Жанр: Электронное издание
Bersen03
...сь.
- Что так срочно? - пожала она плечами. - То есть это, конечно,
правильно...
- Мне неловко тебе об этом напоминать... - Костя смотрел на нее чуть
исподлобья, как провинившийся ребенок. -
И я бы не стал торопиться, но дело в том... Дело в том, что мы с Люсей ждем
ребенка, и ты сама понимаешь, я бы хотел как
можно скорее...
- Я понимаю, - остановила его Лера. - Я отлично понимаю. Поздравляю тебя,
Костя.
- Правда, Лерочка? - Лицо его просияло. - Ты удивительный человек, я
всегда это знал! Ах, Лера, я так счастлив,
если бы ты знала!
- Оттого что я удивительный человек? - усмехнулась она.
- Нет, с Люсей... Я так счастлив с Люсей...
- Послушай, Костя, хватит про Люсю! - рассердилась Лера. - Давай решим,
когда подадим на развод.
- Я узнавал, - кивнул он. - Можно прямо завтра, с пяти до семи.
- Вот и хорошо. Завтра в пять я буду у загса. Это где - там, где мы
расписывались?
- Да...
- Приди, пожалуйста, пораньше, там наверняка будет очередь. Извини, Костя,
я пойду. Здесь такая жара, что
сознание можно потерять. Не забудь тетради.
Лера подвинула к нему перевязанную шпагатом стопку и вышла из кафе
"Блинчики".
Хорошо, что она пришла от Петровских линий пешком: у нее было темно в
глазах, невозможно было бы сейчас сесть
за руль... Господи, он все тот же: взгляд виноватого ребенка, готовность
говорить с нею про Люсю...
"И я с ним - все та же, - вдруг подумала Лера. - Я с ним становлюсь той же
- и я не смогла бы с ним жить... А без
него - могу?"
Иногда Лере казалось, что она вообще не может жить. И она старалась не
останавливаться, она все убыстряла и
убыстряла ритм своей жизни, чтобы убежать от этих мыслей.
Она действительно хорошо одевалась теперь, и действительно у хорошего
модельера. Узнала Лера о нем от Сусанны
Азарян.
Однажды, еще в самом начале ее работы "президентшей", Сусанна вошла в
Лерин кабинет за какой-то подписью на
письме и, уже выходя, вдруг спросила, окинув Леру скептическим взглядом:
- Слушай, Лер, а тебе не кажется, что глава приличной фирмы должна и
одеваться соответственно?
Лере ничего не казалось. Месяца не прошло после Костиного ухода, она
билась в работе как в лихорадке, заглушая
гнетущую, изматывающую тоску и постоянную тошноту.
- Не знаю, - ответила она. - По правде говоря, мне не до одежды.
- Напрасно, - пожала плечами Сусанна. - Все-таки впитывается что-то с
молоком матери! Я вот в Москве
родилась, а отношусь к одежде так, как в Ереване женщины относятся.
- Как это так уж особенно женщины в Ереване к одежде относятся? - невольно
заинтересовалась Лера.
- Не как-то особенно, а нормально. Там на базар стыдно пойти в таком виде,
в каком в Москве в театр ходят.
Женщина должна выглядеть по высшему разряду, чего бы это ни стоило ее мужу!
- Моему мужу это ничего не стоит, - усмехнулась Лера. - Но Суса, я просто
не знаю, как это - по высшему...
Она действительно не знала. У нее был хороший вкус, она чувствовала, что
красиво, а что нет. Но что такое этот
"высший разряд", этот необъяснимый лоск изысканности, и как его добиться, - это
по-прежнему, как в студенческие
беззаботные годы, оставалось для Леры тайной за семью печатями.
- Нужен хороший модельер, - авторитетно заявила Сусанна. - Пока-а это еще
ты сама научишься в магазине
приличную вещь за версту видеть! А модельер из тебя конфетку сделает, ты и не
заметишь.
Сусанна же и познакомила Леру с Натой Ярусовой - как выяснилось,
восходящей звездой в сфере "от кутюр".
Случись это знакомство хотя бы полгода назад, Лера пропадала бы у Ярусовой
сутками - такую россыпь фантазии
представляли собою Натины наряды.
Ната сама вышивала бисером роскошные платья, которые напоминали костюмы к
дягилевским "Русским сезонам" и в
то же время потрясающе смотрелись в качестве вечерних туалетов.
Она выдумывала целые ансамбли - многослойные, как луковки - в которых
замена блузочки или выворачивание
наизнанку пиджака меняло весь облик.
Она чувствовала, что такое деловой стиль и как, придерживаясь его, можно
сделать женщину неотразимой.
У Наташи Ярусовой было редкое чутье ко всему, что называется волнующим
словом "шарм", это Лера поняла сразу,
как только увидела ее модели.
И Ната искала клиенток. Все-таки она считалась начинающим дизайнером, и ей
было важно, чтобы ее платья
"появлялись" там, где на них непременно обратили бы внимание. Чтобы их носили
дикторши на телевидении, киноактрисы и
бизнесвумен.
"Если бы полгода назад... - думала Лера, впервые побывав в мастерской у
Наты Ярусовой на Лесной улице. - Если
бы тогда..."
Тогда был Костя. Ему было все равно, во что она одета, - но он был, и Лера
могла бы по крайней мере думать, что
выбирает эти чудесные наряды ради него. А теперь и этот сладкий самообман был
невозможен.
Лере казалось, что радость всех этих прелестных повседневных мелочей -
покупки нового платья, туфелек или
сумочки - ушла от нее навсегда. Но ей даже и не жаль было самой этой маленькой
радости. Ей жаль было другого - того
мощного, всепоглощающего чувства жизни, которое было для нее прежде источником
всех радостей.
Да еще эта тошнота, из-за которой и вовсе ничего не хотелось...
Один плюс был во всем этом: то спокойное равнодушие, которое все чаще
охватывало Леру. Именно в таком
состоянии приехала она в загс на следующий день после встречи с Костей.
Очередь, конечно, была: нетерпеливо переминались с ноги на ногу
мрачноватые парочки - прямая
противоположность тем, счастливым и сияющим, что приходили сюда с утра подавать
заявления.
Лера не слишком верила в то, что Костя придет заранее, и очередь займет.
Как-то не удавались ему никогда подобные
мероприятия; он действительно был вне всего этого.
"Надо же, - подумала она, увидев его в начале коридора, у самой двери в
кабинет. - Может, когда хочет".
Но и эта мучительная мысль пришла к ней с каким-то спасительным
равнодушием.
Равнодушием веяло и от немолодой женщины в очках, принявшей у них
заявление. Оказалось, что развестись можно
через два дня, без всякого испытательно-примирительного срока.
Лера уже повернулась было, чтобы идти, когда Костя вдруг спросил женщину в
очках:
- Извините, а нельзя ли сделать как-нибудь так... Ну, например, если я во
всем согласен с истицей, если у меня нет
никаких имущественных претензий... Нельзя ли в таком случае рассмотреть дело без
меня? Чтобы мне просто не приходить,
и все?
Даже в том странном, сомнамбулическом состоянии, в котором находилась
Лера, эти слова поразили ее. Она открыла
было рот, чтобы что-то сказать, - и промолчала. Что было говорить? Разве ей
необходимо, чтобы Костя приходил сюда еще
раз, разве необходимо видеть его здесь?
- Если истица согласна, - пожала плечами женщина в очках, - напишите еще
одно заявление: мол, в командировку
длительную уезжаете. Ведь не в суде, детей нет, можно и без вас.
- Ты извини, - торопливо говорил Костя, когда они вышли на улицу. -
Вероятно, я должен был с тобой
посоветоваться... Но мне действительно тяжелы все эти формальности, что я могу
поделать с собой? И я слышал, что могу не
присутствовать, если ты согласна...
- Люся сказала? - спросила Лера. - Ладно, Костя, мне все равно. Я одного
не понимаю, - медленно добавила она.
- Как же я жила-то с тобой? Что это было?..
"Любовь освящает все? - думала она, двигаясь в неторопливом потоке машин
по Петровскому бульвару. - Или
прощает? Или просто позволяет ничего не замечать?"
Ближе к родам, в начале августа, окончательно подтвердилось, что девочка
лежит неправильно и придется делать
кесарево.
- Не надо волноваться, Лерочка, - успокаивала невозмутимая Вера
Кирилловна. - Ведь это еще и легче -
кесарево. Уснешь, проснешься - и уже при ребеночке!
Лере хотелось плакать, когда она слышала эти слова, хотя она, конечно,
понимала, что Вера Кирилловна произносит
их только для нее, а на самом деле так не думает.
Разве ей хотелось - легче! Ей не дано будет пережить того, что должна
пережить каждая женщина: почувствовать,
как приходит на свет ее ребенок... У нее будет просто плановая операция под
наркозом - все равно как аппендицит
вырежут.
И Лера едва ли не со слезами прислушивалась к каждому движению девочки у
себя внутри. Ей стало почему-то
казаться, что та уже сейчас обижена на нее, свою маму - из-за того что она не
хочет родить ее по-человечески...
Лето было жаркое, изматывающее. Лера пыталась вспомнить особенное,
неуловимое ощущение летнего московского
очарования, которое пережила два года назад, когда вернулась одна в августовскую
Москву и попала прямо в круговерть у
Белого дома.
Но вспомнить было невозможно. Что-то в ней ушло безвозвратно, и очарования
больше не было, а было только
жаркое лето, пыль, пот и желание бежать отсюда куда глаза глядят.
- Лерочка, ты поехала бы к тете Кире на дачу? - просила мама. - Там всетаки
воздух свежий, малина в этом году у
нее изумительная...
Мама говорила робко, полувопросительно, и Лере жаль было обижать ее
отказом. Но что было делать? Уехать сейчас,
в разгар летнего сезона, - это было совершенно невозможно. Каждый день
происходило что-нибудь, требовавшее только ее
участия.
Их турист на Канарах пьяный сел за руль, разбился, попал в больницу - уже
достаточно! А тут еще выяснилось, что
Кирилл позволил ему оформить страховку не в "Московском госте", а в какой-то
неведомой страховой компании, которая
теперь не бралась оплачивать лечение. И надо было звонить, объясняться с
консулом, с главным врачом больницы, еще с
кем-то, потом ехать куда-то, куда никто, кроме нее, поехать просто не мог...
Куда она могла уехать в такое время?
Сусанна - та вообще поглядывала на нее испуганно.
- Лера, - не выдержала она наконец, - ты что, совсем свихнулась?
- Почему?
Лера сидела у себя в кабинете и ждала очередного звонка. Ей даже и уходить
не очень хотелось. Здесь, по крайней
мере, работал кондиционер и не чувствовалось изнуряющей жары.
- Ты посмотри на себя! - всплеснула руками Сусанна. - Хочешь родить гденибудь
на лестнице или вообще за
рулем?
- Да, правда, - кивнула Лера. - Это я прекращу - за рулем самой, буду с
водителем ездить.
- Да разве только это! В твоем положении сидеть в офисе, да еще летом, да
еще работать!
- А что же делать в офисе, Сусанночка? - улыбнулась Лера. - В офисе надо
работать.
- Не надо тебе работать! - возмущенно ответила та. - Не надо - и все. Надо
о своем ребенке думать, а не о какомто
пьяном идиоте на Канарах! Да по мне, пусть бы он хоть сдох в этой больнице,
твое какое дело? Думаешь, он тебе спасибо
скажет, алкоголик чертов?
- До него - никакого мне дела. Но ведь нам с этими партнерами дальше
работать, нам другие группы отправлять.
Как их примут там, ты представляешь, после такого прокола?
- Пусть не ездят, - решительно заявила Сусанна. - Подумаешь, необходимость
какая - на Канары кататься! Твоя
это забота?
- А чья же, Суса? - Лера обхватила голову руками. - Наверное, я не умею
работать, ты права. За все приходится
самой браться, за все!..
- Кирюшу лиши двух зарплат - и не придется за все самой браться, -
посоветовала Сусанна. - Очень помогает. А
вообще, тебе здесь, конечно, такой человек нужен, на которого ты можешь во всем
положиться.
- А на тебя, Суса? - тут же спросила Лера.
- Нет-нет! - предупреждая ее вопрос, замахала руками Сусанна. - Лерик, я
тебя люблю и очень тебе сочувствую,
но я не могу! Мне своей работы и своей зарплаты вполне достаточно. У меня муж,
сын, они внимания требуют. А так - я
знаю: по выходным приходить, еще что-нибудь... Ни Боже упаси! Тем более, он у
меня ревнивый. Надо бы, конечно,
мужчину тебе в замы найти ответственного, но это проблема. Ответственные, они
уже при своем деле... Или женщину
незамужнюю, чтобы домой не торопилась.
Но тут в Сусанниной комнате зазвонил телефон, и она выбежала, прервав
наставления.
"Хорошо всем рассуждать, - с тоской подумала Лера. - Кто бы делать
взялся?"
Конечно, нельзя было сказать, что никто ничего не делал. "Московский
гость" работал неплохо, и не одними
Лериными усилиями, она это прекрасно понимала. И все-таки, как только возникали
неординарные ситуации, все бежали к
ней, и с этим ничего нельзя было поделать.
И тут она поняла, кто тот единственный человек, на которого она могла бы
положиться в делах, - и, поняв, едва не
вскочила из-за стола, забыв о своем животе.
"Вот чукча тупой: зачем ходить, когда можно позвонить?" - вспомнила Лера
старый анекдот, набирая Зоськин номер.
Сусанна словно напророчила. Правда, Лера не родила за рулем, но плохо ей
стало прямо в офисе; она едва успела
проститься со своим телефонным собеседником.
Зоська вбежала в кабинет на испуганные крики секретарши Галочки.
- Боже мой! - ахнула она, увидев Лерино побелевшее, перекосившееся от боли
лицо. - Так я и знала, что ты до
этого добегаешься! Галка, что ты стоишь как столб - вызывай "Скорую"!
И ничего она не видела: ни улицы в золоте сентябрьских листьев, ни зеленых
стен приемного покоя, ни белых -
операционной, ни слепящего света ламп над столом, - ничего... Она даже понять не
успела, что это и есть то самое, каждый
раз неповторимое и каждый раз загадочное - рождение ребенка...
Глава 21
В конце сентября, когда Леру выписали из больницы, маму наоборот -
положили. Это произошло в один и тот же
день, и Надежда Сергеевна плакала, садясь в "Скорую".
- Ну что ты, мама? - пыталась ее успокоить Лера. - Ничего ведь страшного,
приступ небольшой - видишь, укол
уже действует. Полежишь немного и выпишешься!
- Разве я из-за себя? - убивалась та. - Но надо же, чтобы именно сейчас,
именно сейчас! Как ты будешь - одна с
ребенком, после операции?
- Тетя Кира приедет с дядей Штефаном, мам, ничего страшного. Ну что я, в
лесу одна буду?
Лера старалась говорить бодрым голосом, но на самом деле бодрости в ней не
осталось ни капли. Она чувствовала, что
переоценила собственные силы. Даже физические силы, не говоря уже о других,
которые больше всего были нужны ей
сейчас.
Она забыть не могла, как принесли ей первый раз девочку - забыть не могла
потому, что это было самым сильным
потрясением, с которым ничто не могло сравниться и на которое как раз и ушли
последние силы.
Девочка была такая крошечная, невообразимо маленькая - Лера представить
себе не могла, что живой человечек
может быть таким маленьким! А личико у нее было не красное и не желтое, как у
других детей в палате, - совсем другое.
Девочка спала, и от ее круглых щечек, из-под ее смеженных светлых ресниц
исходило такое ясное сияние, которое
просто невозможно было в обыкновенном человеке.
Лера смотрела на нее, забыв обо всем: и о боли, которая все никак не
проходила после операции; и о женщинах в
палате - одна из них была невыносима своей сварливостью и слезливостью; и обо
всем мучительном и прекрасном мире,
который остался за стенами больницы.
Она смотрела только на свою девочку и видела только ясное сияние,
исходившее от нее, и больше ничего не хотела и
не могла видеть. Она не могла даже вздохнуть глубоко: для вздоха надо было
оторваться от созерцания этого личика, и вздох
мог разбудить ребенка.
Каким смешным, каким странным казалось все, чем она была занята всего
несколько дней назад - путевки, туристы,
презентации и переговоры. Где было все это, на каком облаке уплывала Лера из той
жизни, в которой она уже и забыла, что у
нее есть душа, а помнила только, что надо сделать срочный звонок, встретиться,
договориться, подписать?..
Маленькая девочка с сияющим личиком перевернула все, и все сделала
неважным.
Это уже потом, немного придя в себя, Лера смогла заняться теми же
необходимыми и единственно важными вещами,
которыми были заняты все женщины в палате: кормить, сцеживаться, пить чай с
молоком, есть желтые, а не красные яблоки,
не есть помидоров...
Потом она смогла чуть спокойнее посмотреть на своего ребенка -
рассмотреть, какого цвета глазки, какой носик,
какие волосики выбиваются из-под роддомовской косынки.
Девочка была как две капли воды похожа на Костю. Те же ясно-голубые глаза,
тот же ровненький носик и аккуратные
бровки, и даже ресницы были длинные, слегка загнутые. Пожалуй, только рот был
как у Леры - немного великоват, но
красивой формы, и уголки губ чуть опущены вниз.
- Слушай, - спросила как-то сварливая соседка, - а чего это муж к тебе не
приходит? Ты незамужняя, что ли?
- Разошлась, - ответила Лера.
Конечно, она могла бы соврать, что муж в командировке - как, отводя глаза,
соврала совсем юная девочка Зоя,
лежащая на кровати у окна. Но зачем - чтобы пристойно выглядеть перед дуройсоседкой?
- А чего ж родила тогда? - удивилась та. - На аборт опоздала?
- Так надо было.
Лера не собиралась вдаваться в подробности. Да если вдуматься, это "так
надо" и было единственным объяснением,
которое она могла дать кому угодно, даже самой себе.
Она так полюбила ее, эту свою девочку, что оторваться от нее не могла, и
думать больше не могла ни о чем и ни о ком.
Она смотрела на нее как на совершенно неземное создание, она даже по имени не
могла ее называть, хотя с именем все было
понятно. И могла смотреть часами - особенно когда малышка спала и волшебное
сияние, исходившее от нее, было еще
заметнее.
Но сил у Леры не осталось совершенно.
Когда она думала не о девочке, а обо всей остальной жизни, - ей
становилось страшно. Ей не верилось, что жизнь за
стенами больницы идет так же, как раньше, и она не могла представить в ней себя.
И надо же было, чтобы даже мамы не оказалось рядом в первый же день!.. В
те полчаса, что прошли до приезда тети
Киры, срочно вызванной по телефону, Лера сидела на диване в маминой комнате и
смотрела в стенку безучастными глазами;
к счастью, девочка спала.
Никто не говорил ей о послеродовой депрессии, но она сама чувствовала, как
все переворачивается в ней, меняется. И
невозможно было сказать, какие перемены более разительны: те, что чувствовала
она в себе во время беременности, или эти,
новые - когда ребенок отделился от нее и начал свою особую жизнь.
Все это не кончилось и потом, когда уже выписалась из больницы мама. И
через неделю не кончилось, и через две.
Лере все время хотелось плакать, она приходила в отчаяние от малейшей мелочи. Ей
казалось, что не хватает молока, что
девочка не наедается, что она плачет именно из-за этого, или что она заболела
какой-то жуткой болезнью, которую и
распознать-то нельзя.
Надежда Сергеевна впервые видела свою Лерочку в таком состоянии - и сама
терялась. И они метались вдвоем по
квартире, не зная, что делать - из-за какой-нибудь ерунды, с которой Лера прежде
справилась бы играючи.
Лера чувствовала, как тревога носится в воздухе; она сама не могла бы
объяснить, почему. Даже в осенних бульварах
не было того спокойствия, которым они дышали в это время каждый год.
А теперь - Лера шла по Петровскому бульвару к Чистым прудам, толкая перед
собой коляску, или сидела на лавочке,
а тревога шла впереди нее, обступала ее со всех сторон, не давая ни
порадоваться, ни успокоиться.
Она даже не удивилась, когда начался октябрьский путч. Смотрела телевизор,
пробегала глазами газеты, но ей трудно
было включиться в это, трудно было понять состояние людей, готовых на все ради
власти. И ее не покидало ощущение
пародийности происходящего: как будто в кривом зеркале отразилось все, что было
в том незабываемом августе...
- Лера, я надеюсь, ты никуда не пойдешь? - спросила Надежда Сергеевна,
стараясь говорить построже.
- Я? - Лера обернулась от окна и невольно улыбнулась маминому тону. - Ну
что ты, мама, куда я пойду?
Надежда Сергеевна облегченно вздохнула. Она не знала, чего ожидать сейчас
от Лерочки - та стала такая нервная,
дерганая! А вдруг ей придет в голову пойти куда-нибудь - в Останкино или, упаси
Бог, к Белому дому? А туда, говорят,
поехали танки... И стрельба, весь вечер выстрелы слышны... Подумать только, в
центре Москвы всю ночь стрельба!..
Лера стояла у любимого своего широкого подоконника и смотрела в пустой
провал двора. Было совсем поздно; она
только что покормила ребенка на ночь. Да уже и была ночь - первый час, наверное.
Двор был тих, пуст, и во всем их доме, окружавшем двор своими неколебимыми
стенами, во всем городе, - было
тихо, пусто и темно. Только выстрелы разрывали сырой ночной воздух, будоражили
осеннюю тьму.
"Как в войну, - подумала Лера. - Даже окна еле светятся - почти
светомаскировка".
И вдруг она увидела, как загорелся свет в окне напротив, через двор. Этого
почти невозможно было заметить, но Лера
так привыкла смотреть на свет в этом окне - все свое детство, всю юность! - что
сразу увидела, как осветились изнутри
неплотные зеленоватые шторы.
Сердце у нее занялось, и слезы тут же брызнули из глаз; она едва не
вскрикнула.
- Мама! - обернулась она к Надежде Сергеевне. - Мама, я выйду на
полчасика, хорошо?
- Куда это? - перепугалась та. - Господи, Лерочка, ты же сказала, что не
пойдешь!
- Нет-нет, мама, не туда. Митя приехал, ты видишь?
- Митя? - обрадовалась Надежда Сергеевна, подходя к окну. - В самом деле -
вроде, окна светятся у них...
Конечно, пойди, деточка. Только осторожно, никуда со двора, я тебя умоляю!
Лера сбежала вниз, на ходу попадая руками в рукава пальто, - и
остановилась у подъезда: она увидела, что свет в
окне погас, и не могла сдвинуться с места. А вдруг он только почудился ей, этот
свет, сквозь тоску и тьму октябрьской ночи?
Она машинально прошла немного вперед - и тут же увидела, как Митя идет ей
навстречу через двор. Он ее не видел,
а она узнала его по огоньку сигареты в темноте. Это не мог быть никто другой - и
это был он.
Лера побежала ему навстречу, а он все еще не видел ее - и они едва не
столкнулись посреди двора.
- Митя... - сказала Лера, чувствуя, что сейчас расплачется. - Митя, куда
ты идешь?
- Это ты куда идешь, подружка моя дорогая? - услышала она его голос;
сигаретный огонек полетел, отброшенный,
в сторону. - Кого-нибудь защищать?
Она знала, какое у него сейчас лицо и какой взгляд: усмешка и ожидание
одновременно. И она больше не могла
сдержать слезы - они хлынули из ее глаз потоком, и Лера уткнулась лбом в Митино
плечо, вздрагивая и всхлипывая.
Он молчал, держал ее за плечи, но в его молчании, в его дыхании было
больше, чем в любых словах: было то, что не
могло уйти никогда - лучшее, что было и в ней.
- Что же с тобой, скажи мне? - тихо произнес Митя, когда ее рыдания
немного утихли и она подняла на него глаза.
- Может, к тебе пойдем?
- Нет, давай к тебе лучше, - шмыгнула носом Лера. - Ты когда приехал?
- Сейчас. Пойдем ко мне. Только там, по-моему, угостить тебя нечем, а пить
- вода в кране.
Он говорил отрывисто и как-то хрипло немножко, но тут же кашлянул - и
голос у него стал как всегда. Лера попрежнему
не видела его лица в темноте.
Они поднялись по лестнице, Митя открыл дверь. Тишина была в квартире,
темнота и тишина - но это был все тот же
дом, Лера почувствовала его сразу, с порога. И картина с рекой Летой висела гдето
в библиотеке, и фортепиано стояло в
гостиной.
Лера вздрогнула: на мгновение ей показалось, что сейчас раздастся шорох
колес по паркету и Елена Васильевна
покажется в конце коридора...
Вспыхнул свет, и она обернулась. Митя смотрел на нее, стоя у двери. Она
всмотрелась в его глаза, в их таинственные
темные уголки, скрытые прямыми ресницами, - и слезы снова подступили у нее к
горлу.
- Да что же это с тобой? - спросил Митя. - Ты за всю свою жизнь столько не
плакала, сколько сейчас за пять
минут! Или это я на тебя нагнал такую тоску?
- Нет, Мить, ты что! - Лера сама удивилась тому, как изменился ее голос -
словно восстановился за эти самые пять
минут. - Как хорошо, что ты приехал! Надолго?
- Пока не знаю. Лер, может, ты мне скажешь все-таки, отчего ты так
переменилась?
Она заметила тревогу в его взгляде, но эта тревога успокаивала ее - как
странно! И как было рассказать, что
переменилось в ней? Но вообще-то: это кому другому - как рассказать, а Мите...
Лера и сказала просто - как есть.
- У меня дочка родилась.
Он так побледнел, что она испугалась. Не шелохнулся - но стал такой белый,
как будто вся кровь отхлынула от лица.
- Поздравляю, - сказал он наконец. - Давно?
- Месяц.
- Так что же ты бегаешь в такую ночь по улице? - возмутился он; голос у
него стал прежний, и лицо приняло
прежний вид. - Куда твой муж тебя отпускает?
- Муж меня никуда не отпускает, - усмехнулась Лера. - Мы с Костей
разошлись, и, по-моему, он о ребенке даже не
знает. Во всяком случае, я ему не сообщала.
Митя звонил ей довольно часто - то из Лондона, то из Берлина, то еще
откуда-нибудь: после окончания лионского
контракта он ездил по Европе с концертами. Но последний раз она говорила с ним
месяца два назад, и о девочке он не знал.
И о Косте, конечно, тоже.
Лера не сказала Мите ничего особенного, просто сообщила в двух фразах свои
новости. Но в эти две фразы
вместилось все, что было в ее жизни в этот удивительный и невыносимый год, эти
две фразы можно было сказать только
Мите - и ей стало так легко, как не могло быть ни с кем другим, кроме лучшего
друга ее детства.
Он молчал, смотрел на нее, потом сказал наконец:
- Да... На это только ты способна.
- Почему я? - немного обиделась Лера. - Думаешь, это я решила с ним
разойтись? Он полюбил другую, ушел к
ней, у них ребенок... Что я должна была делать?
- Конечно, ты решила родить, - улыбнулся Митя. - Решение, что и говорить,
своевременное. Но ты умница,
подружка моя, и я за тебя рад. Как ты ее назвала?
- Елена.
Лера увидела, что он вздрогнул.
- Как же я ее могла назвать, Митя? - укоризненно спросила она.
- Да. Спасибо тебе.
Они по-прежнему стояли в коридоре, глядя друг на друга, и теперь Лера не
могла понять, что было в Митином
взгляде... Он опустил глаза.
- Пойдем в комнату? - спросила она.
- Да, Лер, ты извини меня, - спохватился Митя, поднимая на нее взгляд. -
Пойдем, конечно. И я тебе, кажется,
соврал, что выпить нечего. Я же вино купил в Шенефельде, забыл совсем. Отметим
событие!
- Да мне нельзя, наверное, - с сомнением произнесла Лера. - Я же кормлю...
- Оно легкое совсем, не волнуйся. Мозе
...Закладка в соц.сетях
