Жанр: Электронное издание
Bersen03
...львейн.
Они сидели в гостиной: Лера в любимом своем кресле, в котором всегда
сидела, часами разговаривая с Еленой
Васильевной, а Митя - напротив нее, на венском стуле, отодвинутом от старинного
круглого стола.
Сначала, когда она только увидела его во вспыхнувшем свете, ей показалось,
что он совсем не изменился. И только
теперь, вглядываясь в его лицо, Лера замечала перемены. Стал старше, взрослее?
Нет, это не подходило к нему, хотя и
морщинки появились у губ, и печаль возраста - в скрытых уголках глаз. Но он
всегда был старше и взрослее, даже когда она
впервые увидела его в этом доме. А тогда ему было четырнадцать лет.
Скорее, усилилось то ощущение внутренней силы, которое исходило от него,
которое так отчетливо было в его отце и
так незаметно в Елене Васильевне. Наверное, то, что было в нем, то, чем он
владел в этом мире, - стало мощнее и глубже.
Но Лера не могла в эти минуты понять все это так ясно. Она только видела,
что он переменился, и все.
Бутылку мозельвейна Митя поставил на стол у себя за спиной, и вино
казалось зелено-золотым в неярком свете бра,
висевшего над головой у Леры.
Она смотрела на Митю, на переливы винного света в глубокой поверхности
стола - и чувствовала, как мир нисходит
в ее душу. Именно мир нисходит, это были единственные, самые точные слова -
несмотря на то что одиночные выстрелы за
окном сменялись автоматными очередями.
- Как ты жил этот год, Митя? - спросила Лера. - Ничего невозможно сказать
по телефону, правда?
- Правда, - кивнул он. - Ты мне даже не сказала, что родить собираешься.
- Ну и что было бы, если бы сказала? - пожала плечами Лера. - Даже лучше
сейчас - все уже позади.
- Я бы приехал, например. Тебе ведь, наверное, не все было в радость, что
с тобой произошло?
Лера почувствовала, что все переворачивается в ее душе. Она понять не
могла, как он делал это - одними словами,
одним взглядом, голосом, усмешкой - всем собой.
- Мне было... - сказала она, помолчав. - Я сама не знаю, как мне было...
Мне трудно объяснить, Митя. Иногда мне
кажется, что все происходило не со мной, и я даже не знаю, когда это началось.
Знаю только, когда кончилось: когда Аленку
увидела.
- Ты жалеешь о чем-то, Лер? - спросил он, и Лера увидела, каким
внимательным сделался его взгляд.
- Ни о чем, - сказала она. - О чем мне жалеть? Что выбрала для себя такую
жизнь - может быть, слишком
стремительную? Или что родила? Я даже не жалею, что с Костей так... Хотя это
такая была мука - не могу я об этом
говорить, Митя!
Лера почувствовала, как при одном воспоминании о Косте ее начинает бить
мелкая дрожь. Чувства, связанные с ним,
сталкивались в ее душе, и их столкновение было мучительным.
Чтобы унять эту дрожь и эти удары изнутри, она попросила:
- Ты о себе лучше расскажи, Мить. Что я? Ты-то что делал все это время?
- Ездил много, смотрел и думал, - сказал он. - Дирижировал, ставил оперы,
еще дирижировал - разными
оркестрами. На скрипке играл. Что еще?
Он смотрел на нее, как будто ожидал, чтобы она спрашивала дальше. И она
спросила:
- Но с тобой-то что было? Думал ты - о чем, хотел - чего? Ты можешь это
сказать?
- Всего - не могу, - вдруг ответил он. - Мало ли чего я хотел и о чем
думал. Только кое-что... Дирижировал - и
хотел, чтобы оркестр вслед за моей рукой передавал интонации так же ясно, как
скрипка в моих руках. Играл на скрипке и
думал, что ни один инструмент не может так расцвечивать мелодическую линию, так
переводить душу в мелодию. А об
остальном так просто не скажешь... Интересно это тебе?
- Мне все интересно, - кивнула Лера. - Думаешь, я такое уж поверхностное
существо?
- Не думаю, - улыбнулся Митя. - Нисколько не думаю, ну что ты!..
А ее вдруг поразило то, что он сказал - о скрипке, об оркестре. Даже не
смысл его слов, а именно вот это: она
спросила о том, что он делал - а он сказал о том, что происходило в его душе, в
его уме.
И это было жизнью, жизненной дорогой - такой же отчетливой, как простые и
повседневные события ее жизни,
жизни любого человека, который утром просыпается и идет на работу, и смотрит
вечером телевизор, ходит в гости по
выходным... Такой же - но гораздо более значительной.
Это промелькнуло в ее голове мгновенно, даже не успев оформиться в ясную и
отчетливую мысль. Лера только успела
вспомнить, что эта мысль уже приходила ей однажды - только когда и почему?
Голова у нее уже немного кружилась от вина, и волшебная легкость
охватывала ее изнутри всю, до последней
клеточки.
- Поиграешь мне, Митя? - спросила она. - Или ты устал с дороги?
- Поиграю тебе, - ответил он. - Не устал.
Его чемоданы еще стояли, не распакованные, в коридоре, а скрипка лежала
здесь, в гостиной, посредине стола. Митя
достал ее из футляра, и Лере показалось, что она зазвучала в его руках раньше,
чем он поднес смычок к струнам.
Она не могла узнать ни одной из мелодий, которые он играл. Она вообще
узнавала только самое простое, что у всех на
слуху - сороковую симфонию Моцарта, например. А Митя играл что-то другое, и Лера
чувствовала только, что волны то
вздымаются у нее внутри, то опадают, и что мелодии, сменяя друг друга, манят ее
за собою все дальше, завораживают и
зачаровывают, и заставляют забыть обо всем, о чем она хотела забыть, и вспомнить
о том, что забылось напрасно...
Она даже не заметила, когда Митя остановился. Ей казалось, что музыка все
звучит, хотя он давно уже опустил
скрипку, положил смычок и стоял неподвижно, глядя на нее.
- Ох, Митя! - сказала она наконец, с трудом заставляя себя вынырнуть из
этого омута неумолкающих звуков. - Как
же ты так можешь... Что это ты играл?
- Разное, - улыбнулся он. - Баха играл - "Чакону" из партиты ре-минор,
Крейслера - "Речитатив и скерцо".
"Мелодию" играл Чайковского. Моцарта сыграл бы тебе, но плохо без фортепиано.
Она не знала этих названий, да это было и неважно. Она даже и лица его
почти не видела, когда он играл: звуки,
подхватившие ее, были сильнее всего.
- Как странно... - сказала наконец Лера, глядя на скрипку, лежащую на
венском стуле, на вино и блеск глубокого
дерева столешницы в полумраке. - Ты видишь, какого все цвета? Стол - как
скрипка, и книжные шкафы такие же, и
картины, и даже вино, кажется...
- Глаза у тебя такие же, - сказал Митя так тихо, что она едва расслышала.
- Это свет так падает, - тут же добавил
он, уже громче.
Потом он посмотрел на Леру и рассмеялся. Но она не обиделась, и его смех
не вызвал у нее недоумения. Она поняла,
почему он смеется.
- Что, подружка, стесняешься сказать? - спросил Митя. - Хочешь песенки
свои послушать?
- Да, Мить, - смущенно кивнула Лера. - Ну что поделаешь с моим низменным
вкусом?
- Ничего не поделаешь, - согласился он. - Но и не надо.
Она действительно любила гитару, и любила, когда Митя пел про Кейптаунский
порт и пароход, объятый серебром
прожекторов, - и какое-то невыразимое, счастливое обещание звенело в его голосе.
Он и пел, сидя напротив на нее на венском стуле, и глаза его смеялись. Про
французских моряков, небо широкое, про
всему предел...
- Митя, - вдруг вспомнила Лера, - а почему ты про снежиночку не хотел петь
на моей свадьбе?
Он не удивился ее вопросу, не стал говорить, что не помнит.
- Потому что не хотел скреплять расставание, - сказал он.
И тут она почувствовала, как что-то переменилось. В ней ли, в окружающем -
она не знала.
Лера так радовалась тому, что приехал Митя, и готова была сколько угодно
сидеть здесь, в его доме, слушать его
скрипку и его голос под гитару, и впитывать то спокойствие, которое само
вливалось в нее при этом. И вдруг - словно
перевернулись стеклышки в калейдоскопе. Такое бывало с нею - она начала видеть
все немного иначе, совсем чуть-чуть
иначе.
Лера вдруг поняла, что совсем не знает его жизни - уже давно, все годы
после смерти Елены Васильевны. И хотя их
детство оставалось неизменным, но все в Мите показалось ей вдруг незнакомым...
Он не слишком изменился внешне - но
он был новый, ей неведомый.
Конечно, в нем всегда было что-то загадочное, что-то ей, Лере, непонятное.
Но ей всегда хватало той счастливой
легкости, которую она испытывала с Митей, и только с ним, которая была связана с
их общим детством, - и она не
задумывалась, в чем состоит его непонятность. В конце концов, ведь он музыкант,
необычный человек, почему же ей все
должно быть ясно?
Лера всегда думала, что Митина загадка связана с какими-то сторонами его
души, не имеющими к ней отношения. И
вдруг, в этот предрассветный час, в одно мгновение, - все переменилось. Она не
знала в нем чего-то, относящегося к ней
самой - и это ее встревожило...
И она замолчала, не зная, как разговаривать с ним дальше. Это не было
неловкостью или стесненностью - просто
перед нею сидел мужчина, в котором была для нее загадка, и Лера почувствовала
легкую растерянность.
Она поняла, например, что не смогла бы сейчас прибежать к нему и спросить:
"Какая бывает любовь?" - как
прибежала к нему однажды, сто лет назад. А почему не смогла бы - она и сама не
знала.
От Мити исходило спокойствие, Лера всегда это чувствовала, а сегодняшней
ночью - особенно; сегодняшней ночью
он просто спас ее от тоски и тревоги. И вдруг она поняла, что спокойствие - не
единственное, что есть в нем сейчас.
Это понимание пришло всего лишь на мгновение. Да и какое понимание, разве
она поняла что-то отчетливое,
выразимое словами, разве она могла назвать то чувство, которое мелькнуло в
Митиных глазах, в голосе - и встревожило ее?
Но за это краткое мгновение и повернулись стеклышки калейдоскопа.
- Мить, мне ведь домой пора, - сказала Лера, точно стряхивая
промелькнувшую неловкость. - Скоро уже Аленку
кормить, и ты ведь устал, а из-за меня целый концерт пришлось давать.
- Ничего, это не самое трудное, что мне приходилось делать. Пойдем, я тебя
провожу. - Митя поднялся со стула. -
А то сегодня, по-моему, оружие выдавали всем желающим - кто удосужился побить
себя кулаком в грудь.
Они молча спустились вниз, прошли через двор и остановились у Лериного
подъезда. Митя достал сигареты из
кармана плаща.
Октябрь только начался, но в свете тусклой лампочки над подъездом
кружились невесомые снежинки. Или просто
изморозь веялась в воздухе, серебряной пылью оседая на Митиных волосах?
Автоматные очереди у Белого дома не прекращались ни на минуту. То и дело
слышны были еще какие-то одиночные
выстрелы - где-то неподалеку от их двора, кажется, на пустынном Петровском
бульваре.
Митя прикоснулся к Лериному рукаву, как всегда он это делал, прощаясь.
- А мне можно будет дочку твою увидеть? - спросил он.
- Ну конечно! - воскликнула Лера. - Хоть завтра, то есть сегодня уже. Я же
не мусульманка, сорок дней ее прятать
не стану.
- Хорошо, - улыбнулся он. - Тогда - до сегодня, боевая подруга? Слава
Богу, хоть этой ночью ты не побежала
воевать!
- Этой ночью - нет, - покачала головой Лера. - Как-то не так все там этой
ночью. Ты чувствуешь? Мне не
хочется туда идти, я чувствую, что это не нужно. Или ошибаюсь? - Она подняла на
него глаза. - Знаешь, Митя, мне так
часто казалось за этот год, что я утратила всякое чутье, что все во мне
застыло...
- Ерунда, - сказал он. - Этого ты можешь не бояться. Ты все та же, и я все
тот же. Спокойной ночи!
И он пошел к своему подъезду, не оглядываясь, закуривая на ходу.
Часть 2
Поездка на Сахалин оказалась самой дальней Лериной поездкой за первый
Аленкин год.
Правда, ездить ей все-таки приходилось, и довольно часто, но не на край
географии. Оттого, что каждый раз
приходилось оставлять ребенка, еще больше отрываться от дома, - Лера не рада
была уже ни Парижу, ни Германии, ни
Греции у всегда гостеприимного Алексиадиса.
Но не поехать на Сахалин было совершенно невозможно. Зося, работавшая
теперь вице-президентшей в "бабской
фирме", как Лера называла своего "Московского гостя", - только плечами пожала:
- Что за гвоздь у тебя кое-куда вставлен? Неужели хоть поначалу по
телефону нельзя решить?
- Нельзя по телефону, Зосенька! - жарко возразила Лера. - Я знаю, что мне
по телефону скажут: не сомневайтесь,
мадам, все сделаем в лучшем виде. А потом японцы приедут - и окажется, что
отопление не работает, воды нет, да и вообще
- коттеджи построили в другом месте, поближе к цементному заводу.
- Ну хочешь, я поеду? - предложила Зоська.
- Нет, не получится. - Лера покачала головой. - Не обижайся, но тебе всетаки
легче мозги запудрить. А я с ними
церемониться не буду в случае чего, ты же знаешь. Надо и им узнать - с самого
начала.
Лера не преувеличивала свои способности, когда отвергала Зоськину помощь в
таком важном вопросе, как
строительство коттеджей на тихом берегу сахалинской речки.
Она многому научилась за недолгое время, прошедшее после исчезновения
Андрея Майбороды. Нет, она не стала ни
подозрительной, ни излишне жесткой - хотя штучки вроде неправильно оформленной
страховки уже не прошли бы у
Кирюши Старикова. Даже наоборот: после родов в ней появилось какое-то новое
изящество, прелестная мягкость черт и
линий, неотразимая в сочетании со стремительной походкой и янтарными глазами.
Но появилось и что-то другое, позволяющее не сгибаться перед
обстоятельствами, не идти на поводу у партнеров.
Лера сама не знала, как назвать это свое новое качество.
Зато Валик Стар назвал однажды - в самую точку.
Он приехал, чтобы взять у Леры интервью для нового стильного журнала, с
которым сотрудничал по
совместительству, и сидел в углу кабинета, просматривая рекламные проспекты и
делая вид, будто его совершенно не
интересует Лерин разговор с импозантным мужчиной лет сорока - судя по всему,
деловым партнером.
И только когда разговор был окончен и слегка вспотевший собеседник вышел
из кабинета, Валентин хлопнул себя по
колену и расхохотался.
- Лихо ты с ним, Валерия Викторовна! - воскликнул он. - Я и не
предполагал, что у тебя такие способности
откроются!
- Почему же, Валечка? - улыбнулась Лера. - Почему же ты не предполагал? Не
ты ли комплимент мне сделал
однажды - по поводу моего отважного противостояния наркоману на Переделкинском
рынке?
- То было другое, - возразил Валентин. - Чутье к жизни, ведь так я сказал?
Но ведь тогда и не было ничего, кроме
чутья. Лихости этой не было точно! А сейчас - научилась ты владеть ситуацией,
тебя танком не стронешь со своего.
- Психолог ты, Валик. - Лера одарила его еще одной улыбкой. - Тебе бы не
репортажи, а романы писать!
- Улыбочки эти неотразимые... Блистательная ты стала! - заметил Валентин.
- Может, я тогда ошибся, а, Лерочка?
Когда так легко от тебя отступился? Тем более, теперь и муж не мешает. Ведь ты,
признайся, хранила ему какую-то
неестественную верность?
- Валечка, ты интервью пришел брать? - оборвала его Лера. - Вот и давай
побеседуем, в нашем распоряжении
полчаса.
Конечно, она не могла доверить Зосе переговоры с сахалинской строительной
фирмой, от которых так много зависело
сейчас.
Это был первый самостоятельный проект такого масштаба, на предложение
отдыха среди девственной природы сразу
же клюнули японцы. А уже начались времена, когда иностранцев калачом трудно было
заманить в непредсказуемую Россию,
и фирмы одна за другой отказывались от въездного туризма.
- Ведь мы можем оказаться чуть ли не единственными, кто в состоянии будет
принимать! - объясняла Лера,
расхаживая по комнате перед сидящей в ее кресле Зоськой. - Как можно, чтобы все
сорвалось в самом начале из-за какойнибудь
строительной халтуры? Ты вспомни, сколько сил ушло на одних только
экологов, сколько нервов нам потрепали
везде, где можно. А мы потом знаешь какой парадиз по всей стране организуем? На
Байкале, в Карелии, да мало ли еще где!
Лера и сама не знала, почему так привлекал ее хлопотный въездной туризм.
Правда, в глубине души она догадывалась,
что объяснение совсем простое: она знала теперь много мест, которые успела
полюбить.
Одни места были наполнены историей, отзвучавшими голосами и событиями,
другие - покоем и тишиной, в которых
ничто не мешало людям оставаться наедине друг с другом. Но все эти места уже
были в ней, в ее душе - и она не могла
хранить их только для себя.
Это точно было так, иначе Лера просто не смогла бы работать, иначе ей
просто было бы неинтересно.
И ей хотелось, чтобы все эти места ожили, и она чувствовала, что в силах
это сделать, - как было отказаться?
Первые месяцы после рождения Аленки Лере казалось, что она вообще никогда
не переступит порога офиса, ни за что
не захочет снова окунуться в эту суету. Ей даже страшно становилось, когда она
думала об этом.
Ее и не тревожили с работы, даже по телефону не слишком беспокоили - знали
об операции и о том, что Надежда
Сергеевна в больнице. Зоська вертелась как могла, оберегая Леру от излишних
волнений.
Но могла она пока не много. И, главное, не умела сказать "нет". Ну не
получалось у нее это, и все!
Она зашла к Лере вечером, уже в домашних тапочках, с мокрыми после душа
волосами.
- Как Аленка? - спросила Зоська, разглядывая спящую девочку. - Газики
прошли у нее?
- Сейчас лучше, - ответила Лера. - Сусе спасибо передай за крем,
действительно очень помогает.
Чудодейственный крем прислали Сусанины родственники из Германии, от него
живот у Аленки перестал болеть. А то
Лера уже в отчаяние впадала: молока у нее не хватало просто катастрофически,
приходилось докармливать смесями, и сразу
начались эти боли, газы и прочие горести. Лера знала, что это обычно для
большинства детей, но здесь, в четырех стенах, все
приобретало ни с чем не соразмерные масштабы.
Впрочем, несмотря на свои страхи, связанные с Аленкой, Лера сразу
догадалась, что Зоська зашла не только для того
чтобы поинтересоваться девочкой.
- Случилось что-нибудь, Зось? - спросила она.
- Не знаю... Нет, ничего вроде не случилось, - покачала головой Зоська. -
Но ты знаешь, мне почему-то кажется,
что меня обводят вокруг пальца.
- Кто это тебя обводит? - удивилась Лера.
- Вообще, все понемножку. Аэрофлотовцы, гостиничные... Даже Кирюша!
- Кирюша - это проблема, - улыбнулась Лера. - За ним глаз да глаз, это
точно.
Но в душе она понимала, что невозможно разрешить ситуацию шуткой. Надо
было что-то решать, и решать
немедленно. Или она уходит в нормальный отпуск - на год, на полтора, сколько там
положено? - и тогда надо отказаться
от всех своих планов, от всего, что она так вдохновенно пообещала Женьке
Стрепету и что начала уже осуществлять.
Или надо выйти на работу, снова взять все в свои руки и работать в полную
силу. А что это такое, и сколько после
этого остается свободного времени, Лера уже успела понять...
В общем-то это было осуществимо. Надежда Сергеевна души не чаяла во
внучке, готова была проводить с нею сутки
напролет, и можно было взять помощника по хозяйству.
Дело было в другом... Лера не могла забыть того чувства, которое охватило
ее, когда она впервые увидела свою дочку
и ясное сияние, исходящее от ее круглых щечек. Это было ощущение такого покоя,
которого она не знала никогда, в котором
растворялось все, что произошло у нее с Костей, все неурядицы, которые то и дело
валились на нее отовсюду...
Тогда ей показалось, что ни за какие блага мира не выйдет она из этого
покойного кокона, ни за что не окунется
больше в неведомое море.
Но время шло, и Лера чувствовала, что ей тесно становится в том тихом
пространстве, где не было никого, кроме нее и
Аленки. И даже если бы Зоська не появилась у нее этим вечером, - наверное, Лера
сама вскоре заговорила бы с нею о том
же.
- Ты подожди еще недельку, Зось, ладно? - вздохнув, сказала она. - Молокото
на исходе, это ясно, но может, еще
хоть немного...
И вот Лера расхаживала теперь по кабинету и излагала свои планы сидящей в
ее кресле Зоське. И ходить ей было
легко, несмотря на высокие каблуки, каких она никогда не носила прежде. Ничто не
мешало легкости, неудержимости ее
движений, и Лера даже полюбила экспериментировать с обувью: охотно пробовала
экзотические новинки, которые
рекомендовала ей Ната Ярусова - например, шикарные сапоги с отстегивающимися
голенищами на огромных деревянных
кнопках. Лере нравилось то, что поражает воображение, и денег на это она не
жалела.
- Поеду, поеду, - сказала она, садясь напротив Зоськи. - Тем более, я там
не была никогда, а я так не могу: другим
расхваливать то, чего не видела.
Лера сама не могла понять, устала она больше или отдохнула во время
поездки на Сахалин, на речку Подкаменку.
Конечно, нигде не было такого воздуха, такой тишины, только усиливающейся
от шума быстрой реки, такой холодной
и чистой воды и такого неба меж деревьев...
Лера проснулась в первое утро в недостроенном домике на берегу, поежилась
от пронизывающего холода - и тут же
сбросила одеяло. В домике она была одна: ребята из строительной фирмы "Шельф"
расположились в соседнем.
Над рекой поднимался туман. Осень была пасмурной, и пасмурным было утро,
но от этого очертания деревьев почемуто
становились отчетливее, линии - яснее, и душа - чище.
Лера даже вздохнула, подумав о том, что кто-то другой будет любоваться
этими чудесными местами. Ей, после ночи в
насквозь промерзающем доме, следовало подумать о более прозаических вещах, чем
туманное утро на берегу реки.
Предстоял нерадостный разговор с гостеприимными хозяевами. Но этого, впрочем,
она ничуть не боялась.
"Хорошо, что Зоська не поехала, - подумала Лера, вспомнив вчерашний
роскошный ужин и россыпь комплиментов,
которые отпускал ей глава фирмы, вальяжный Роман Петрович Лыткин. - Зоська бы
уже от стеснения сгорала. Как же,
люди к ней со всей душой, а она им о каких-то батареях!"
Поэтому и непонятно было Лере, когда шофер вез ее домой из Домодедова:
устала она или отдохнула?
И хотя казалось, что встряска, устроенная ею в фирме "Шельф", возымела
действие, и хотя Роман Петрович клялся и
божился, что лично проверит каждый коттедж, лично проведет в каждом ночь, - Лера
понимала, что это не выход. Что же,
она так и будет сама мотаться по всем объектам, сама проверять каждый гвоздь и
подозревать, не выдернули ли этот гвоздь
сразу после ее отъезда?
Встреча с Женей Стрепетом была записана в ее рабочем блокноте первой после
возвращения.
В тот вечер, когда Лера так романтично беседовала с Женькой на бульваре, и
даже когда пили шампанское в его
кабинете, она и предположить не могла, что они так отлично сработаются. Она до
сих пор не переставала этому удивляться.
У Леры давно уже не было никаких иллюзий, касающихся взаимного доверия,
порядочности партнеров и исполнителей, а
Женька - надо же...
"Горизонт-банк" с недавних пор преобразовался в холдинг, Стрепет стал его
президентом, а Лерин "Московский
гость" - одной из фирм, входящих в состав холдинга.
Женька, как всегда, слушал ее внимательно, расхаживая по кабинету и
тщательно пережевывая какие-то вонючие
пастилки: он последовательно бросал курить.
- Есть такой человек, - прервал он Леру, не дослушав до конца. - Я вообще
не понимаю, почему ты сразу со мной
не поговорила, зачем тебе дался этот "Шельф"?
- Да мне, Женя, неловко было, - объяснила Лера. - Невозможно же лезть к
тебе со всеми проблемами, надо что-то
и самой...
- Не тот случай, - отрезал Женька. - Самой - надо, а изобретать велосипед
- не надо. Есть человек, вполне
надежный, мы давно с ним сотрудничаем. Он, кстати, в Сибири начинал и на
Сахалине твоем, кажется, работал. И вообще,
по-моему, всюду что-нибудь строил - такой надежный прораб. Запиши телефон, а я
ему сегодня же позвоню.
В этот день Лере удалось уехать домой пораньше, а по дороге она еще
заехала к Наташе Ярусовой, забрала
потрясающей красоты вечернее платье - с поблескивающим черным лифом и белыми
вертикальными сборками на бедрах.
- На грани фола, Лера! - восхитилась Ната, разглядывая свою самую верную
заказчицу. - Белые сборки на каких
угодно бедрах смотрелись бы как гардины, но не на твоих. Туфельки возьмешь
только на высокой шпильке, и знаешь какие
- черные, лаковые, с прозрачным каблуком! Это восторг: прозрачность - и
прозрачность наоборот.
Ната была маленькая, кругленькая как сырный шарик, ни одну диету выдержать
не могла. Но зато она искренне
восхищалась Лериной фигурой, плавной линией ее бедер, и всегда говорила, что
шить для такой женщины - одно
удовольствие.
- Не то что на стандартную модельку - вешалку для коллекций, - поясняла
она.
Все это создавало хорошее настроение, несмотря на неожиданно пошедший
октябрьский снег и скользкую дорогу.
Лера поставила машину во дворе. Она по-прежнему предпочитала сама водить
серебрито-серую "Ауди", которая,
кстати, принадлежала теперь ей: фирма давно уже обзавелась более
представительной "БМВ".
И она слегка вздрогнула, когда дверца неожиданно распахнулась перед нею.
- Прошу вас, мадам! - Митя заглянул в салон. - Наконец-то удалось тебя
увидеть.
- А я как раз позвонить тебе хотела, Митя, - сказала Лера, выходя из
машины. - Да завертелась, времени нет. Я на
Сахалине была, знаешь?
- Откуда мне знать? Ну, и что ты там делала?
Лера вкратце рассказала о своей поездке.
- Но ты представить себе не можешь, - воскликнула она, быстро загораясь -
как всегда, когда речь заходила о том,
что ее увлекало. - Нет, ты представить себе не можешь степень халтурности! Это
же частная фирма, это не колхоз, а
знаешь, как они установили унитазы в коттеджах?
- И как же? - улыбнулся Митя.
- Без канализации! Просто - поставили унитазы, а под ними ничего! Для
проверяющих... Можно до такого
додуматься нормальному человеку?
- Додуматься можно до всего, - заметил Митя. - Но, похоже, они-то как раз
особенно и не задумывались. Как
Аленка?
- Ничего, растет. Разговаривает только мало, по-моему. Мама говорила, я в
ее возрасте уже стихи рассказывала. А
ты, наверное, Моцарта играл?
- Не помню. Не волнуйся, заговорит еще, не остановишь.
- Зайдешь, Мить? - спросила Лера, закрывая машину.
- Потом как-нибудь, - отказался Митя. - Я уезжаю сегодня.
Он по-прежнему часто ездил с концертами, но, как поняла Лера, больше занят
был сейчас каким-то оркестром здесь, в
Москве. Она и спросила его об этом:
- Как у тебя с оркестром твоим
...Закладка в соц.сетях
