортный костюм и не аккуратную прическу, а то же, и даже
более сильное, выражение азарта, которое было и в глазах Шеметова. И ей почему-то
стало страшно, хотя никто из них не делал ничего опасного.
- Работы было много, - ответил Шеметов. - Знакомьтесь, Юрий Аркадьевич, моя жена
Марина.
- Очень приятно! - оживился тот. - Не знал, что женились, поздравляю. - Впрочем,
оживление его тут же сникло, и он спросил: - Что же теперь, жена-то, пожалуй, всю игру
перебьет, а? Правда, здесь у нас останавливать не принято, - добавил он, в упор глядя на
Марину. - Если уж играет кто, хоть исподнее с себя снимай, а отговаривать нельзя, у нас
за этим следят.
Он говорил "у нас" с таким удовольствием, с каким хорошая хозяйка говорит о родном
доме. Марине вдруг показалось, что она видит какой-то замкнутый круг над аккуратной
головой Юрия Аркадьевича, - круг, сквозь который ничего не может к нему пробиться.
Она тут же взглянула на Шеметова, словно боясь увидеть такой же круг над его
головой. Она всегда видела Алексея как-то иначе, чем остальных, и никакие круги, ауры и
контуры не имели к нему отношения. Но сейчас она чувствовала в нем другое - тяжесть и
мрак, начавшие охватывать его, едва он сел за стол...
- Ты будешь играть? - спросил он.
- Да, - ответила Марина, подумав, что необходимость объяснять ей правила игры
отвлечет его от того мрачного азарта, который так напугал её. - Я хочу играть, только не
умею.
- Это просто, - сказал Шеметов. - Можно ставить фишки на красное, на черное, на чет
и нечет, на любую комбинацию цифр. Чем больше цифр ты выберешь, тем меньше риск
проиграть, но меньше и сумма выигрыша. Понятно?
- Понятно, - кивнула Марина.
Вообще-то она представляла себе, что такое рулетка - по одной старинной книге, в
которой были описаны все азартные игры и даже шулерские приемы. И, спрашивая
Алексея о правилах игры, она хотела только, чтобы он хоть минуту помедлил...
Шеметов подвинул к ней фишки.
- Что ж, тогда делай ставку, - сказал он. - Ты не голодна, Марина? Здесь прямо к столу
могут принести поесть.
Ей невыносимы были мимолетно-извиняющиеся интонации в его голосе, и ей жаль его
становилось - оттого, что он переставал владеть собою...
Марина поставила на нечет, потом на красное, и оба раза выиграла. Потом выбрала
какое-то произвольное сочетание цифр - и выиграла снова. Но ей безразличен был
выигрыш, она даже не посмотрела, какая цифра обозначена на фишках, которые
придвинул к ней с иголочки одетый невозмутимый крупье.
Вдруг где-то под столом раздался мелодичный свист, и молоденькая девушка в яркоалом
вечернем платье, сидевшая неподалеку от Марины, достала из сумочки крошечный
мобильный телефон. Она улыбнулась, отвечая тому, кого услышала в трубке, и голосок её
тоже напоминал милый свист. Да и вся она была миленькая, сияющая, и на лице её не
отражалось ничего, кроме довольства собою, своим красивым платьем, маленьким
телефоном и большой тарелкой с каким-то разноцветным салатом, которая стояла перед
нею на игорном столе.
"А ведь я сюда ему и позвонила - тогда, ночью, - вдруг догадалась Марина. - Как же
давно, Боже мой!.."
Она смотрела только на Алексея, на его руки с синими, чуть набухшими прожилками.
И чувствовала, как все в ней начинает дрожать и биться, когда она смотрит на него, на
сильные его руки, беспомощно лежащие на столе...
"Да что ты? - пыталась она себя успокоить. - О чем тебе волноваться? Ну, проиграет он
сколько-нибудь - разве это потеря? И что плохого, если его увлекает рулетка, если он
может расслабиться за игорным столом?"
Но Марина чувствовала: то, что происходит с Алексеем, можно назвать как угодно,
только не расслаблением и не отдыхом. Она видела, что весь он напряжен, что воля его
подавлена, что он совершенно не владеет собою - и не могла понять: как же это
произошло, почему? И так мгновенно...
Всего час назад, когда они встретились, он выглядел усталым, расстроенным. Потом -
обрадовался, и его радость была связана с нею, с Мариной, и она тоже радовалась, что
может доставить радость ему. И вдруг - эта тоска, этот невыносимый гнет, подобный
тому, что накатил на него однажды вместе с хмелем, но гораздо хуже...
Марина чувствовала неизбывность того, что происходило сейчас с Алексеем: как будто
смертный холод коснулся его лица. И никакие самоувещевания не могли её обмануть.
Состояние, в котором он находился, было подобно смерти...
Кому угодно это могло показаться странным! Ничего подобного невозможно было
прочитать на его выглядевшем сосредоточенным лице. Ему везло, он выигрывал, потом
стал проигрывать - шла обычная игра, не привлекавшая к нему ничьего внимания. Но что
ей было до чьего-то внимания, когда она видела в нем то, чего никто больше не видел!
- Алеша, может быть, нам лучше уйти? - тихо спросила Марина, стараясь, чтобы никто
её не услышал.
Блестящее колесо замедлило вращенье, остановилось, и Алексей, досадливо
поморщившись, повернулся к ней.
- Я не могу, - сказал он со злой растерянностью. - Я не могу уйти сейчас, я должен
остаться. И я совсем не много проиграл, зря ты волнуешься!
- Ты никому ничего не должен, - медленно проговорила Марина. - Я не волнуюсь о
твоих деньгах, но нам лучше уйти, прошу тебя.
- Прекрати! - Голос Шеметова прозвучал так непривычно резко, что Юрий Аркадьевич,
оторвавшись от подсчета фишек, удивленно взглянул на него. - Это тебя совершенно не
касается! Не нравится - так ведь я тебя не держу, уходи!
Куда она могла уйти, видя, как белеют его губы, и чувствуя, как беспомощно пытается
он сопротивляться угаданной ею смертной тоске?
Но и смотреть на этот его поединок с самим собой было невыносимо. Марина встала,
отошла к стойке бара и села на высокий круглый табурет рядом с аквариумом, в котором
медленно и равнодушно плавали разноцветные рыбки.
- Что будете пить? - тут же спросил молодой бармен.
- Ничего, - ответила Марина, не видя его лица, а видя только черную "бабочку" под
гладко выбритым подбородком. - Я просто так посижу, можно?
- Тогда, может быть, кофе? - не отставал бармен. - Что, спонсор в азарт вошел? -
участливо поинтересовался он. - Не переживайте, девушка. Вам-то что? Лишние брюлики
купит потом, чтоб вину свою загладить. Вы, похоже, первый раз у нас? Ну-у, привыкнете!
Это только "играющие" сутки напролет от стола могут не отходить, а их у нас раз-два и
обчелся, - авторитетно заметил он. - Так что цел будет ваш спонсор, станет все о"кей! А
нет, так другого найдете! Или этот сильно хорош?
- Хорош, - машинально кивнула Марина. - Сильно.
Она так и не могла рассмотреть лицо разбитного бармена. Да и всех, кто играл в
небольшом высоком зале за несколькими столами, она видела не яснее, чем рыбок в
аквариуме или подсвеченные струи фонтанов, бьющие по углам.
Она видела только Алексея, не оборачивавшегося к ней. Голова его была склонена,
как-то побежденно склонена, и уверенный разворот плеч тоже был нарушен - как будто
крылья птицы надломились...
И вдруг Марина почувствовала в этом наклоне и надломе такую боль, какой не видела
и не чувствовала никогда! Этого не видел никто, она не понимала, что же с ним
происходит, но выдержать это было невозможно. И это - невидимое, необъяснимое -
стало для неё яснее самой ясной реальности.
"Невозможно больше! - поняла она. - Он же не выдержит больше, невозможно!.."
Она не знала, что делать, она совершенно растерялась. И вдруг - почувствовала, как вся
кровь закипает в ней, и тут же - словно ослепительный луч протягивается между нею и
Алексеем!
Но это не было тем направленным желанием, которое Марина знала в себе и которого
так боялась. Наоборот - ничего не шло от неё к нему, но вся его боль устремилась по
этому лучу в нее, ка
...Закладка в соц.сетях
