Жанр: Электронное издание
Bersen03
...сегда, наморщив нос, и смеялся до слез - так
долго, что Лера сначала улыбнулась, а
потом и сама засмеялась.
- Зинку? - переспросил он наконец. - Милая моя, да ты, кажется, придумала
какую-то романтическую историю про
юного скрипача и Сонечку Мармеладову с Цветного бульвара?
- Нет, ну почему Сонечку, - слегка смутилась Лера. - Но я же помню, это
как-то необычно было все, как-то
непонятно... Помнишь, когда Витька Жох тебя ударил в арке? А дядя Леха - его?
- А ты сказала, что ты моя подружка? Вот уж это я точно помню! Нет, не
любил я Зинку. - Митя наконец перестал
смеяться. - Она ведь самая обыкновенная была и умела отмерять свою любовь. Вот и
мне отмерила, сколько положено
было - не больше и не меньше. Но я так тянулся к ней тогда - ах, Лерка, если бы
ты знала! - Лицо его просияло,
осветившись воспоминанием, и Лера даже почувствовала легкий укол ревности,
увидев этот веселый свет. - Я ведь все и
тогда понимал, - продолжал Митя. - И про отмеренность, и про то, что вовсе она в
меня не влюблена, как это должно было
бы быть, если бы жизнь шла по красивому сценарию. Я ей нравился, и погулять она
любила - подарки, рестораны... Мне
тогда уже платили что-то за концерты, но все равно - вечно приходилось у отца
деньги брать. Со стороны это, конечно,
выглядело по-свински: молодой пижон тянет у папочки деньги на развлечения, -
улыбнулся Митя. - Но отец ведь никогда
не смотрел со стороны... Нормальная она была женщина, и в конце концов
совершенно нормально влюбилась в одного
уголовника - своего же, с Цветного, потом уехала к нему в Сибирь и исчезла. Тоже
- отмерила именно тому, кому от нее
было положено, а не случайному мальчику.
- Но что же тогда тебя так уж к ней тянуло? - спросила Лера. - Ну, кроме,
конечно...
- Вот именно что кроме... "Кроме" было не очень-то много, в основном то
самое... А кроме - ее естественность и
полная неспособность притворяться.
- А я думала, - протянула Лера, - что ты ее все-таки любил... Мне тогда
показалось, ты так рассердился, что Жох
про нее...
- Да брось ты! - улыбнулся Митя. - Я же помню тот день - у меня тогда еще
тело от нее не остыло. Что же мне
было - позволять, чтобы какая-то сволочь... Хотя вообще-то - ну что я мог бы ему
сделать, чем рот заткнуть? Он, ясное
дело, был сильнее.
- Не знаю, мне не показалось, - пожала плечами Лера.
Они оба развеселились от этого случайного воспоминания.
- Пойдем по Венеции гулять? - спросил Митя.
- Да, правда! - спохватилась Лера. - С ума мы с тобой сошли: сидим посреди
Сан-Марко и вспоминаем Зинку
Юрченко!
- Ну и что? Хорошо сидим. Пойдем, пойдем, день-то зимой короткий!
Они вышли на середину площади. Солнце коротко разорвало тучи, вся площадь
осветилась этим мгновенным светом
- и Лера увидела, как вспыхнули сияющим многоцветьем мозаики собора Святого
Марка.
И тут же зазвучала музыка! Лера даже вздрогнула, такими неожиданными
показались звуки скрипки - как будто они
могли быть связаны только с Митей...
За их спиной, под колоннадой Палаццо Дукале, расположились уличные
музыканты. Перед парнем со скрипкой стоял
большой жестяный бочонок из-под пива, и вся веселая компания самозабвенно играла
полонез Огинского, пытаясь привлечь
к себе внимание немногочисленных туристов.
- Как у нас в подземном переходе, - обрадованно заметила Лера. - Говорят,
там полонез Огинского лучше всего
идет. Мить! - вдруг воскликнула она. - Поиграй, а?
- Полонез Огинского? - засмеялся он.
- А что, хорошая музыка, - почти обиделась Лера.
- Да хорошая, хорошая, разве я что говорю? - Он прикоснулся к рукаву ее
пальто. - Но у них и без меня отлично
получается.
- А ты другое что-нибудь поиграй, - не унималась Лера. - Ну пожалуйста, ну
я тебя очень прошу! Я тебя, может,
сто лет уже не слышала, а ты не хочешь!
Ею вдруг овладела бесшабашность. Она почувствовала себя так легко, как
давно уже не чувствовала. Не было ни
непонятной тоски, ни пустоты - ничего! Она стояла рядом с Митей на площади СанМарко,
и ей хотелось услышать, как
зазвучит скрипка в его руках - и ничего не хотелось ей сейчас так сильно, так
самозабвенно...
Кажется, Митя понял это, едва взглянув на нее.
- Что ж, - вздохнул он, - пойдем отбивать хлеб у музыкантов, раз уж
подружке моей так неймется. Синьоры! -
торжественно произнес он, подойдя к четверым парням под колоннадой. - У меня
есть к вам огромная просьба!
Выглядели музыканты довольно живописно - небритые, с длинными волосами, с
картинно-разноцветными заплатами
на джинсах и с ожерельями из чего-то, напоминающего акульи зубы.
- А именно, синьор? - приветливо спросил один из них, со скрипкой.
- Вы видите эту женщину? - спросил Митя тем же патетическим тоном. - Вот
эту, похожую на жемчужину в
золоте, которая сейчас подошла к вам такой же походкой, какой Венера вышла из
воды прямо на картину Ботичелли?
- О да! - охотно подхватывая его интонации, хором ответили музыканты.
- Она прекрасна, не правда ли?
- Правда! - подтвердили они.
- Вот эту женщину я люблю всю жизнь, - вдруг сказал Митя, и Лера чуть не
упала, услышав эти слова. - И эта
женщина, для которой я готов на все, просит меня о немногом...
- О чем просит синьора эта женщина, походка которой похожа на скольжение
гондолы по Канале Гранде? -
торжественно раздувая щеки, спросил скрипач.
- Она просит, чтобы я сыграл ей что-нибудь на вашей скрипке, - сказал
Митя.
- И всего-то, синьор! - воскликнул парень, сверкнув восхитительной улыбкой
и дыркой вместо переднего зуба. - Я
бы на вашем месте просто отнял у меня инструмент и даже не спрашивал.
С этими словами он протянул Мите скрипку и подмигнул своим товарищам.
- Благодарю вас, синьор, - церемонно кивнул Митя. - И обещаю, что не
возьму ни лиры из тех денег, которые мне
удастся собрать. Это будет вам платой за ваше благородство, а мне будет платой
радость этой удивительной женщины!
Митя взял скрипку, и Лера увидела, как выражение шутливой патетики
мгновенно исчезло с его лица. Он легко
коснулся струн смычком, и она узнала этот жест - влюбленный, чуткий вопрос, на
который так счастливо и чудесно
отвечали ему всегда струны и клавиши... Потом он подкрутил один колок и начал
играть - и Лера замерла, забыв обо всем.
Она видела, как меняется его лицо - даже не лицо, а только глаза - когда
звуки вырываются из-под его пальцев и,
помедлив мгновение, несутся в небо над Сан-Марко. Радость была в его глазах - от
того, что они родились, и одновременно
- сожаление, когда они растворялись где-то над высокой колокольней.
Ей казалось, что Митя хочет вернуть эти звуки, но вместо этого создает их
заново, и тут же снова отпускает. И все
звуки были разные, а мелодия сплеталась сама, накатывалась бесконечными волнами
- такими же, как волны в
бесчисленных венецианских каналах.
Лера не могла понять, сколько это длилось, и даже не заметила, когда
затихли звуки. Ей казалось, они все еще звучат и
будут звучать всегда.
Она вздрогнула, увидев, что Митя стоит прямо перед нею, опустив скрипку, и
в глазах его, в вечно скрытых под
ресницами уголках его глаз, таится то, для чего не может быть слов.
- Лера... - сказал он - или только губы его дрогнули? - Не плачь, прошу
тебя, я совсем этого не хотел...
Но слезы сами катились по ее щекам, она не могла их остановить, и в
неудержимом потоке слез сияли голубые
просветы неба над Сан-Марко, всеми цветами переливался мрамор, величественно
высилась квадрига на соборе, и блестели
темной глубиной Митины глаза.
- Еще, маэстро! - услышала Лера, и огляделась изумленно: она и забыла, что
они не одни!
Вокруг собралась толпа. Кажется, их обступили все, кто были в это время на
площади.
- Еще? - спросил Митя - снова едва дрогнувшими губами, не отводя от нее
глаз.
- Да, - ответила она.
И звуки полились снова - к ней, к небу, к воде в просветах улиц, к
бесчисленным куполам и башням Венеции...
Лера поняла, что звуки затихли, только по шквалу аплодисментов. Бешено
хлопал парень из музыкальной компании,
зажав подмышкой кларнет; аплодировала молодая парочка в одинаковых ярко-красных
пальто; хлопал какой-то старик в
смешной вязаной шапочке с голубым помпоном и мальчик лет пяти с покрасневшим от
холода носом.
- Благодарю вас, маэстро Гладышев! - воскликнул хозяин скрипки, принимая
ее из Митиных рук. - А я только
теперь вас узнал. Я вас слышал на "Музыкальном мае" во Флоренции, вы исполняли
"Кантабиле" Паганини, помните? А я
учусь в Консерватории в Риме. Но бывает же такое! А я-то захватил с собой
скрипку только для того чтобы отыграть билет
до Венеции...
- Чего только не бывает, - повернулась к парню Лера. - Я ведь тоже еще
вчера не знала, зачем еду сюда.
- А теперь, синьор, - вдруг сказал Митя, обернувшись к гитаристу и
подмигивая ему. - Теперь я хочу сыграть на
вашей гитаре любимую песню синьоры!
Парень с готовностью протянул ему гитару.
- Моя чудесная синьора любит это больше, чем Моцарта и Вивальди, она у
меня невообразимо музыкальна, -
приговаривал Митя, трогая гитарные струны.
Лера засмеялась его словам; ветер с Лагуны высушил слезы на ее щеках.
Конечно, он запел про Кейптаунский порт - про то, как четырнадцать
французских моряков идут туда, где можно без
труда и женщин, и вина найти всегда...
Остальные музыканты тут же подхватили мелодию - полились серебряные звуки
кларнета, зазвучала скрипка
римского студента. Толпа вокруг засмеялась, и монеты дождем посыпались в
жестянку, под следующую песню - про
лютики-цветочки у меня в садочке, милая, любимая, не дождусь я ночки...
- Все, синьоры! - сказал Митя, поднимая вверх гитару под смех и
аплодисменты. - Я благодарю вас за участие в
концерте. Женщину я уже нашел, а теперь пойду искать вина, как только что и было
спето.
И, подхватив Леру под руку, он быстро пошел через площадь к Пьяцетте,
сопровождаемый овациями.
- Ну, Митенька, - объявила Лера, - можешь быть спокоен: свой билет до
Венеции ты всегда отыграешь на СанМарко!
Они незаметно забрели далеко - в самую глубь Венеции миноре - выпили вина
в какой-то маленькой траттории, на
террасе, зажатой между домом и каналом. Вода плескалась у самых ног, и глухо
ударялась о террасу привязанная рядом
гондола.
- А дядя Леха? - спросила Лера.
Она хотела объяснить, что - дядя Леха? Но Митя понял и так. Лера
догадалась об этом по тому, как осветилось его
лицо.
- Он удивительный человек, - сказал Митя. - В нем есть то же, что было в
маме - то же благородство, та же
внутренняя утонченность. И понимаешь, он не только чувствует неуловимые душевные
движения, но всегда имел мужество
жить так, как они ему подсказывали. Даже если потом приходилось тяжело
расплачиваться.
- Он так на тебя смотрел всегда... - вспомнила Лера. - Я в детстве не
понимала, почему.
"А теперь понимаю", - хотела добавить она, но промолчала.
- Он меня оберегал, - снова улыбнулся Митя. - Как тогда, с Жохом. Говорил,
что я должен жить так, как хочу.
Меня мама все время хотела так оберегать, но так - не могла. Ей ведь трудно это
было - согласиться с тем, что я должен
жить, как хочу, ей это опасным казалось... - Как всегда, когда он вспоминал о
матери, Митино лицо неуловимо просветлело,
и одновременно печальная тень мелькнула в глазах. - Я его спрашивал, Алексея
Константиновича, - продолжал он,
помолчав. - Я его спрашивал: "Как же - как хочу? А если это будет просто мой
каприз?" А он: "Ничего, Митя, твои
капризы дорогого стоят". Баловал меня, в общем, - закончил Митя. - Но это ничего
оказалось. Жизнь зато никого не
балует, он-то это хорошо понимал...
Потом они медленно шли по Фондамента Нуова к двенадцати мостам - то и дело
останавливаясь, глядя то на
серебристо-серую воду, то друг на друга. Просветы в тучах затянулись, и
разноцветные дома были теперь освещены таким
же серебряным, как вода, отовсюду льющимся светом.
Голова у Леры слегка кружилась, и она не отпускала Митину руку.
- Ты мне не сказал все-таки, - спросила она. - Приедешь ты в Москву?
- Да. Разве не сказал? Я приеду, они хотят, чтобы я приехал - весь
оркестр. Все это кончилось - интриги эти,
борьба за власть. Оно и должно было кончиться, я был в этом уверен. Я же сам
собирал этот оркестр, я каждого знаю и
чувствую иногда лучше, чем себя... Но мне не хотелось торопить, ты понимаешь?
Мне хотелось, чтобы они сами... Нет, не
просили меня, но чтобы они сами поняли, что мы значим друг для друга.
Лера смотрела, как ветер перебирает его темные волосы, как отблески от
воды переливаются в глазах.
"Что же это? - думала она. - Ведь это Митя, ведь я знаю его всю жизнь -
где же все это было, почему вдруг
возникло только теперь?"
Но ответить было невозможно, да она и не искала ответа - только смотрела
на Митю.
- Это хороший оркестр, о котором ты говоришь? - спросила она.
- Он не просто хороший... Конечно, им многого не хватает, они меня иногда
злят до невозможности - особенно
когда поработаешь в Европе и привыкнешь к точности интонаций, да и просто - к
дисциплине привыкнешь. Но зато они так
эмоциональны и так чувствуют самую суть того, что исполняют, - что пессимизм
быстро проходит. Тем более, некоторые
- мои однокурсники по Консерватории.
Митя улыбнулся - наверное, вспомнив тех, о ком говорил сейчас.
Сумерки опустились на город незаметно. Потемнела вода в каналах, еще
таинственнее стали бесчисленные львы на
фронтонах и карнизах.
- Ты, наверное, на гондоле хочешь покататься? - спросил Митя. - Жаль, луны
не видно, а то бы я стоял с гитарой,
весь в лунном свете, и пел "O sole mio", бросая на тебя проникновенные взгляды.
- Зачем ты смеешься, Митя? - тихо спросила Лера. - Что с тобой?
Он действительно переменился, она сразу это заметила - как будто
сумеречная тень набежала на его лицо.
- У меня сегодня вечером самолет, - сказал он. - И на гондоле мы все равно
не успеем покататься...
- Мы... не вернемся в отель? - спросила Лера.
- У нас был чудесный день, - не отвечая на ее вопрос, сказал Митя. - И ты
мне за него благодарна, я знаю. Как в
Стамбуле когда-то, помнишь? Но... Я не хочу, чтобы ты была благодарна, Лера.
- Ты думаешь о том, что из любого чувства, кроме благодарности?.. -
догадалась она.
- Видишь, мы читали одни и те же книжки. - Лера заметила, как улыбка
скользнула по Митиному лицу, не осветив
его радостью. - Пойдем, заберем сумки. Мы можем вместе ехать в аэропорт, если
ты, конечно, не хочешь остаться еще.
- Не хочу, - покачала головой Лера.
Зачем ей было это "еще"? Зачем была ей Венеция, и Москва, и весь мир,
когда глаза его потухли, и вместе с ними
снова потухли краски мира, вспыхнувшие было в этот день?
- Пойдем, Митя, - сказала она. - У меня черт знает сколько дел завтра, и
Аленка соскучилась... Ты не помнишь, во
сколько самолет на Москву?
Когда самолет взлетал, облака над Венецией ненадолго развеялись, и Лера
смотрела, как уменьшается, словно падает
вниз, город на воде, похожий на двух плоских рыб.
Она вдруг вспомнила, как исчезла со стены фотография отраженной Венеции, и
ей показалось, что это произошло
снова.
Митин самолет в Вену был раньше, чем ее московский, и Лера не могла забыть
то чувство отчаянной, невосполнимой
оставленности, которое охватило ее, когда она смотрела, как он не оглядываясь
идет через зал за таможенной калиткой.
Когда они прощались, Митя взял ее за руку и, помедлив мгновение, поцеловал
- прикоснулся к ее губам коротким,
стремительным поцелуем. Лера едва удержалась, чтобы не схватить его за руки, за
рукава расстегнутого пальто - чтобы не
держать его, не просить остаться...
"Этого не было во мне - и вот это появилось, непонятно отчего, - думала
она. - А в нем, значит, нет. Просто он
пошутил с ребятами-музыкантами, чтобы меня немного развеселить. Он же и раньше
любил меня радовать, ничего в нем не
изменилось".
Бесчисленные, беспорядочно рассыпанные огни ночной Москвы засияли внизу;
Лера застегнула пальто.
После влажной, серебристой венецианской зимы в Москве было так холодно,
что у нее дыхание занялось, пока она
дошла от трапа до здания аэропорта. Совершенно белые от инея деревья стояли
вдоль дороги от Шереметьева, и Лере
показалось вдруг, что даже деревья смотрят сурово.
Впервые она шла через свой двор с таким чувством: ей казалось, что само их
детство, каждым воспоминанием, стеной
стоит между нею и Митей.
Лера не могла понять, почему это случилось - вдруг, так неожиданно и
мгновенно, почему произошел этот странный
надлом? Они стояли у моста Вздохов и смотрели, как медленно, в угасающем зимнем
свете, плывет гондола по узкому
каналу между Палаццо Дукале и тюрьмой Карчери - и вдруг Митино лицо потемнело, и
он сказал о проникновенных
взглядах...
Она заставляла себя обидеться на него - может быть, это помогло бы?
"У него своя жизнь, - говорила себе Лера. - Я не знаю его жизни, не знаю,
что его волнует и что ему надо. И он ведь
не обычный человек, настроение у него меняется быстро. Может быть, у него вообще
не настроение бывает, а тот самый
каприз, минутная прихоть, ведь я даже этого не знаю о нем... И что же, так легко
отказаться от всего, что так трудно далось
мне в жизни? И ради чего - чтобы ненадолго стать причиной его капризов?"
Она думала об этом упорно, она старалась сравнивать Митю с мужчинами,
которых знала - с Костей, с Валиком
Старогородским. Именно с теми мужчинами, у которых была своя жизнь и которым
она, Лера, была нужна как маленький
камешек в их мозаике, для которого отведено определенное и неизменное место.
Дел у нее действительно было много - как всегда. И только вечерами, когда
все уже засыпали и она подходила к
окну, всматриваясь в темные окна напротив, Лера думала обо всем этом -
заставляла себя думать именно так, и заставляла
себя не думать иначе.
Она даже не удивилась почти, когда занавеска в Митином окне осветилась
изнутри - последним зимним вечером. Не
удивилась, но вздрогнула и присела на подоконник. Она ждала, что Митя покажется
в просвете подъезда и вспыхнет огонек
его сигареты.
Но его не было, хотя свет в его окне погас. И телефон молчал - и не надо
было ждать.
Только по этому светящемуся окну Лера знала, что он уже больше недели как
приехал. Других знаков его приезда
просто не было.
Наконец она не выдержала и рано утром, перед работой, поехала на Большую
Никитскую. Она стояла у входа в
Консерваторию, смотрела на Митино имя на афише и пыталась понять, когда это -
десятое марта? До нее не сразу дошло,
что десятое - сегодня; все числа выветрились из ее головы.
- Что это ты сегодня заторможенная такая? - удивленно спросила Зоська. -
Ты слышишь, Лер, с телевидения тебе
звонили. Перезвонишь?
- Да-да, - рассеянно кивнула она. - Позвони сама, а, Зосенька?
Она думала только о Мите - о том, как вздрогнули его губы, когда он
спросил ее: "Еще?" - и звуки понеслись в небо
над Сан-Марко...
Он был прав: Лера действительно никогда не была особенно музыкальна, и
действительно любила простые песенки.
Но сейчас ей казалось, что звуки не умолкают, что скрипка бесконечно звучит в
его руках.
Глава 14
Оркестр уже был на сцене, уже отзвучали таинственные и беспорядочные звуки
настраиваемых инструментов - и
стояла последняя тишина ожидания.
Лера чувствовала, как сердце проваливается в гулкую пустоту и бьется там,
в тайной тишине. Она ждала, когда
появится Митя; больше не существовало ничего, и в глазах у нее темнело от этого
единственного ожидания.
И она пропустила этот момент - когда он вышел и остановился перед
оркестром, под нетерпеливые аплодисменты
зала!
У нее было хорошее место - сбоку и близко. То есть, кажется, это было не
самое лучшее место для того чтобы
слушать музыку - ну конечно, Митя сам говорил ей однажды, что слушать вблизи
плохо, - но зато Лера видела его лицо
даже тогда, когда он повернулся к оркестру и забыл о зале.
Она видела его таким только однажды - в то утро, когда глаза его были еще
закрыты и что-то огромное, ей
непонятное, совершалось с ним, хотя он просто спал. Глаза его были сейчас чуть
прищурены, потом он поднял руки, словно
разрешив оркестру начинать - и первые звуки полились в зал.
Лера знала, что сегодня будет Бетховен и Чайковский, но она забыла обо
всем, глядя на Митины руки. Она бывала на
его концертах - правда, ужасно давно; ее всегда восхищало исполнение. Но только
теперь она понимала, что же
происходит...
Токи жизни - те самые, которые она чувствовала прежде и которые казались
исчезнувшими из ее жизни безвозвратно
- текли через его пальцы и заряжали оркестр такой мощью, с которой ничто не
могло сравниться.
Лера всегда стеснялась признаться в том, что ей не совсем понятно, что же
делает с оркестром дирижер. Ведь музыка
уже написана и изменить ее нельзя, и ведь все музыканты, конечно, знают свои
партии? Теперь она смотрела на Митины
руки и понимала: ничего не произойдет без их разрешения, ни один звук не
прозвучит, если не будет вызван к жизни их
движениями.
Она поражалась прежде: откуда это выражение твердости и силы в каждом его
взгляде, ведь он музыкант, ведь он
имеет дело с чем-то тонким и неуловимым, и к чему же эта твердость? Но теперь -
звуки неслись, сметая все преграды, они
были неостановимы как выстрелы, хотя звучали пронзительно и легко, их было так
много, что невозможным казалось
совладать с ними...
Сердце у Леры занялось, голова закружилась - ей впервые стало страшно,
когда она окунулась в этот мощный
звуковой поток и почувствовала всесилие звуков. Она поняла, что ей знакомо это
чувство, хотя никогда прежде оно не
связывалось для нее с музыкой. Это было чувство собственного бессилия перед
страшными потоками жизни, которые могут
смести кого угодно, сломать человека и заставить его поступать против
собственной воли.
Лера едва не зажала уши, настолько жуткой показалась ей ее догадка. Она
вспомнила, как сидела перед телефоном, как
вкрадчиво звучал в нем голос с едва уловимым акцентом, как ничего нельзя было
сделать и как зияла распахнутая постель
Стаса Потемкина...
Все было связано в жизни, и музыка говорила об этом с такой неотменимой
ясностью, которой не обладают слова.
И вдруг она почувствовала: что-то изменилось и, подняв глаза, поняла -
что. Митя остановил этот поток, руками
остановил то, что остановить было невозможно. Он словно показал ей: видишь, в
жизни это так - пугающе, безжалостно -
но со мной это не будет так, не бойся, подружка моя дорогая...
Лера улыбнулась: ей показалось, будто он произнес это вслух. Она услышала,
что духовые звучат теперь глуше, а
скрипки отчетливее. Но дело было не в звучании отдельных инструментов - весь
оркестр был единым дыханием, и оно
больше не пугало ее.
Как это можно было совершить - она не знала, но это было так, и Митя это
сделал.
Лера видела, что музыканты подчиняются едва уловимым движениям его
пальцев, и сама она чувствовала власть его
движений над потоками жизни. Это была какая-то особая власть - такой она не
знала прежде...
Концерт шел без перерыва, не разрываемый даже аплодисментами. Но энергия
накапливалась в зале и выплеснулась
как взрыв - когда стихли звуки, когда Митя опустил руки и замер, еще не
оборачиваясь.
Он повернулся к залу медленно, встречая шквал аплодисментов. Лера видела,
как яснеют его глаза и как он все-таки не
может вернуться окончательно... Он дышал тяжело, стрелки темных волос прилипли к
его лбу. Митя наклонил голову, потом
пожал руку первой скрипке, потом поднял руки, словно охватывая ими весь оркестр.
Потом взгляды их встретились, и Лера увидела, как он вздрогнул, чуть не
уронил цветы и сделал шаг к ней, словно
собирался спрыгнуть со сцены. Она приложила палец к губам, и Митя улыбнулся.
- Браво! - неслось из зала, и аплодисменты не стихали.
Она поняла, почему дрогнули его губы. "Еще?" - беззвучно спросил он у нее,
и она кивнула.
Она ждала его на улице у служебного входа, и ей показалось, что сердце у
нее остановится, когда его силуэт возник в
освещенном дверном проеме.
Митя шел ей навстречу стремительно, полы его пальто распахнулись от ветра
и движения, и он прижал ее к себе так
сильно, что в глазах у нее потемнело и она едва не вскрикнула.
Впервые Лера не чувствовала в его объятиях того спокойствия, которое было
в них всегда - но ей и не нужно было
сейчас спокойствие... Митя прикасался к ее губам, ресницам; закрыв глаза, она
чувствовала его пальцы на своих щеках.
Потом она почувствовала, что он целует ее - но не тем, мимолетным и прощальным
поцелуем, воспоминание о котором так
мучило ее. Все ее тело затрепетало от его поцелуя, от горячего его
прикосновения, и от того, как он провел изнутри языком
по ее губам.
В нем было столько страсти, сколько Лера не встречала в своей жизни
никогда, но его страсть не обрушивалась на нее,
а подхватывала и защищала.
- Митя... - прошептала Лера, когда поцелуй на мгновение прервался, потому
что оба они едва не задохнулись. -
Митенька, где же ты был?..
- Дмитрий Сергеич! - крикнул кто-то из освещенного подъезда. - А я вас
ищу! Машину-то я подогнал, поедем, что
ли?
Лера оставила свою машину в Газетном переулке: у Консерватории яблоку
негде было упасть перед концертом. Но она
совершенно забыла о ней, да и все равно не смогла бы, наверное, сесть сейчас за
руль.
Они вдвоем сели в подъехавшую машину. Мелькнули за окном ночные улицы - и
Лера поднялась вслед за Митей по
лестнице, и он снова обнял ее в темноте пустой квартиры - прямо в прихожей, не
успев снять пальто и не в силах тратить на
это время...
Ноги у них подкашивались, голоса прерывались, когда они пытались что-то
сказать - и они снова замолкали,
целовались, прижимаясь друг к другу, желая сейчас только одного - слиться
совсем, и не понимая, как же это не произошло
до сих пор.
- Господи... - сказал вдруг Митя, садясь на пол прямо у двери и
прислоняясь головой к плащу, висящему на
вешалке. - Ведь я уже - все, подумал, что этого не будет никогда...
Лера тут же поняла, о чем он говорит.
- Почему же? - прошептала она. - Как же ты мог так подумать, Митенька,
любимый мой?
- Не знаю... Только я сейчас с ума сойду.
Лера присела рядом с ним, взяла его руку и поднесла к губам. В прихожей
было темно, но она ясно в
...Закладка в соц.сетях
