Жанр: Электронное издание
Bersen05
...ю. Может быть, хоть что-то он значит в её жизни,
если она говорит с ним об этом?
И тут же Марина сказала, что он похож не её отца - вернее, что она относится к нему
так же, как относилась к отцу, - и тоска сдавила ему горло так, что он едва не задохнулся.
"Ко всему - ещё и это... - думал Шеметов, проводив Марину из Президент-отеля домой
и пешком идя по Малой Бронной к Никитским воротам. - Конечно, дурак бы не догадался!
Оттого и свет этот, и её доверие... Она любила отца, он был её опорой, потом его не стало,
потом появился ты - и что же могло быть другое? И даже то, что так поразило и
обнадежило тебя - когда она почувствовала, что сердце у тебя болит, - даже это не
относится именно к тебе. Просто - ещё одна её необычная способность, и только".
Он остановился, закурил, словно надеясь, что дым освободит сжатое спазмами горло.
"Что ж, и за это надо благодарить судьбу, - подумал он. - За одно то, что она хотя бы не
испытывает к тебе отвращения и рада видеть тебя хотя бы потому, что ты напоминаешь ей
отца. Могло и этого не быть. И потом: а что ты можешь ей предложить такого, чтобы
добиваться её любви? Деньги, житейские удобства? Да что это значит для нее! А кроме...
Даже если бы она вдруг каким-то чудом полюбила тебя - сколько это будет
продолжаться? Сколько времени должно пройти, чтобы неотвратимо сказались годы? Да
ещё дурацкое сердце может все ускорить... И что тогда? Будет она из чувства долга при
тебе сиделкой, кардиологической медсестрой - и ты спокойно с этим согласишься?"
Душевных сил у Шеметова было много, и владеть собою жизнь его научила. Но
сколько можно было сдерживать в себе то, что разрывало душу?
Да ещё на работе начались неприятности. Его "сибирская империя" с самого начала
была бельмом на глазу властей предержащих, и Шеметов знал, что не может расслабиться
ни на минуту: иначе все, что с таким трудом было им создано, мгновенно будет
проглочено той силой, которая властно ломала человеческие судьбы, - силой
государственной машины, готовой все подмять под себя.
Все его обширное сибирское строительство было связано с лесом, и он не мог себе
позволить зависимости от кого бы то ни было в "лесных" делах. Шеметов давно уже
научился сдерживать московское чиновное недовольство. Но его самостоятельный
контракт с американцами на поставку оборудования и, соответственно, на последующую
продажу продукции, - переполнил чашу терпения. Он становился слишком независим, и
этого ему простить не могли.
Ему начало казаться, будто он находится в осажденной крепости: не успевает отбить
атаку с севера - тут же поднимаются приставные лестницы у южной стены; знай успевай
поворачиваться.
Но главное, теперь его постоянно мучил вопрос: а зачем, собственно, он все это
делает? Чего ради он надрывается изо дня в день, не позволяя себе ни отдыха, ни покоя?
Конечно, независимость и свобода, которые обеспечивались его ежедневным усилием,
значили для Шеметова слишком много, чтобы он мог от них отказаться. Но даже
независимость и свобода сами по себе перестали быть для него тем, что дает силы жить.
И сердце у него болело теперь все чаще, и все чаще приходило желание бросить,
плюнуть, забыть...
Конечно, если бы дело было только в осаде его "империи", Шеметов выдержал бы это
спокойно: сопротивление обстоятельствам рождало азарт, он собирал всю свою волю - и
побеждал. Но Маринины неожиданные слова о том, что он ей никто, сказанные из-за
какой-то тряпки...
За годы, прошедшие с тех пор, как из начальника геологической партии беспощадным
к себе усилием Шеметов превратился в одного из самых влиятельных людей в огромном
регионе, - он привык думать, что не боится жизни. Вообще-то он и сейчас не боялся её -
самого сложного и непонятного в ней не боялся; Иветта не зря это заметила. Но
безнадежность любви надломила даже его.
Он радовался встречам с Мариной - тем мгновенным душевным соприкосновениям,
которые происходили при встречах и которые он сразу чувствовал. И тут же вспоминал,
что она его не любит.
Он незаметно наблюдал за нею в театре, радуясь тому, как самозабвенно погружается
она в волны необъяснимого, в которые он сам так любил бросаться. И тут же в памяти
всплывало: он ей никто.
И Алексей начинал понимать, что разлука неотвратима, и ожидал разлуки, как смерти.
Именно в таком состоянии находился он в тот вечер, когда пригласил Марину в
казино. Шеметов любил рулетку - именно потому, что любил все непредсказуемое и
чувствовал подлинность явлений, не зависящих от человеческой воли.
Да он и просто любил именно это клубное казино за раскованность и одновременно
некоторую изысканность здешней атмосферы. Даже за обыкновение заядлых, вообще
отсюда не выходящих "играющих" вроде Юрия Аркадьевича держаться с небрежной
элегантностью, просаживая последние деньги.
Шеметов достаточно хорошо понимал, что все это - только антураж. Но ведь и валяться
пьяным под забором - тоже только антураж. Так почему бы не сделать выбор?
И вот он пришел сюда с Мариной, сел за игорный стол, бросил привычный взгляд на
поблескивающее колесо, ожидая, когда знакомое и почти радостное предчувствие
захолодит в груди.
И вдруг понял: с ним происходит что-то странное, совершенно незнакомое.
Сердце у него побаливало ещё с утра, но это-то как раз было совсем не странно и даже
привычно. Шеметов даже посмеивался про себя, оправдывая свое опасливое нежелание
пускаться в походы по врачам: вот, болит - значит, есть еще, не застыло!
Но сейчас он почувствовал не просто сердечную боль, а что-то совсем другое.
Неизбывная, физически ощутимая тоска разрасталась у него в груди, парализуя его
страхом и неуверенностью. Алексей сначала не понял, откуда она взялась и отчего, - и
слегка растерялся, прислушиваясь к себе и рассеянно ставя фишки на какие-то цифры.
Потом он взглянул на Марину, впервые сидящую здесь рядом с ним, - и мучительная
догадка пронзила его мозг, заставив прищуриться, как от удара.
Он ожидал разлуки, ожидал каждый день - и вдруг понял, что наступит она не когданибудь,
а совсем скоро; может быть, даже сегодня. Да-да, именно сегодня: что ещё могла
означать эта страшная тоска, разраставшаяся в груди? Разлуку и, значит, смерть...
В глазах у него потемнело, крутящееся колесо показалось огненным, и пронзительный
звон в ушах заглушил привычные звуки игорного зала. Кажется, Марина сказала ему чтото
и он что-то ответил, не слыша её и даже не видя её лица. Через минуту он увидел, что
её нет рядом.
"Она ушла, - понял Алексей. - Она ушла совсем, она не вернется больше, это должно
было произойти, потому что она меня не любит. И вот - произошло наконец, и не зря я
предчувствовал смерть".
Сердце даже и не болело - боль разрасталась где-то вокруг сердца, немела левая рука.
И, главное, нарастал невыносимый, гнетущий страх...
И вдруг, в тот момент, когда Шеметов понял, что сейчас потеряет сознание, -
ослепительная, какая-то тянущая вспышка пронзила его! Он вздрогнул, не успев понять,
что с ним происходит, и холодный пот выступил у него на лбу.
Это случилось внезапно, в одно мгновение - и что, собственно, случилось? Этого
Алексей не знал... Но он почувствовал вдруг, что боли нет. Ни в груди нет, ни в руке - боль
исчезла, словно вырванная из него какой-то неведомой силой! И осталась вместо неё -
пустота...
- Что же вы, Алексей Васильевич? - услышал он голос Юрия Аркадьевича. - Делайте
же ставку, все ждут!
- Правда, что же я? - пробормотал он, потирая холодный лоб. - Извините, я должен
идти...
Алексей не помнил, как вышел из казино, как сел в машину и доехал до дома на
Патриарших. Сейчас он чувствовал в себе только гулкую пустоту, но понимал, что в
любой момент она снова может наполниться болью. И, с ужасом вспоминая эту боль,
хотел только одного: пока это не пришло снова, успеть увидеть Марину.
Ее не было дома. Алексей долго звонил, потом достал ключ - он висел на одном брелке
с ключами от его нынешней квартиры - не сразу попал в замочную скважину в темноте...
Квартира была пуста и темна, Марины не было, и ему показалось, что её нет вообще и
не будет больше никогда.
- Домой отвезти, Алексей Васильич? - сочувственно спросил Толя, когда он вышел из
подъезда.
- Нет, Толя, ты поезжай, - ответил Шеметов. - Я потом... Сам...
"Я должен увидеть ее! - билось в висках. - Если теперь разлука, то хотя бы перед
разлукой".
Он вдруг вспомнил, как однажды разговаривали с ребятами у костра во время
очередной летней практики, где-то на Тянь-Шане. Они были тогда молоды, будущее
представлялось им безоблачным, и поэтому они любили рассуждать о всяких мрачных
ситуациях и представлять, как повели бы себя.
- А вот представьте, - восторженно щурясь, говорила Валя Петрицкая. - Нет, вы
представьте: например, завтра конец света. Ну, откуда-нибудь вы точно узнали. Что вы
стали бы делать в последний день? Алеша, ты что стал бы делать?
Валечка доверчиво смотрела на него, хлопая длинными ресницами. Она была уверена,
что он-то уж точно знает, что делать в любой ситуации. Шеметов улыбнулся её
доверчивости и пожал плечами:
- Кто же это может заранее сказать? Ты, наверное, отличницей в школе была, Валька!
Да ведь если узнаешь, что один день тебе остался, - в ту минуту только и поймешь, что
делать.
Сейчас ему казалось, что остался не то что один день - считанные мгновения остались.
И он хотел одного: увидеть Марину.
Он даже не удивился, когда она показалась рядом со старинным павильоном на берегу
пруда. Это не могло быть иначе, иначе было бы слишком жестоко. Но её сдержанный тон,
её непроницаемый взгляд...
Марина исчезла в темноте подъезда, и он остался наедине со своей мучительной
пустотой, со своим предчувствием последнего расставания.
И тут все неудержимое, не смиряющееся с обстоятельствами мгновенно взметнулось в
нем!
"Не может этого быть, не должно этого быть! - подумал Алексей. - Это какая-то
страшная несправедливость! Чем я так уж провинился перед жизнью, чтобы она оторвала
меня от нее, не дав даже последнего свидания?"
Он зачем-то пошел к пруду, но остановился рядом с задумчивым Крыловым и сел на
скамейку, разглядывая забытое каким-то ребенком разноцветное ведерко. Потом
мгновенно поднялся и стремительно пошел назад, к дому.
Он никогда не позволил бы себе открыть дверь своим ключом, зная, что Марина дома
и что с ней все в порядке. Но сейчас и это было все равно. Алексей повернул ключ в замке
и бесшумно вошел в квартиру.
Она открыла глаза сразу, как только он остановился в двух шагах от нее; он даже не
успел вглядеться в её лицо. Да у него и не было сил на то, чтобы вглядеться. Все чувства
смешались в нем, и каждая минута промедления разрывала его изнутри.
Наверное, Марина почувствовала, какой пожар полыхает в нем, как мало он владеет
собою сейчас. Она села на диване, посмотрела на него испуганно, и голос у неё был
взволнованный. И тогда он шагнул к ней, чувствуя разрывающую силу каждого своего
движения. Пустота в его груди заполнялась, переполнялась, и он начал задыхаться от
избытка происходящего.
После разлуки с Дашей - когда это было? сто лет назад! - он привык к повторяющимся
движениям, которыми сопровождалось каждое его соединение с женщиной. Женщины
были разные, а движения - одинаковые, как, впрочем, и чувства.
И вот сейчас, когда с ним происходило что-то совершенно другое, никогда прежде не
происходившее, - Алексей все равно не мог вырваться из плена привычных движений. Он
прижимал к себе Марину, целовал её, зная, что делает ей больно даже поцелуями, - но не
в силах был сдержать себя.
Вот они когда вернулись - торопливые, грубые соития с Наташей, ещё какие-то
встречи, которые были ему не нужны и которые все-таки случались у него снова и снова!
Как он противен был себе сейчас - своей жадной торопливостью, слепой безудержностью,
тем, что не обращал внимания на Маринины беспомощные попытки вырваться из его
объятий...
Все это было напрасно, встреча эта была напрасна. И она должна была скоро
кончиться наконец, вызвав у Марины одно лишь отвращение, которого он только и
заслуживал.
Он почувствовал, что Марина затихла, перестала сопротивляться - наверное, поняв
безнадежность своих попыток справиться с его грубой силой. И вдруг она обняла его так
нежно и доверчиво, что он замер, прислушиваясь к её объятиям. Он уже был в ней в это
мгновение, и все должно было скоро кончиться - но вдруг все переменилось для него.
Алексей не знал, почувствовала ли Марина эту перемену. Но сам он был счастлив в эти
последние несколько мгновений, когда она принадлежала ему совсем иначе: без испуга,
без отвращения, с этой на секунду мелькнувшей лаской... И он весь отдался своему
неожиданному счастью - зная, что оно вот-вот кончится.
Ничего нельзя было ни удержать, ни изменить. Он положил на стол ключи и, не помня
себя, снова наполняясь болью, пошел по лестнице вниз.
Наверное, Толя обладал каким-то особенным чутьем ко всему, что касалось Шеметова.
Все это время он ждал у подъезда, отпустив водителя и сам сидя за рулем. Без него
Алексей не одолел бы нескольких кварталов до Никитских ворот.
Глава 14
Придя домой, Марина развернула свое неожиданное приобретение. И, поставив
подсвечники у зеркала, с удивлением поняла, что смотрит на них с полным равнодушием.
Как будто это были совершенно чужие, никакого отношения к ней не имеющие
предметы! Нет, подсвечники были те самые, бабушкины, она не ошиблась. Вот и
вмятинка на медном пальце, словно след от кольца... Но что же тогда?
"Ведь я считала их утраченными, - думала Марина. - Я не чаяла их когда-нибудь найти,
а они нашлись чудом - что же это со мною?"
Она смотрела на подсвечники и вспоминала, как уезжала из Калевалы - зная, что
больше сюда не вернется. Даже не потому, что ей не хотелось возвращаться туда, где она
была счастлива и где теперь оставалась только пустота.
Ей бы и не дали вернуться. Она была просто лишней для тех людей, что поселились в
отцовском доме. Марине даже казалось, что они и были причиной смерти её отца. Словно
поторопили его освободить помещение...
Леонид Андреевич любил охотиться, поражая Марину этой, казавшейся ей
необъяснимой, страстью.
- Папа, это уму непостижимо! - говорила она, глядя, как он в очередной раз чистит и
смазывает ружье, собираясь на охоту. - Откуда в тебе это желание убивать, эта
безжалостность? Это так не вяжется с тобою...
- Мариночка, милая, - посмеивался отец, - да ты меня каким-то Божьим одуванчиком
считаешь. Ну почему мне не любить охоту, что в этом дурного? "Записки охотника"
написаны по следам этой чудесной страсти, да и другие прекрасные книги. А у нас ведь
охота на лесных озерах прекрасная. Право, странно было бы отказывать себе в таком
удовольствии.
Но Марина все-таки волновалась каждый раз, когда отец отправлялся на свои лесные
озера. Он пытался брать её с собой, даже стрелять научил, но вскоре понял, что дочь с
трудом выдерживает эти походы, принуждает себя к ним, только чтобы его не обидеть.
Марина видеть не могла, как со смертной тяжестью падает в воду застреленная влет
птица. Ее передергивало от звука взводимых курков, от запаха свежей крови и пороха -
хотя вообще-то, с детства привыкнув помогать отцу в больнице, она совершенно не была
брезглива.
И, быстро заметив это, Леонид Андреевич оставил попытки приобщить дочь к своему
увлечению.
Но один он на охоту все же не ходил. Не будучи чрезмерно общительным, доктор
Стенич любил и ценил "охотничье общество" - пожалуй, единственное общество, в
котором он чувствовал себя хорошо.
Состав его не менялся вот уже много лет, и Марина, посмеиваясь, называла охотничью
компанию закрытым клубом для избранных. Избранные или не избранные, но входили в
"клуб" учитель из поселковой школы, ветеринар и коллега отца - врач Петр Иванович из
районной больницы.
К тому, что они появляются в доме - всегда по-особенному взволнованные,
предвкушающие приятное времяпрепровождение, - Марина относилась как к смене
времен года. И только привычно вздыхала, замечая, как загораются отцовские глаза.
Но появление нового человека в привычной компании она почему-то встретила
настороженно. Хотя - что настораживающего было в том, что Петр Иванович пригласил
на охоту молодого врача, только что получившего распределение в районную больницу?
Звали нового врача Виктор Николаевич, впервые он появился в их доме всего на
несколько минут, перед самой охотой. Но, едва увидев его, Марина почувствовала
необъяснимую тревогу.
- А что это за молодой человек с вами ходил? - поинтересовалась она у отца через два
дня, когда, весь обляпанный грязью, веселый, он вернулся с охоты.
- Витя? Врач новый, - ответил отец. - А что, он привлек твое внимание?
- Нет, нисколько, - пожала плечами Марина. - И что же, он у нас в поселке будет
работать?
- Ну почему в поселке? - возразил отец. - У нас здесь просто не предусмотрен второй
врач. Больничка маленькая, ты же знаешь, у нас даже анестезиолог сверх штата. Виктор
будет работать в районной больнице.
С того дня новый врач Витя стал появляться в их доме все чаще, и с каждым его
появлением Маринина тревога росла. Он кого-то напоминал ей, пугающе напоминал, но
кого - она не могла понять.
Несмотря на молодость, Витя начинал лысеть. И даже его едва наметившаяся лысина,
тщательно прикрытая прядями волос, почему-то была Марине неприятна. Но самым
неприятным был взгляд - цепкий, ощупывающий - которым Витя рассматривал книги
отцовской библиотеки, китайские безделушки и старинные гравюры на стенах.
- Вы любите читать? - не выдержала однажды Марина, заметив, как он поглаживает
золотое тиснение на книжном переплете.
- Не то чтобы особенно, - ничуть не смутился он. - Но уж очень книги у вас добротные,
прямо приятно посмотреть.
- Добротные? - удивилась Марина. - Как это книги могут быть добротными?
- Да очень просто, - объяснил Витя. - Старые вещи - они и есть старые вещи.
Подспорье, в случае чего - продать там... Надежно с ними, правда?
- Правда, - кивнула Марина, хотя надежность старых вещей значила для неё совсем
другое.
Витя был женат, но в Калевалу приезжал всегда один. Однажды он со свойственной
ему прямотой объяснил отсутствие жены:
- Опасаюсь, знаете ли, супругу сюда привозить.
- Почему же это? - удивилась Марина.
Было самое начало лета, она сидела с книгой на своей любимой лавочке в саду и
вопросительно смотрела на Витю, вышедшего из дому покурить.
- Да зачем её зря волновать? Мы-то как живем, в каких условиях? Барак, одно слово,
хоть я и дипломированный специалист, и начальство районное мне симпатизирует. А у
вас тут - хоромы!
Марину передернуло от Витиных завистливых интонаций. Но что она могла ответить?
Что для того, чтобы превратить обычный деревенский дом в "хоромы", надо видеть в
книгах и гравюрах не одну добротность? Что их дом - это не только вещи и стены, но
прежде всего образ жизни, которого Вите, с его привычкой громко шмыгать и отрыгивать
за столом, просто не понять?
- Папа, зачем ты его приглашаешь? - наконец спросила она у отца. - Этот ваш Витя - он
не просто неприятный, он опасный человек, неужели ты не чувствуешь?
- Опасный? - удивился Леонид Андреевич. - Неприятный - да, с этим трудно не
согласиться. Но почему же опасный?
- Он завистливый! У него глаза от зависти белеют, ты заметил? - убежденно сказала
Марина. - Не надо ему больше приезжать, папа...
- Хорошо, - тут же согласился отец. - Мне тоже не слишком нравится его общество,
просто я не мог отказать Петру Ивановичу. Но помимо охоты - обещаю тебе, у нас в доме
его не будет.
Отец всегда был тверд в своих решениях, и врач Витя действительно перестал
появляться в их доме - к большому удовольствию Глаши, сердито ворчавшей в его адрес:
- Вот паскудник, так и норовит лапнуть! А сам женатый...
"Охотничий клуб" собирался не слишком часто, поэтому Леонид Андреевич удивился,
когда Марина спросила его однажды:
- Папа, ты не мог бы завтра не ездить на охоту?
- Почему? - Бровь его недоуменно надломилась. - У тебя что-то случилось, Марина?
- Нет, ничего... Мне что-то тоскливо, я сама не понимаю...
- Марина, нельзя же так, - недовольно заметил отец. - У каждого может быть плохое
настроение, но невозможно ведь из-за этого требовать от окружающих, чтобы они меняли
свои планы!
- Нет, я не требую, - слегка смутилась Марина. - Просто я подумала: ну можешь ведь ты
один раз не поехать?
- Видишь ли, - мягко сказал отец, - мне не хотелось бы пропустить завтрашнюю охоту.
Павел Макарович достал лошадь с телегой - значит, на Черное озеро сможем поехать.
Ведь жаль упускать такую возможность, правда?
Лошадь с телегой, действительно, удавалось достать не каждый день, ветеринар Павел
Макарыч расстарался. И, вздохнув, Марина согласилась с отцом.
Она всегда вставала рано утром, чтобы его проводить, и на этот раз тоже поднялась
затемно. Но как ни рано она проснулась, отец уже был одет и допивал кофе, сидя в
гостиной за столом.
- Все, милая, я убегаю! - сказал он, вставая. - Отчего ты бледная такая?
- Спала плохо, - ответила Марина. - Ты надолго, папа?
- Да как обычно, на два дня. У лесника переночуем. Да не волнуйся ты так, Мариша!
Вот вернусь - пора нам с тобой серьезно поговорить. По-моему, ты слишком склонна ко
всяческой мистике, тебе следовало бы меньше значения ей придавать. Но - потом, потом!
Марина видела, что весь он уже там, на своем Черном озере, и о какой-нибудь
дурацкой утке думает больше, чем о ней. Темные глаза Леонида Андреевича радостно
поблескивали над высокими, как у Марины, скулами; уголки твердых губ вздрагивали от
легкой насмешки над впечатлительной своей дочкой.
- Брось, брось, Мариночка! - повторил он, целуя её. - Сон, наверное, видела какойнибудь?
Я бы тебя лучше попросил "Вертера" письменно пересказать к моему
возвращению. Ей-богу, куда больше будет пользы: твой немецкий оставляет желать
лучшего.
Стоя на крыльце, Марина смотрела, как отец идет к колхозной конюшне, где ждал
Павел Макарыч. Он шел по мокрой осенней дороге, а походка у него была такая, словно
ему не приходилось выдергивать из грязи высокие охотничьи сапоги, - легкая была
походка, летящая...
Сердце у Марины вдруг замерло и тут же провалилось в пустоту. Она готова была
побежать за ним прямо по грязи, закричать и заплакать, чтобы он остановился, вернулся.
Но представив, какое недоумение и даже, может быть, раздражение вызовет у отца её
бестолковый крик, Марина вздохнула и, повернувшись, пошла в дом.
Была суббота, в школу идти было не надо, и она провела весь день дома, слоняясь по
комнатам и места себе не находя.
Пересказ "Страданий юного Вертера" она написала быстро. Закрыла тетрадь и тут же
засомневалась в одном артикле, но проверять не стала. День потянулся в прежней
неясной тоске.
Вечером она едва уснула, уняв свою необъяснимую тревогу только тем, что подумала о
завтрашнем возвращении отца и о том, что с утра надо испечь его любимый яблочный
пирог.
Когда среди ночи раздался бешеный стук в двери и в окно, - Марина проснулась
мгновенно, как будто и вовсе не спала.
Все дальнейшее она помнила одновременно и смутно, и так ясно, словно оно было
освещено ослепительным огнем.
Вытаращенные глаза и истошный вой Глаши, трясущиеся руки Павла Макарыча, топот
сапог по чистым половицам...
И - сине-белое отцовское лицо, в котором не было жизни.
Может быть, если бы он был жив и ему можно было помочь, Марина не впала бы в
такой столбняк. Но она сразу поняла, что он мертв, едва его внесли в дом на мокром
брезентовом плаще и отвернули капюшон, закрывавший лицо. Он был мертв - а лицо у
него было спокойное, ясное, несмотря на пятна пороха и крови.
И она остолбенела, глядя на него, не в силах шевельнуться, отвернуться, закричать...
- Мариночка, - слышала она торопливый, словно оправдывающийся голос Павла
Макарыча, - никто ж ни сном ни духом! Если б мы там пьяные были, или что... Леонид
Андреич, он же вовсе не употреблял, и мы - сама знаешь, на охоте ни-ни! - Павел
Макарыч, казалось, торопился рассказать ей о том, как все произошло, чтобы как можно
скорее сбросить с себя груз этой нелегкой обязанности. - Он за уткой, за уткой проклятой!
Выстрелил, понимаешь, да не попал, она возьми и улети, села в камыши. Ну, а он уж в
азарт вошел. Его и Витька, доктор молодой, останавливал: брось, мол, Леонид Андреич,
не все ж тебе должно везти, не во всем же! А он - нет, достану. Ну и влез на камень этот,
чтоб, значит, сверху её углядеть... А курки-то взведены, стрелять же собирался... Как
ружье выпало у него, ума не приложу! Как все равно кто под руку его толкнул...
Прикладом вниз, ну и, понятно, выстрелило - вверх прямо, что ты будешь делать! - Павел
Макарыч сокрушенно покрутил головой, робко вглядываясь в неподвижное Маринино
лицо. - У нас же там два врача было, да и я какой ни на есть... Если б можно было, разве
мы бы!.. В сонную артерию прямо, чего уж тут лечить...
Он замолчал, и Марина уже не понимала: слышала ли она его сбивчивый рассказ или
просто видела все наяву - может быть, ещё прежде, чем это случилось...
Она не знала, почему отца внесли в дом - наверное, просто от общей растерянности.
Его тут же перенесли в больницу, вызвали из райцентра милицию - но этого она уже и
вовсе не видела.
Словно сквозь пелену доносился до неё голос Глаши:
- Нельзя так, Мариночка, ты б поплакала хотя! Легче будет, разве можно!..
Она что-то делала, кого-то видела рядом - бабушку, Глашу, опухшую от слез
анестезиологшу Риту Матвеевну - и не видела никого и ничего. Только отца - но не
лежащим в гробу с этой страшной печатью смертного покоя на лице, а уходящего от неё
легкой, стремительной походкой...
Это потом пришли другие воспоминания - бесчисленные, счастливые, мучительные! А
в день его похорон Марина всем казалась сомнамбулой: послушно шла, куда вели,
молчала, не плакала и, кажется, вообще не понимала, где находится.
Жизнь разверзлась перед нею такой бездной, о которой она и не подозревала.
Бабушка звала пожить у нее, но Марина лучше сама умерла бы, чем согласилась
оставить отцовский дом. Здесь была его душа - н
...Закладка в соц.сетях
