Жанр: Электронное издание
Bersen05
...и, Марина села, потом оперлась рукой о
песок и встала на ноги.
- Тетя Марина, я так испугалась! - Катенька подставляла ей маленькое плечо. - Я
подумала: а вдруг у вас с сердцем плохо стало, а я же ничего не умею...
Парень в клетчатой рубашке поддерживал её под руку. Так, втроем, они свернули с
дорожки и сели на густую траву в тени старых лип.
Тут Марина впервые подняла на него глаза - и сразу поняла, что с ней произошло.
Она с трудом могла смотреть на него. Это было совершенно непонятно - почему, но
сердце у неё снова стремительно забилось, едва она взглянула в его лицо. Только головная
боль немного притупляла неодолимое чувство изумления и восторга, пронзительнее
которого Марина ничего в своей жизни не знала.
Парень смотрел на неё сочувственно и спокойно. Несмотря на биенье сердца, несмотря
на головную боль и растерянность, Марина видела его лицо так ясно, словно воздух
между ними приобрел какую-то особую прозрачность.
У него были большие светло-серые глаза с расходящимися из центра тонкими
лучиками, и даже сейчас, хотя он смотрел прямо на Марину, взгляд у него был
задумчивый и слегка рассеянный. Все остальное было как будто и неважно - только эти
задумчивые глаза с серыми лучиками, которые Марина видела однажды и которые теперь
узнала сразу...
Черты лица у него были правильные и такие же спокойные, как взгляд. Прямой нос,
небольшой рот с чуть припухшей нижней губой, выгоревшие на солнце брови...
- Меня зовут Женя, - сказал он.
- А меня - Марина. Извините, Женя, столько неожиданных хлопот... - начала было она.
- Ну что вы, - тут же остановил её Женя. - Хлопот для меня совершенно никаких, мне
только жаль, что вы ушиблись. У вас, наверное, голова болит? Вы так упали, Марина,
даже издалека можно было испугаться!
- Я и сама не понимаю, что произошло, - смущенно сказала она, морщась от головной
боли и изо всех сил стараясь, чтобы боль ушла.
На самом деле Марина уже понимала, что с ней произошло. Или, по крайней мере,
понимала, что произошло это сразу, как только она увидела Женю в глубине аллеи.
- Вы из московского автобуса? - спросил он. - Тогда, наверное, придется поторопиться:
ваши скоро уезжают.
- Нет, я из Орла. Нас вообще на целый день сюда привезли. Сначала в Спасское, в
музей, а потом на пикник куда-нибудь, - объяснила она.
- Тогда, значит, есть время, - сказал Женя, и Марине показалось, что в голосе его
мелькнула короткая радость - или только показалось? - Я имею в виду, что вы можете
спокойно собраться с силами, - пояснил он.
- Катюша, - спохватилась Марина, - ты почему здесь сидишь? Ну-ка беги за
экскурсоводом! Не хватало еще, чтобы ты из-за меня не дослушала.
- Да ну! - скривилась Катюша. - Я про это Лутовиново сто раз в школе слышала, и мы
здесь с классом были в мае.
- Беги, беги, - не согласилась Марина. - Ты умница, спасибо тебе, но дослушай
экскурсию, я тебя очень прошу.
Волей-неволей Катюше пришлось подчиниться. Она отряхнула платье и выбралась на
аллею. Вскоре её фигурка исчезла среди стройных липовых стволов.
Марина смотрела теперь на Женю неотрывно. Она привыкла к его лицу, как
привыкаешь к солнечному свету, выйдя из темноты. Пожалуй, она смотрела на него даже
слишком пристально - так, что Женя смущенно отвел глаза. Марине было уже лучше, и
головную боль ей удалось приглушить, но ей так нравилось сидеть на прохладной траве
рядом с Женей, что она по-прежнему молчала, как будто не совсем оправившись.
Женя первым нарушил неловкое молчание.
- Может быть, вам воды принести? - спросил он. - Вам бы, конечно, родниковой сейчас
хорошо, но хотя бы просто холодной, хотите?
- Приносить не надо, - покачала головой Марина. - У вас ведь рабочий день, правда? Я
и без того вас отвлекла...
- Рабочий день - правда, - согласился Женя. - Но вообще-то у нас сейчас нет недостатка
в экскурсоводах, так что меня заменят, если я попрошу.
Сердце у Марины снова забилось быстрее, когда она это услышала. Попросит! Значит,
он не хочет поскорее избавиться от нее, как от неожиданно свалившейся обузы? Она вдруг
поняла, что и Женя ощущает необычность их встречи на перекрестье липовых аллей,
необычность всего, что произошло так мгновенно и неотменимо.
- Тогда - попросите? - полувопросительно произнесла она. - Сегодня день такой
хороший, даже жаль работать...
- Хорошо, - улыбнулся Женя. - Пойдемте к дому, я с директором поговорю, а вы пока
воды выпьете.
Пока он договаривался с директором и с пожилой экскурсоводшей в растоптанных
тапочках, Марина умылась возле колонки, причесала влажные волосы. Она чувствовала
себя даже бодрее, чем утром, когда шла по аллее к тургеневскому дому. Но странное,
незнакомое чувство примешивалось к этой бодрости: как будто она потеряла что-то, но
потеря эта не печалит её и не тревожит, а даже радует.
- Все! - Женя стоял перед нею, глядя по-прежнему внимательно и чуть рассеянно. - Я
договорился, Марина, и теперь вполне могу вам помочь.
- Знаете, а я уже совершенно хорошо себя чувствую, - сказала она с легким смущением.
- Наверное, я напрасно вас от работы оторвала...
Женя засмеялся.
- Вы как будто извиняетесь, что не лежите без сознания! Очень хорошо, что вам лучше
стало, мы теперь можем просто погулять. Ведь и правда день хороший.
- Я только водителю нашему скажу, что не поеду на пикник, - сказала Марина. - Чтобы
меня не ждали.
Ей нравилось, что они говорят об этом как о чем-то самой собой разумеющемся - как
будто давно ждали этого ясного августовского дня, как будто не увидели друг друга
впервые всего час назад.
Они обошли дом и вошли в парк другой дорогой - не сговариваясь, чтобы не
столкнуться с Марининой группой. И она снова поняла, что они с Женей думают об
одном...
Они прошли через весь парк в полном молчании, но молчание не угнетало их. Когда
обогнули пруд, Марине показалось, что они вышли на какую-то дорогу - только не
современную, асфальтовую, а старинную, с высокими ракитами по краям.
Она спросила об этом у Жени, и он согласно кивнул.
- Здесь Екатерининский тракт начинался, - сказал он. - По нему Тургенева в три года
увезли в Париж - в карете, с продуктовым обозом...
Марине показалось, что Женя вглядывается вдаль так, словно видит там удаляющийся
обоз. Потом он повернулся к ней, прищурился.
- А знаете, - сказал он, - я ведь до сих пор лицо ваше не разглядел.
Тут только она поняла, отчего он прищуривается, вглядываясь в нее: просто плохо
видит вблизи, дальнозоркий.
- Я отойду во-он к той раките, - засмеялась она. - И вы тогда лицо мое разглядите, как
на портрете!
Время было совсем неощутимо в этот удивительный день, оно словно притаилось меж
деревьев старинного парка. Марина и Женя бродили по дорожкам, то спускаясь к пруду,
то выходя на поляну "лесного зала", окаймленную огромными елями. Чудесное, ничем и
никем не нарушаемое одиночество охватило их; даже экскурсионные группы не
попадались навстречу, словно исчезли, чтобы не мешать их самозабвенному круженью.
Марина не заметила, что они с Женей уже давно держатся за руки, как дети. Кажется,
и он этого не замечал. Они то молчали, то разговаривали о чем-то - ни о чем особенном, и
даже не о себе, но все равно о себе, об этом необыкновенном дне, который не мог
кончиться никогда...
- Женя, вы ведь не ели сегодня! - спохватилась Марина. - Как же я об этом не
подумала!
- А вы разве ели? - улыбнувшись, сказал Женя. - По-моему, мы весь день не
расставались.
- Я? Да, и я... Но я не заметила.
- Я тоже...
- А вы что же, из Москвы сюда на работу приезжаете? - спросила Марина.
- Нет, - удивился он. - Не приезжаю. Почему вы решили?
- Просто... Не похоже, чтобы вы были, например, из Мценска.
- Конечно, я из Москвы вообще-то, - сказал он. - Но живу здесь, в Петровском. Это
деревня такая рядом.
Марине показалось, что при этих словах по его лицу промелькнула какая-то тень. Но
она не стала расспрашивать.
- А я вас даже не спросил ни о чем, - медленно произнес Женя, словно удивляясь
самому себе. - Даже не спросил, кто вы... Это так странно, Марина! Я не понимаю, что со
мной происходит. Мне кажется, вы были здесь всегда...
Она всматривалась в его светлые, не видящие её вблизи глаза и думала о том же: что он
был всегда и что невозможно представить, как же это - расстаться...
- Вы сказали, что в Орле работаете? - спросил он.
- Да, медсестрой в больнице, - кивнула Марина.
- Как же вы домой доберетесь сегодня? По-моему, в выходной нет вечернего автобуса, -
сказал он задумчиво.
Марина почувствовала, что сердце у неё сжимается. Она вообще забыла о том, что
придется куда-то добираться. Но она и не думала, что надо будет устраиваться на ночь. Ей
просто казалось, что время остановилось и они с Женей всегда будут блуждать по
старинному парку...
Конечно, этого быть не может, он правильно говорит. Марина почувствовала, как
медленно, словно из сновидения, возвращается в привычный мир - и тут же ощутила
странность происходящего: тургеневский парк, парень в клетчатой рубашке, которого она
ещё утром совсем не знала и которого теперь держит за руку... И одновременно - чувство
легкой, необидной какой-то потери.
- Не волнуйтесь, Женя, я на попутке доеду до Мценска, а там уж как-нибудь, - сказала
она.
Наверное, её голос звучал как-то по-другому, чем пять минут назад. Женя тут же
спросил:
- Вы обиделись на меня, Марина? Извините, мне действительно не надо было... Не
надо было разрушать это хрупкое очарование! Моя проклятая рациональность всегда
оказывается неуместной...
Ей тут же захотелось его успокоить: она сразу почувствовала, как искренне он
расстроен.
- Нет, что вы! Вы же не сказали ничего обидного. Просто... Какой-то день сегодня...
странный, правда? Все происходит так... мгновенно - то вспыхивает, то исчезает, ничего
невозможно задержать. Вы сказали то, что есть.
Он посмотрел на неё чуть удивленно, словно не совсем понимая, о чем она говорит, но
тут же согласно кивнул.
- Правда, необычный день. Знаете, Марина, я, наверное, совсем к необычному не готов
и веду себя по-дурацки. Неблагодарно себя веду!
Теперь он смотрел на неё ожидающе: поймет ли она, о чем он говорит? Но Марина
понимала его ещё прежде, чем он умолкал. Она чувствовала гораздо больше, чем он мог
сказать, больше, чем вообще можно было высказать...
Они снова стояли у самого дома, только сзади, не у парадного крыльца. Солнце уже
налилось вечерним огнем, и весь парк полыхал закатным пожаром. Марина
действительно не чувствовала ни голода, ни жажды, ни головной боли. Она смотрела на
Женю, вглядывалась в его лицо и чувствовала, что ей почему-то хочется прикоснуться
губами к выступам его ключиц, проглядывающим в расстегнутом вороте рубашки. Ей так
хотелось этого, что губы у неё вздрагивали...
Она едва сдержала себя, но все-таки медленно подняла руку и прикоснулась пальцами
к его губам. Они шевельнулись под её прикосновением - нежно, едва ощутимо - и Марина
почувствовала, как Женя осторожно поцеловал её пальцы.
Они медленно шли вдвоем по дороге от усадебного забора - туда, где утром шумели
яблочные ряды. Солнце освещало их последними лучами, и Марина ясно чувствовала, как
что-то кончается в жизни, какой-то перелом совершается в ней.
И вдруг она поняла, почему не покидает её отчетливое ощущение потери! Ее
спасительный круг, радужный контур - исчез, и ничто больше не отгораживало её от
мира! Это была не фантазия; Марина вздрогнула, поняв это. Но тут же она посмотрела на
Женю - и ей стало все равно, есть ли круг, нет ли его. Да и был ли он вообще, не
привиделся ли ей в одном из её странных снов наяву?
Они дошли до шоссе, и Марина подняла руку, увидев вдалеке одинокий грузовик с
брезентовым верхом. Другую руку она прижимала к Жениной ладони.
Грузовик остановился сразу, и Женя растерянно смотрел, как Марина открывает
дверцу. Она не поняла, что даже не простилась с ним: совсем не чувствовала, что они
расстаются, даже не заметила, как разнялись их руки, потому что по-прежнему ощущала
тепло его ладони.
- Марина... Подождите же! - воскликнул Женя, когда она уже забралась в кабину. -
Подождите, как же так!.. Мы... не увидимся больше?
Тут только она поняла, что это в чувстве её, в самой глубине её существа они не
расстаются. Но наяву Женя оставался на пыльной обочине шоссе, а она захлопывала
дверцу случайного грузовика.
- Женя, простите меня! - Марина мгновенно соскочила с подножки. - Я... Мы увидимся
очень скоро, если только...
- Если - что?
- Если вы не передумаете меня увидеть.
Она смотрела на него своими длинными переливчатыми глазами, и взгляд её
завораживал, заставлял верить каждому движению её губ. Женя кивнул и медленно,
осторожно привлек её к себе, коснулся губами её виска, провел пальцами по щеке. Его
рука лежала на её плечах, обнимая их, и Марина приникла к нему, закрыв глаза.
- Правда? - прошептал он, и прядь волос шевельнулась у неё над ухом от его
ожидающего шепота.
- Да!
Она прижалась к нему так крепко, что всем телом почувствовала его вздрагивающее
тело, потом мгновенным движением поцеловала заветные выступы ключиц в
расстегнутом вороте его рубашки - и отпрянула, быстро пошла к машине.
Невозмутимый водитель ждал, скучающе глядя на них: подумаешь, прощаются, чего
тут такого?
Марина захлопнула дребезжащую дверцу, грузовик тронулся с места, и она долго
смотрела на удаляющуюся Женину фигуру на обочине.
Глава 3
Домой она добралась только к ночи. Пришлось долго ждать автобуса на станции во
Мценске, потом идти через весь город к себе, к своему дому у реки.
Марина сказала правду Саше Сташуку: за три года она так привыкла к своей комнатке,
что та действительно не казалась ей чужим углом. Пришлось, правда, будить хозяйку,
запиравшуюся на ночь на крючок и цепочку, но та была не ворчлива и любила свою
спокойную жиличку.
Ночной воздух охладил пылающее Маринино лицо, вихрь мыслей стал спокойнее. Но
то, что чувствовала она к Жене... Это не утихло, осталось таким же пронзительным и
ясным, как утром, в блеске солнечных лучей. Это была любовь - та самая, от которой
можно потерять сознание. Она и потеряла сознание; уже одно это было знамением.
Марина вдруг поняла, что сидит у стола в своей комнате, даже не включив свет.
Впрочем, это было неважно: она и в темноте видела не хуже, чем при свете, её даже
дразнили из-за этого в детстве рыжей кошкой.
А сейчас она все равно видела только Женю - видела так ясно, словно все ещё стояла
рядом с ним, прижимая руку к его ладони и всматриваясь в его рассеянные дальнозоркие
глаза. Она чувствовала его дыхание на своем виске, и все её тело пронизывал такой
неведомый ей прежде трепет, от которого в глазах у неё действительно темнело - все
равно, при свете или в темноте.
Марина встала, неслышными шагами прошла через всю комнату и распахнула окно.
Свежее дыхание реки ворвалось в дом, и Марина неожиданно засмеялась. Ни смятения,
ни растерянности не чувствовала она сейчас, хотя любовь впервые налетела на нее,
закрутила вихрем! Это было так хорошо, и не было в её жизни чувства сильнее и
прекраснее...
Свет она так и не зажгла. Постелила себе в темноте, легла, сразу сбросив одеяло с
пылающего тела. Чувство её было ясным и спокойным, а вот мысли кружились, тесня и
сменяя друг друга. Она подумала об отце, потом о бабушке, потом почему-то о том, как
золотились в корзинах яблоки сегодня утром, и о скрещении липовых аллей...
Потом она поняла, что снова думает о Жене - или чувствует его? Снова - но
совершенно иначе, чем несколько минут назад. Теперь она не просто вспоминала их
сегодняшний день таким, какой он был, с ясностью каждого мгновения, а видела Женю -
сейчас, в эту самую минуту.
Марина не удивилась этому и не испугалась. Она просто смотрела, затаив дыхание. Вот
он выходит на какую-то просторную веранду, садится на ступеньки, ведущие в сад.
Достает сигарету, закуривает. Огонек зажигалки освещает его лицо, и видно, что Женя
всматривается куда-то - хотя там, впереди, только темнеют кусты.
Марина улыбнулась ему и увидела, как он вздрогнул, обернулся. Потом затушил
сигарету, быстро поднялся и ушел в дом. Она тихо засмеялась его испугу и тут же
почувствовала, что засыпает.
Ей так понравилось это: всматриваться в то, как идет Женина жизнь, окликать его едва
слышным шепотом. Она даже не замечала, как идет время - так радостно ей было...
А время шло обычно: рабочие дни, ночные дежурства, от которых она не слишком
уставала, короткая дорога домой. Но не было больше никакой тоски, не чувствовалось
никакого жизненного гнета. Любовь избавила её от этого - наверное, навсегда.
Марина даже не знала, хочет ли увидеться с Женей, не понимала, почему на
следующий же день не поехала к нему в Спасское-Лутовиново. Она видела его,
чувствовала его - и была счастлива.
Ира Фролевич зашла к ней как раз в такую минуту - вечером, когда Марина сидела у
распахнутого окна и смотрела, как подергивается вечерней дымкой река вдалеке.
Дверь была не заперта, и Ирка вошла без стука.
- Марусь! - воскликнула она с порога. - Ты только не сердись. Ну пообещай, что не
будешь!
Марина повернулась к Ирке, встретила её смущенный бесхитростный взгляд. Ириша
Фролевич тоже была медсестрой, только в хирургии, и они с Мариной дружили -
насколько вообще можно было дружить с Мариной, которая, при всем её дружелюбии,
вполне могла жить в одиночестве.
- А что случилось, Иришка? - спросила она.
- Нет, ты сначала пообещай, - настаивала Ирка. - А то не скажу!
- Ну, обещаю, - засмеялась Марина.
О чем, интересно, может просить Ирка? Скорее всего, снова дать ключ от комнаты на
время Марининого дежурства. Иришка жила с родителями, а кавалеры у неё менялись
гораздо быстрее, чем мама и папа успевали к ним привыкнуть, поэтому и приходилось
использовать для встреч Маринину территорию.
Но оказалось, что Ирка смущается из-за другого.
- Понимаешь, Марусенька... Ты помнишь тетю Дашу - ну, мою тетю Дашу, у которой
сын алкоголик?
Марина не могла помнить Иркину тетю Дашу - просто потому, что никогда её не
видела. Но зато слышала о ней много: Ирка обожала обсуждать бытовые проблемы и
рассказывать истории "из жизни", поэтому о тете Даше Марина знала, кажется, все что
возможно.
- Так ты представляешь, она все-таки разъехалась со своим Витькой! - продолжала
Ирка, не дождавшись от Марины ответа. - Все меняться не хотела: пропадет он без меня,
сопьется. А потом: все, сил моих больше нет ни на пьянку его, ни на девок. Вот и
разменялась.
- Ну и что?
- Вот именно - что! - воскликнула Ирка. - Она месяц назад вселилась в свою
однокомнатную, а жить там не может! - И, встретив Маринин вопросительный взгляд,
Ирка продолжала: - Понимаешь, у неё там черт знает что происходит... Ну, шумит как
будто кто-то, даже стонет, и падает все. Ваза с цветами упала со шкафа...
Марина нахмурилась. Наконец она поняла, чего хочет от неё Иришка, и рассердилась.
- Ира, - сказала она решительно, - я же тебя просила! Не ходи ты ко мне больше с этим,
не хочу я этого и не могу, как ты не понимаешь!
- Марусенька, милая, - заныла Ирка, - ну последний раз, ну честное слово! Жалко же
тетю Дашу, разве мало она намучилась, чтоб опять покоя не знать? А она же знаешь
какая: плачет, говорит, это мне наказанье, что сыночка единственного на произвол
судьбы бросила... А при чем тут сыночек, гад такой!
- И ты, конечно, ей сказала, что знаешь, кто может помочь?
- Ну, не совсем так... - снова смутилась Ирка.
- Но почти, - убежденно сказала Марина. - Ох, Ирина Анатольевна, что ты за человек!
Иркина просьба и вообще была некстати, а сейчас особенно. Думать о какой-то
неведомой старушке, будоражить в себе то, что нельзя было тревожить просто так, походя
- и именно теперь, когда все мысли заняты Женей, когда ему принадлежат все чувства!
Марина едва не расплакалась, представив себе все это.
- Ты пойми, Марусенька, - снова затараторила Ирка. - Там же ничего даже не надо
делать, только сказать, в чем дело, и все! Даже проще, чем когда ты мне кольцо нашла,
честное слово!
- Проще, труднее... Много ты в этом понимаешь! - расстроено сказала Марина. - Лучше
бы я тебе не искала кольцо это дурацкое!
История с кольцом была такая же нехитрая, как все Иркины истории, и Марина
действительно жалела, что помогла ей тогда. Ирка надела на очередное свидание мамино
золотое кольцо с бриллиантом. Очень уж парень был богатый и перспективный, хотелось
пофорсить. И, по закону подлости, кольцо это, разумеется, потеряла.
- Что мне теперь делать, что? - рыдала она, упав на Маринину кровать. - У матери
больше и нет ничего, она ж его и не носила поэтому, держала на самый черный день! И к
тому же: а про Гришу что мне теперь думать? А вдруг это он?.. Я же под утро уснула...
- Дура ты, Ирка, - сказала тогда Марина, вполне искренне. - Что же ты с ним спать
ложишься, если сомневаешься, не снял ли он кольцо с пальца?
- Да-а, тебе хорошо говорить, - всхлипнула Иришка. - Ты вон вообще без никого
обходишься и горя не знаешь! А как его удержать, если он хочет? Что же мне, девочку из
себя было строить, или кольцо в рот положить?
Ирка была, конечно, сама виновата, но Марине стало её жаль. И ещё больше было жаль
её маму, учительницу математики. Откуда у скромной и сдержанной Зои Лукьяновны
могло взяться кольцо с бриллиантом, было совершенно непонятно, но Марина тут же
представила себе какую-то необыкновенную семейную историю - и сердце у неё
дрогнуло.
- Знаешь что... - медленно сказала она. - Давай попробуем найти...
И вот теперь Ирка снова явилась к ней, на этот раз просить за какую-то тетю Дашу. И
Марина снова смотрит в её круглые бесхитростные глаза, понимая, что не сможет
отказать.
Тетя Даша жила на окраинной улице в блочной пятиэтажке; её обмен никак нельзя
было назвать удачным. Еще поднимаясь по заплеванной лестнице на третий этаж, Марина
представила себе квартиру - тесную комнатушку с низким потолком - и, конечно, не
ошиблась.
Правда, тетя Даша успела сделать ремонт, и комната была оклеена светлыми обоями в
мелкий цветочек, но чувство бедной, безрадостной жизни уже не могло покинуть этот
дом.
Наверное, Ирка предупредила тетю, для чего приведет к ней подругу, потому что та
смотрела на Марину испуганно, как на пришелицу из космоса или из горсобеса.
- Вроде ещё я в своем уме и капли в рот не беру, - торопливо рассказывала она. - Не
должны бы мне черти мерещиться. Я бы вас, Мариночка, не стала тревожить, да Ирочка
вот... Ты, мол, тетя, так с ума сойдешь. И ведь правда - жуть берет! Каждую ночь, только
свет выключу, сначала вроде стонет кто-то, а потом плакать начинает - тихенько так,
всхлипывает. Помолчит - потом опять. Как тут уснешь? Встану, свет зажгу - замолчит, и
нету никого. А лягу - опять. Ваза потом ещё упала... Я из сада цветов привезла, лето всетаки.
А ночью - грохот, я вскочила, а ваза-то на полу...
- Может быть, вы просто на край её поставили? - на всякий случай спросила Марина.
- Да нет, Мариночка, какое там! Я же аккуратная, не привыкла абы как делать. На стул
встала, хорошо поставила, как следует. Не сама она упала, ваза эта!..
Сказав это, старушка вздрогнула и побледнела.
- Почему вы так уверены? - спросила Марина, вглядываясь в её лицо.
- А цветы-то... Цветы-то как лежали - не приведи Господь! - тетя Даша перекрестилась.
- Поломанные все, вот как! Я батюшку позвала, водой святой побрызгал - не помогает.
Той же ночью снова оно плачет, да так горько, как все равно я его обидела чем...
Старушка ещё говорила что-то, объясняла, но Марина уже не слышала её. Ей казалось,
что она слышит внутри себя нарастающий гул - властный, заглушающий все внешние
звуки. Она почувствовала, как немеют пальцы, руки, плечи, как страшное это онемение
охватывает её всю...
- Вы выйдите пока, на кухню пока... - прошептала она - уже почти не слыша своего
голоса и торопясь сказать, пока не онемеют губы.
Она не видела, как торопливо выскользнули на кухню Ирка с тетей Дашей. Ей было так
тяжело, словно земляная толща навалилась на неё - только не снаружи, а изнутри, из
собственной её глубины. И Марина чувствовала, что эта внутренняя тяжесть вот-вот
разорвет ее...
И вдруг - это прекратилось! Распирающая тяжесть исчезла, словно лопнула мыльным
пузырем, и наступила тишина - звенящая, осязаемая. И в ней, в этой лишенной внешних
звуков тишине, Марина услышала совсем другие звуки: тайные шепоты и шорохи,
похожие то на птичий щебет, то на чье-то дыхание. Сначала звуки были отрывистыми, но
вскоре Марина почувствовала их ясный строй и тут же услышала:
- А мне - ни цветов, ни слова...
Это произнес женский голос - тихий, шелестящий и такой печальный, что сердце
замирало от жалости. Глаза у Марины были закрыты, но она тут же открыла их, словно
разбуженная этим печальным голосом.
И увидела говорившего. Прозрачный контур медленно, как облако в безветренную
погоду, перемещался по комнате под низким потолком, и от этого контура исходило
ощущение обиды, печали и горечи. Это очертанье показалось Марине усталым,
старческим и неприкаянным...
- Марусенька, что с тобой? - испуганная Ирка трясла её за плечи. - Вот я дура, и правда
дура! Тетя Даша, воды принесите скорее! Господи, если б я знала! Кольцо-то тогда так
просто нашлось...
Маринины глаза снова были закрыты, на лбу выступила испарина, и лицо её стало
таким бледным, словно кровь не просто отхлынула от него, а ушла навсегда. Она сидела
на полу, привалившись спиной к дивану, и со стороны казалась мертвой. Ничего
удивительного, что Иришка перепугалась! Тетя Даша - та вовсе потеряла голову: металась
из комнаты в кухню, готова была бежать на улицу за "Скорой", забыв, что дома есть
телефон.
Наконец Маринины ресницы слегка вздрогнули, глаза открылись. Но ничуть не легче
стало смотреть на её белое лицо с огромными темными глазами. Глаза стали теперь
совсем не такими, как обычно. Не всегдашнего Марининого цвета, а именно темными,
как омуты, из-за расширенных зрачков.
Ирка испуганно ахнула, заглянув в них, и тут же замолчала. Марина оперлась рукой о
край дивана, приподнялась с пола и села, закрыв лицо ла
...Закладка в соц.сетях
