Жанр: Электронное издание
CHONKIN
...сь назад. - Я ж так
просто, я ж ничего, - бормотал он, внимательно следя за Свинцовым, который,
отвернув полу плаща, сунул руку в карман и теперь медленно тащил ее обратно.
Свинцов резко дернул рукой. Плечевой вздрогнул.
- На, прикури, - сказал Свинцов, протягивая спички.
- Ух, напужал! - признался Плечевой. - Да у меня-то ведь и табачку тоже нет.
Свинцов переглянулся со своими, усмехнулся, достал мятую пачку "Звездочки",
вытащил корявыми пальцами две папиросы, одну протянул Плечевому:
- Кури.
Задымили. Свинцов, прикрывая ладонью папиросу, пыхтел, поглядывая на Плечевого,
как бы колеблясь, спросить или не спросить. Наконец решился.
- Ты это вот что... - сказал он вроде просто из любопытства. - Упокойника тут
какого не встречал часом?
- Упокойника? - не очень удивившись, переспросил Плечевой. - Да не, вроде
как не встречал. А что, убег?
- Кто?
- Ну этот же, упокойник.
Свинцов посмотрел не него прищурясь.
- Ты что дурочку городишь? Как же упокойник может убечь?
- Ну я и сам думаю своей головой, что не может. Наших-то упокойников мы
обыкновенно в землю кладем, они не бегают. А этот... ты ж сам говоришь, не
встречал ли?
Свинцов задумался.
- Ты это вот что... - начал он неуверенно с той же фразы. - У меня к тебе одно
дело есть. Но если '•' кому проболтаешься... - Он поднес к носу Плечевого
: кулак.
- Да ты что! - решительно возразил Плечевой, отстраняя кулак. - Чтоб я кому
сказал! Могила!
- Ну, гляди. - Приблизив лицо к Плечевому, - Свинцов понизил голос. -
Помнишь, у нас капитан был?
- Ну?
- Его ищем.
- Воскрес? - просто спросил Плечевой, опять-таки не удивляясь.
- При чем тут воскрес? - поморщился Свинцов. - Тело его ищем. Где-то он здесь
захоронен. Не видал?
- Тела не видал, - сказал Плечевой. - А кости попадались. За тем бугром,
возле деревни пашня. За пашней канава, и таи, в канаве, кости.
- Человецкие? - оживился Свинцов.
- Какие, врать не буду, не знаю, но есть. Там, значит, как на бугор подымешься,
да, там пашня. Правда, там сейчас, пожалуй, размокло. Да, однако, обратно же, не
потопнешь. Вспахано-то неглыбко, я сам под зябь пахал, да. В прежние-то времена,
конечно, пахали поглыбже, поскольку земля своя. Те-перича все колхозное.
Теперича хочь так паши, хочь эдак, плата одна - вот. - Плечевой скрутил и
показал Свинцову огромную дулю с далеко выдвинутым большим пальцем.
- Что, колхозная система не ндравится? - бдительно спохватился Свинцов.
- Политики касаться не будем, - уклонился от прямого ответа Плечевой. - А что
до костей, так они как раз у той канавы и лежат, чистые, гладкие, воронами
обклеванные, прямо хоть щас в музей. Вам небось для музея?
- Чего для музея?
- Да кости же.
- Да они нам вовсе и не нужны. - Вспомнив о секретности полученного задания,
Свинцов решил напустить туману.
- А для чего ж спрашивал? - удивился Плечевой.
- А так просто, из интересу. А ежели ты кому скажешь, что костями
интересовались, башку снесем, понял?
- Чего ж тут не понять, дело простое, - подтвердил Плечевой.
Плечевого отпустили, но брать кости сразу не решились - были слишком близко к
деревне. Решили дождаться в лесу темноты.
13
- Капитолина, я вас прошу сегодня задержаться, - сказал майор Фигурин своей
секретарше. - Очень много дел. Нужно подготовиться к завтрашнему дню. Я сейчас
ненадолго уйду, а вы побудьте. Если позвонят из области, я - в клубе. Когда
вернется Свинцов, пусть меня подождет.
- Хорошо, - сказала Капа.
В Доме культуры железнодорожников шли последние приготовления к торжественной
церемонии. На сцене плотник Кузьма обивал красной материей гроб, стоявший на
двух табуретках. Его работой руководили секретарь райкома Борисов, предрайисполкома
Самодуров и редактор Ермолкин.
В глубине сцены расхаживал какой-то человек с блокнотом. Он размахивал руками,
бормотал что-то себе под нос и потом что-то записывал огрызком карандаша.
В углу сцены художник Геннадий Шутейников, наколов на фанеру лист ватмана,
заканчивал портрет Афанасия Миляги, который по клеточкам срисовывал с маленькой
паспортной фотокарточки. Карточка тоже была наколота на фанеру рядом с ватманом.
- Ну-ка, ну-ка... - Фигурин вгляделся в карточку, затем отошел подальше, чтобы
сравнить с нею портрет. - Вы считаете, похож? - спросил он художника, в
почтительной позе стоявшего рядом со своим творением. - У меня такое
ощущение, что это портрет напоминает мне кого-то другого.
- Вполне возможно, - сказал художник. - Карточка очень маленькая. А я обычно к
праздникам рисую товарища Сталина. И знаете ли, рука сама...
- Что значит сама? - нахмурился Фигурин. - Рукой вот что должно руководить. - И
он постучал себя пальцем по лбу. - Так что вы уж немного облик его,
пожалуйста, измените.
- Да, но я боюсь, что тогда он совсем не будет на себя похож.
- Это не важно, - сказал Фигурин. - Важно, чтобы он не был похож на того, на
кого он сейчас похож. Вы меня поняли?
- Да-да.
- И вообще, вы знаете, я лично не был знаком с капитаном. Но я слышал, он был
жизнерадостен, любил улыбаться, вот и сделайте ему улыбку.
- Неудобно как-то, - робко возразил художник. - Все-таки мертвый.
- Да, мертвый. Но в памяти нашей он должен оставаться живым. Вы меня понимаете,
живым, - повторил Фигурин и улыбнулся печально.
Он отошел от портрета, и тут путь его преградил человек с блокнотом. Фигурин
посмотрел на него вопросительно.
- Серафим Бутылко, - представился человек. - Стихи пишу, печатаюсь в местной
газете, вон у Евгения Борисовича. - Поэт показал на Ермолкина, суетившегося
вокруг гроба.
- Очень приятно, - сказал Фигурин. - И что же?
- Я, тык-скыть, хотел бы вас познакомить... кое-что создал к завтрашней, тыкскыть,
церемонии.
- Что значит тык-скыть? - поинтересовался Фигурин.
- Ну это я, тык-скыть... то есть в смысле "так сказать" говорю, - объяснил
Бутылко, несколько смутившись.
- А, понятно. Если я вас правильно понял, вы сочинили стихи, которые хотели бы
прочесть завтра.
- Да, над телом, тык-скыть, усопшего.
- Ну, насчет тела я не знаю. Над гробом точнее. А сейчас хотите прочесть мне?
- Точно, - согласился Бутылко. - Хотелось бы, тык-скыть, узнать мнение.
- Ну что ж, - согласился Фигурин. - если не очень длинно...
- Совсем коротко, - заверил Бутылко. Он отступил на два шага и стал в позу.
- Романтик, чекист, коммунист, - объявил он, и все суетившиеся вокруг гроба
обернулись. Только художник Шутейников продолжал заниматься своим делом.
Держа в левой руке блокнот и размахивая кулаком правой, Бутылко завыл:
Стелился туман над оврагом, Был воздух прозрачен и чист. Шел в бой Афанасий
Миляга, Романтик, чекист, коммунист. Сражаться ты шел за свободу,
Покинув родимый свой кров,
Как сын трудового народа,
Ты бил беспощадно врагов.
Был взгляд твой орлиный хрустален...
Вдруг пуля чужая - ба-бах!
И возглас "Да здравствует Сталин!"
Застыл на холодных губах.
Ты стал недопетою песней
И ярким примером другим.
Ты слышишь, сам Феликс железный
Склонился над гробом твоим.
Читая последние строки, Серафим заплакал.
- Ну что ж, - сказал Фигурин, - по-моему, ничего антисоветского нет. И
вообще, - он сделал неопределенные движения руками, - кажется, неплохо. А вы
как считаете? - обернулся он к Борисову.
- Хорошее стихотворение, - сказал Борисов. - С наших позиций.
- Там, правда, в начале неувязочка, - вмешался Ермолкин. - Стелился туман и в
то же время воздух был как?
- Прозрачен и чист, - заглянув в блокнот, сказал Бутылко.
- Так здесь как-то не того. Туман - и одновременно прозрачен и чист.
- Так это ж над оврагом туман. А в остальных местах он прозрачен и, тык-скыть,
чист.
- Да, так может быть, - авторитетно сказал Фигурин. - Овраг внизу, там
туман, а чуть повыше... Но мне лично как раз концовка кажется не совсем.
Железный Феликс - это хорошо, образно, но желательно как-нибудь... ну, я бы
сказал, пооп-тимистичнее.
- Побольше, тык-скыть, мажора? - спросил Бутылко.
- Вот именно, мажора побольше, - обрадовался Фигурин подходящему слову. - Ну
там, конечно, в начале и еще больше в середине, когда вы пишете, что погиб
герой, грусть нужна, не без этого. Но в то же время нужно, чтобы в целом
стихотворение не наводило уныния, а звало в бой, к новым победам. Ну, можно какнибудь
так сказать, что он сам погиб, но своим подвигом вдохновил других и на
его место встанут тысячи новых бойцов.
- Очень хорошо! - с чувством сказал Бутылко, записывая. - Можно, тык-скыть,
как-нибудь вот в таком духе:
Погиб Афанасий Миляга, Но та-та в каком-то бою. Я тоже когда-нибудь лягу За
Родину, тык-скыть, свою.
Так?
- Вот-вот, - замахал руками Фигурин. - Как-нибудь в этом духе, но не лягу - у
вас в стихотворении уже один лежит, хватит, а как-нибудь отомщу, мол, твоим
врагам.
- Принимаю к сведению, - сказал Бутылко.
- Очень ценное замечание, - вставил Борисов.
- Ну ладно, - Фигурин посмотрел на часы. - Мне пора. Напоминаю всем: завтра
в двенадцать часов. Нужно, чтобы все было спокойно и организованно. Побольше
людей с предприятий. И обязательно слушать, кто что говорит. Если услышите такие
разговоры, что Миляга не герой был, а совсем наоборот, таких людей, пожалуйста,
это просьба ко всем, берите на заметку и фамилии сообщите кому-нибудь из наших
людей или еще лучше лично мне. Вести, значит, будете вы. - Борисов наклонил
голову. - Два-три выступления здесь и два-три у могилы. Ну, и вы, значит, стихи
прочтете. Но, повторяю, побольше оптимизма, так, чтобы, понимаете, после этого
жить, знаете ли, хотелось, бороться. Извините, товарищи, тороплюсь.
Фигурин вышел из клуба, но направился не Туда Куда Надо, а к Дому колхозника. Он
шел по темной Поперечно-Почтамтской улице. Моросил дождь. Время от времени майор
утирал ладонью лицо. Настроение было хорошее. Все шло по плану. В голове
вертелись строчки стихов:
Но та-та в каком-то бою Я тоже когда-нибудь лягу За Родину, тык-скыть, свою.
"Талант, - думал Фигурин о Серафиме, - настоящий талант. Хотя что значит "Феликс
железный склонился над гробом"? Железный и склонился. А правильно, что он склоняется?
Может, он всегда должен быть прямым, как стрела?"
Надо было сказать об этом Серафиму, пусть переделает. Может быть, он, Фигурин,
слишком поспешно сказал, что стихотворение не антисоветское, может, оно даже
вполне антисоветское? Собственно говоря, все это вопрос толкования. По существу,
всякое написанное слово, или просто произнесенное, или, если уж идти до конца,
родившееся в чьем-то уме, является антисоветским. Мысль эта показалась майору
интересной, он пожалел, что при нем нет тетради, в которую он обычно записывал
свои мысли, которые, если признать справедливым его теперешнее утверждение, были
сами по себе тоже антисоветскими.
Войдя в Дом колхозника, он справился у старухи дежурной, вязавшей за
перегородкой носок, есть ли кто-нибудь в седьмом номере. Старушка покосилась на
доску с ключами и сказала:
- Есть.
Поднявшись на второй этаж и подойдя к седьмому номеру, он услышал внутри какойто
шум и приник ухом к двери.
- Ну что, - услышал он звонкий голос, - будем играть в молчанку? Не выйдет!
Если я захочу, у меня рыба заговорит!
Фигурин, подогнув колени, склонился к замочной скважине и увидел картину,
поразившую даже его. На стуле спиной к столу сидела полная женщина в зеленом
платье, с ярко накрашенными губами. Руки ее были заложены назад. Перед ней стоял
подросток в белой рубашке. В руках он держал керосиновую лампу, которую подносил
к лицу женщины.
- Гражданин следователь, - взмолилась женщина, - я вам правду говорю, я
ничего не знаю.
- Вранье! - беспощадно отрезал мальчик.
Он передвинулся, встал спиной к замочной скважине и заслонил собой женщину.
Понимая, что терять нельзя ни минуты, Фигурин открыл дверь ногой.
При его появлении мальчик вздрогнул, отпрянул от женщины и стоял, растерянно
держа в руках лампу. Женщина тоже была смущена.
- Что здесь происходит? - строго спросил Федот Федотович, переводя взгляд с
женщины на мальчика и обратно.
- Вы майор Фигурин? - спросила женщина.
- Да, - сказал он не без гордости, - я майор Фигурин.
- Клавдия Воробьева, - представилась женщина, поднимаясь. - Полковником Лужиным
направлена в ваше распоряжение.
Руки она по-прежнему держала сзади.
- А этот мальчик? - спросил Фигурин.
- Мой сын Тимоша, - сказала Клавдия.
- Сын? - удивился Фигурин. - Странные у вас отношения с вашим сыном.
- Вы все слышали? - Она улыбнулась.
- Не только слышал, но и видел.
- Это мы играли.
- Играли? - поднял брови Фигурин.
- Мы так часто играем, - сказала Клавдия. - Ну что ты стоишь? - закричала она
на сына. - Развяжи!
Сын поставил лампу на стол и снял с рук матери косынку, свернутую жгутом.
- Фу! Даже руки затекли. - Она помахала кистями. - Дело в том, - улыбаясь,
объяснила она Фигурину, - что Роман Гаврилович обещал устроить Тимошу в
специальную школу, ну и я его немножко пока подготавливаю.
- А-а, - понял Фигурин. - Интересная система воспитания. Я своего сына тоже
готовлю, но пока что не так наглядно. Молодец! - Он похлопал мальчика по плечу.
- Комсомолец?
- Пионер, - сказал мальчик, потупясь.
- Молодец! - повторил Фигурин. - Далеко пойдешь^ А в школе-то хорошо учишься?
- В школе неважно, - сказала мать, и глаза ее стали печальны. - Особенно по
арифметике и по русскому. Ну никак они ему не даются. Да и то сказать, без отца
растет. Был бы папка, когда бы ремнем выдрал, когда так поговорил, а меня же он
не боится. Ишь, паразит какой! - неожиданно возбудилась она. - Я вот тебе
покажу! Будешь плохо учиться, Роман Гаврилович тебя никуда не возьмет.
- Да уж, брат, - подтвердил Фигурин. - Учиться нужно обязательно,
и только на "хорошо" и "отлично". Если уж хочешь в органах работать, знать
должен много. Математику, историю, психологию, например. А как же! Вот я вижу,
ты допрос ведешь.
Лампу под нос и - давай, говори! Кричишь, ногами топаешь. Разве ж это годится? А
ты попробуй без грубостей, в душу подследственному попробуй проникнуть, чтобы он
сам осознал глубину своего падения и искренне раскаялся.
- Ну да, искренне, - не поверил мальчик. - Враги народа, они знаете какие
упорные.
- Всякие есть, - сказал Фигурин. - Есть и упорные. Есть такие, которые от твоей
лампы еще упорнее станут. Поэтому, когда имеешь дело с человеком, важно уметь
подействовать на его самолюбие, использовать его любовь к семье, к
водке, к женщинам. Женщин любишь?
- Что вы, - сказала Клавдия. - Он еще маленький.
- Ах да, забыл. Но я, собственно говоря, к вам не за этим. Вам Роман Гаврилович
объяснил ваше задание?
- Да, - сказала Клавдия. - Значит, завтра на похоронах я буду как вроде вдова
капитана Миляги.
- Да-да, - сказал Фигурин. - Похороны очень важные. Им придается большое
политическое значение. Надо, чтобы люди видели, какой замечательный человек
погиб от рук белочонкинской банды. И одно дело, знаете, когда просто хоронят
какого-то военного. Ну, погиб и погиб, сегодня на фронте много людей гибнет. И
другое дело, когда гроб стоит, а над гробом жена, ребенок. - Он погладил Тимошу
по голове. - Тогда, знаете ли, это производит гораздо более сильное
впечатление. Мы, значит, завтра поставим вам табуреточку у изголовья. У вас
платье черное есть? Нет? Достанем. Ну, и так особенно рыдать, конечно, не нужно,
но хорошо бы, чтобы глаза все-таки были заплаканы. Может, в платочек луку
накрошить?
- Зачем? - сказала Клавдия. - Я и так плакать умею. Я когда в самодеятельности
играла, то, бывало, всегда плакала, даже наш режиссер удивлялся. Вот смотрите. -
Она напряглась, покраснела, и вдруг из глаз ее действительно потекли слезы.
- Прекрасно! - сказал Фигурин. - Очень натурально.
- А я плакать не умею, - сказал мальчик.
- А тебе и не нужно. Ты же у нас мужчина. Ты только должен стоять рядом с
матерью и утешать ее так, как будто в гробу лежит твой отец.
Когда стемнело, Свинцов собрал свою группу на опушке. Было тихо. Накрапывал
дождь, и казалось, что кто-то ходит вокруг и продирается сквозь кусты. Темные
фигуры в намокших фуфайках стояли перед Свинцовым, он пересчитал их на ощупь.
- Ну, пошли, - вполголоса приказал он и сам двинулся первым.
Шли напрямик по сжатому полю, и ноги вязли в глинистой почве. Время от времени
Свинцов оглядывался, видел, что остальные идут за ним гуськом, стараясь не
отставать.
- Сяржант, - спросил шепотом длинный Худяков, - закурить можно?
- Я тебе закурю, - сказал Свинцов, не оборачиваясь. Он шел, пристально глядя
себе под ноги, но не видел ничего, кроме смутно желтевшей стерни. Свинцов
забеспокоился, что уже прошли то место, на которое днем указал Плечевой, и
думал, не развернуть ли свою команду и не прочесать ли все поле шеренгой, когда
под ногой что-то хрустнуло.
- Стой! - сказал Свинцов и нагнулся. Пошарив по земле руками, он вздохнул с
облегчением: - Кажись, оно. - И обернулся к своим спутникам. - Все сюды!
Собирайте кости и кладите у мешок.
Спутники обступили Свинцова и склонились в кружок над чем-то невидимым.
- Слышь, сяржант, - тихо и с удивлением сказал Худяков, - кости-то как быдто
ужасно здоровые.
Свинцов и сам это заметил.
- Не твое дело, - пробормотал он сердито. - Бери какие помельче. Но мелких
оказалось немного, а крупные с трудом отделялись от остальной части скелета.
- Вы это вот что, - сказал Свинцов, - какие крупные, те об колено.
Некоторое время сквозь шум дождя слышалось сопение нескольких здоровых мужиков и
сухой хруст ломаемых костей. Наполнив мешок наполовину и взвесив его в руке,
Свинцов приказал работу прекратить и добавил к собранному материалу крупный
продолговатый череп.
Время близилось к полуночи. Капитолина Горячева дежурила в приемной, ожидая
возвращения своего начальника. Все было спокойно. Дважды звонили из области.
Первый раз спросили, сколько сосисок осталось на складе. Капа сказала
"шестнадцать". Второй раз интересовались, прибыла ли вдова и что слышно
относительно клада. Капа ответила, что вдова с сиротой записались в колхоз, а
клад пока ищут. Ей сказали: "Когда найдут, сообщите тестю".
Оба разговора были кодированы. В первом случае выясняли, сколько осталось дел,
не законченных следствием, во втором - добралась ли до места Клавдия Воробьева и
найдены ли останки капитана Миляги. Тесть - Лужин.
Звонил женским голосом какой-то мужчина и сказал, что может дать ценные сведения
насчет Курта, но, когда Капа спросила фамилию звонившего, он бросил трубку.
Делать было нечего. Капа попила чаю, достала из ящика стола потрепанную книгу
рассказов Мопассана и погрузилась в чтение. Зачитавшись, она не слышала, как
вошел майор Фигурин, и очнулась только тогда, когда он положил на ее плечо свою
костлявую руку. Она смешалась и хотела сунуть книгу обратно в ящик, но майор
перехватил ее, посмотрел на обложку, прочел фамилию автора. "Хороший писатель, -
сказал он, - правильно изобразил язвы современного ему французского общества, но
классовой сущности изображенных им же противоречий до конца не понял, ввиду
ограниченности собственного мировоззрения, и не смог указать выхода из
создавшегося положения. А выход этот был только в объединении и консолидации
всех прогрессивных сил вокруг рабочего класса - вот до понимания чего Мопассан
не дошел".
Обсудив с Капой достоинства и недостатки творчества Мопассана, Фигурин высказал
беспокойство по поводу долгого отсутствия группы Свинцова, справился, какие были
новости, и ушел к себе в кабинет звонить "тестю".
Капа стала собираться домой, но тут опять появился Фигурин и спросил, не хочет
ли она составить ему компанию и выпить с ним по рюмочке коньяку.
Капа смутилась и сказала, что она никогда коньяк не пробовала, но от сведущих
людей слышала, что он пахнет клопами.
- Распространенный предрассудок, - возразил майор Фигурин. - Коньяк -
один из самых лучших и полезных напитков. Он изготовляется из чистейших
виноградных спиртов, в отличие от водки, не содержит сивухи, укрепляет стенки
кровеносных сосудов и улучшает работу пищеварительного тракта. У меня,
например, благодаря употреблению коньяка всегда очень хороший стул, -
сказал майор и улыбнулся интимно.
Может быть, этот пикантный довод показался Капе достаточно убедительным, она
перешла в кабинет Федота Федотовича, который достал из сейфа початую бутылку,
две маленькие металлические рюмочки и лимон. Подстелив чистый бланк протокола
допроса, он нарезал лимон тоненькими кружочками при помощи маленького
перочинного ножа, сделанного в виде дамской туфельки, и объяснил, что закусывать
коньяк лимоном придумал сам Николай Второй.
События развивались стремительно. Уже после четвертой рюмки Капа сидела на
коленях Фигурина, а он, шаря рукой у нее под юбкой, читал, раскачиваясь, стихи
любимого поэта:
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым...
- Будешь! - жадно и жарко дышала Капа.
- Разденься! - приказал он, дрожа от нетерпенья.
- Как? - Она удивилась. - Совсем?
- Совсем! - сказал он и убежал почему-то за шкаф.
Потрясенная, она торопливо раздевалась посреди комнаты. "Интеллигент", - думала,
кидая подвязки на стул. Насколько выгодно отличался майор от покойного капитана
Миляги, от этой грязной свиньи,
которую теперь Капа вспоминала с отвращением. Ведь это грубое животное никогда
даже не поинтересовалось ее телесной красотой. Ведь этот дикарь валил ее на
диван, не давая снять даже сапог.
Капа разделась и в ожидании стояла посреди кабинета, чувствуя, как покрывается
от холода или от страсти гусиной кожей. Стало даже как-то неловко. А майор все
еще пыхтел за перегородкой. Слышно было, как что-то треснуло, и со звоном
покатилась по полу латунная пуговица.
И вдруг с ликующим воплем:
- А вот и я! - майор, словно кенгуру, вылетел в высоком прыжке из-за шкафа.
- Ах! - в ужасе вскрикнула Капа и закрыла лицо руками.
Майор был совершенно гол и без всяких знаков различия, но на нем поверх дряблого
и в меру волосатого тела сверкали лаком перекрещивающиеся ремни портупеи, и
желтая кобура с торчащей из нее рукоятью нагана хлопала майора по белой ляжке.
- Что это? - ослабшим голосом спросила Капа, отрывая от лица одну руку.
- Это? - смутился и покраснел Федот Федотович. - Это... - Он хотел объяснить.
- Нет-нет, - сказала Капа поспешно. - Я про ремни.
- И я про ремни, - еще пуще смешался майор. - Я всегда... я никогда... и
нигде... без оружия... - задыхался он, толкая ее к дивану.
А потом была буря, перед которой бессильно даже перо Мопассана. Скрипели диван и
ремни портупеи. И плыл потолок, и качалась люстра, и рушились стены, и сквозь
грохот обвала слышался отчаянный визг:
- А-а-а-а-а-а!
Капа только потом догадалась, что это визжала она сама.
Вдруг все стихло, и невидимая труба тонко проиграла отбой.
- Большинству людей непонятен смысл нашей работы, - говорил майор Фигурин,
рассеянно водя мизинцем по Капиным кудряшкам. - Они нас боятся,
они нас ненавидят, они втихомолку над нами смеются, они перед нами заискивают,
но не понимают. А между тем, - он вскочил с дивана и заложил руки за спину, стал
расхаживать по комнате, рассуждая, - смысл в нашей работе есть, и смысл
глубочайший. - Капа заползла в угол дивана и села, поджав под себя ноги,
прикрываясь ладонями сверху и снизу. А майор, увлеченный своими собственными
рассуждениями, казалось, совсем забыл, что для лектора он одет не совсем обычно.
- И не только величайший, но и гуманный смысл. Вот представьте себе, что человек
без нас. Без нас он живет, но как? Скучно. Он не знает, куда себя деть, и не
знает, кому он нужен. Он ест, пьет, отправляет естественные надобности, ходит на
работу, ссорится с женой, но у него все время такое ощущение, что он маленький
человек, что никому до него нет дела. И вот приходим мы. И мы говорим человеку:
ты окружен врагами. Смотри, кто-то попытался отравить твой колодец, кто-то хочет
взорвать поезд, в котором ты собираешься ехать, кто-то хочет украсть твоего
ребенка. Мы говорим: смотри в оба, где-то рядом с тобой находится твой враг, он
не дремлет. Мы говорим, что это не просто враг, не просто какой-то выживший из
ума человеконенавистник, нет, он связан с международным капиталом, за ним стоят
могущественнейшие силы. И человеку становится страшно, но в то же время он сам
начинает себя уважать. Если на его жизнь постоянно покушаются такие силы,
значит, его жизнь представляет собой колоссальную ценность. Он становится
бдительным, он смотрит в оба, он всюду видит врагов, шпионов, вредителей и
диверсантов, и его уважение к самому себе достигает невероятных размеров. Теперь
возьмем какую-нибудь из наших жертв. Ну, допустим, того же Чонкина. Вот жил-был
маленький человечек. Ничего от жизни не требовал, кроме куска хлеба, крыши над
головой и бабы под боком. Впрочем, ничего плохого не делал. И вдруг оказывается,
он дезертир, и не только дезертир, но и князь, а если князь, то, значит, был
связан с какими-то силами, и вот, к своему собственному удивлению, из маленького
и пустого существа он вырастает до фигуры международного значения. Он становится
центром огромного заговора, им интересуются большие люди, и вы
посмотрите, какая с ним происходит метаморфоза. Мы объявили его князем, и в его
взгляде, в его осанке, помимо его воли, появляется что-то величественное. И он
теперешнего своего положения на свое прежнее положение не променяет. Нет-нет, -
убежденно сказал Фигурин и помахал над головой указательным пальцем. - Ну
конечно, в связи с тем что он князь, ему грозят всякие неприятности, но если бы
он оставался тем же Чонкиным, разве неприятности были бы меньшими? Вряд ли. Ну,
представьте, он просто Чонкин. Его заберут на фронт и там прихлопнут, как муху.
Не знаю, свалит ли его шальная пуля или осколок, завалит ли под обломками
какого-нибудь здания или его потопят на переправе. В любом случае конец его
будет бесславным и незаметным. А мы делаем его фигурой, делаем его заметной и
...Закладка в соц.сетях
