Жанр: Электронное издание
CHONKIN
...говорился с Гитлером
или с Гиммлером, чтобы Москву сдать, а меня выдать. А? - Сталин опять
повернулся к Берии и уставился на него. - Признайся, договорился?
- Я? - отбросив в сторону портфель, Лаврентий Павлович пал на колени, обнял
сапог Сталина, прижал его к сердцу, прижался к нему щекой. - Коба, - сказал он с
упреком, как можешь ты так говорить? Да, я собака. Собака, да. Но собака чем
отличается от человека? Она отличается преданностью своему
хозяину. Ты меня обижаешь, но преданный пес не может обижаться на своего
хозяина, и я на тебя не обижаюсь. И если тебе нужно, чтобы я кого-нибудь грыз и
кусал, я буду его грызть и кусать. Ты мне только укажи пальцем и скажи "фас!", и
я...
Лаврентий Павлович встал на четвереньки и оскалил зубы.
- Ладно. - Сталин был растроган. На щеке его блестела слеза. Он погладил
ладонью вспотевшую лысину Лаврентия Павловича. - Ладно. Это я так. Просто хотел
тебя немножко проверить. Настроение, понимаешь, плохое. Сижу здесь как крот. -
Сталин встал, подошел к глобусу. - А немцы, вот они уже где. Вот. Совсем близко.
Как ты думаешь, Лаврентий, Москву, наверное, придется сдавать?
- Нет, - сказал Лаврентий, отряхивая колени, - не придется. Теперь не придется.
- Теперь не придется? - прищурился Сталин. - А что же теперь такое случилось,
что теперь не придется?
- А вот я тебе сейчас кое-что покажу, - сказал Лаврентий, расстегивая портфель
и вынимая папку с шелковыми тесемками. - Ты же понимаешь, я бы не решился
беспокоить тебя в столь позднее время по пустякам. - Он поднес папку и положил
ее на край стола. - Вот, - сказал он торжественно, - дело князя Голицына.
- Голицына? - удивился Сталин.
- Князя Голицына, - повторил Берия, ставя ударение на слове "князя". -
Обширнейший заговор. Мои ребята поработали. Постарались. Да ты сам почитай.
Ты сам все увидишь.
- Некогда мне читать, - покосился на папку Сталин. - Изложи кратко.
- Хорошо. Очень кратко. Представь себе один ничем не примечательный летний день
незадолго до начала войны. Глухая русская деревня. У них, у русских, все деревни
глухие. Солнышко светит, птички поют, розы... Нет, не розы... картошки цветут,
бабочки... - Лаврентий изобразил полет бабочек, - летают. И вдруг что-то совсем
большое, что-то совсем не бабочка - самолет.
Берия помолчал, давая слушателю вжиться в картину.
- Слушай, Лаврентий, - поморщился Сталин. - Ты мне про бабочек не рассказывай.
Про бабочек я могу позвать кого-нибудь другого, он мне лучше расскажет. Ты мне
давай суть.
- Хорошо, - согласился Берия. - Даю суть. Представь себе город Берлин,
канцелярия рейхсфю-рера, Гитлер сидит в своем кабинете. И размышляет над планом
"Барбаросса". Он собирается напасть на Советский Союз, но понимает, что дело это
опасное. Потому что Германия, конечно, сильное государство, но Советский Союз
сильнее. У меня, думает он, есть пушки, танки и самолеты, но у него, у тебя то
есть, тоже есть пушки, танки и самолеты. Значит, надо рассчитывать не только на
силу, а на неустойчивое (по его, конечно, мнению) внутреннее положение. Новый
строй, по его мнению, в России еще недостаточно укрепился. Русский народ,
воспитанный на традициях самодержавия, хочет, чтобы у него был царь, был
помещик, чтобы помещик ему говорил: "Ты вот здесь вспаши, ты вот это посей и,
когда соберешь урожай, половину дай мне, а половину сам можешь скушать". И вот
этот Гитлер обращает внимание на всяческих недобитков в виде бывших дворян, в
виде бывших царских приспешников. И находит, кроме прочих, князя, под
которым можно собрать всех недовольных нашим строем, объединить их, подготовить
к борьбе против советской власти. И вот незадолго до войны этот самый Голицын
под видом простого красноармейца прибывает на самолете в деревню Красное в этом
примерно месте, - Берия ткнул пальцем в глобус, - поселяется у одной местной
женщины и начинает плести свою паучью сеть. План его прост и понятен: дождаться,
когда Гитлер кинет на нас свои девяносто дивизий, подготовить восстание и в
нужный момент по сигналу из Берлина ударить нам в спину. Таким образом он
надеется оттянуть часть наших сил с фронта, раздробить их и затем...
- Хватит! - резко перебил Сталин. - Ты говоришь так, как будто тебе самому это
нравится. Где он сейчас, этотiкнязь?
- Будь спокоен. Сейчас он в надежных руках, - сказал Берия и показал два своих
кулака.
Сталин положил трубку на стол и, заложив руки за спину, прошелся по каоинету.
- Голицын! Князь Голицын! - бормотал он почти про себя.
Берия знал, что делал. Он знал, что Сталину сейчас, как никогда, нужен кто-то,
на кого можно было бы возложить вину за неудачное начало войны.
- Да, - сказал Сталин, подумав. - Я всегда знал, что один внутренний враг
опаснее ста внешних врагов. Я всегда указывал, что бывшие эксплуататоры и
дворяне никогда не смирятся с историческим своим поражением. Но видно, я слишком
доверчив, я не мог себе даже представить, что эти люди так ненавидят новый
строй, так ненавидят новую Россию, что готовы выступить против нее в союзе с ее
злейшим врагом. Ну что ж, Лаврентий, враги бросают нам вызов, мы его примем. На
примере этого Голицына мы покажем народу, чего хотят эти капиталисты и эти
помещики. И на этом же примере мы покажем капиталистам и помещикам, что
народ наш любит советскую власть и не хочет их возвращения. И на этом же самом
примере мы покажем бесноватому фюреру, что он зря рассчитывает на этих мелких
прислужников, они ему не помогут.
Он взял ручку и на первом листе дела князя Голицына своим мелким, но четким
почерком начертал:
"Князя Голицына и сообщников судить показательным судом с освещением в прессе.
Не знаю, как для других, но для князя Голицына, думаю, расстрел не будет слишком
суровым наказанием по законам военного времени.
И. Сталин".
40
Старожилы запомнили, что в тот вечер в деревне страшно выли собаки. Они выли,
скулили, лаяли и метались на привязи, словно хотели своих хозяев о чем-то
предупредить. Счетовод Волков обратил внимание на поведение своего Джека и даже
подумал, что дело нечисто, что зря собака так волноваться не будет. Волков
посмотрел на небо, оно было ясное, со звездами, но без луны. Невидимый во тьме
самолет монотонно сверлил в небе дырку, прерывистый звук
мотора казался обычным, мирным. Счетовод послюнил и поднял вверх палец, пытаясь
определить направление и силу ветра, но ни силы, ни направления не было. Волков
постоял, покурил, помочился под яблоней, а потом, прежде чем застегнуть ширинку,
долго подпрыгивал.
Джек по-прежнему рвался с цепи, лаял, завывал
и даже как будто плакал.
- Но-но, не балуй! - прикрикнул на него хозяин
и дал псу сапогом в морду.
Тот заскулил, завизжал, забился в будку и стал
выть оттуда.
"Да, - подумал Волков, - чтой-то это да значит". В двадцатых годах во время
службы в Туркестанском военном округе случилось ему быть свидетелем сильного
землетрясения, и тогда тоже вот так же волновались и выли собаки. Но в широтах,
где проживал ныне однорукий счетовод, стихия вела себя смирно, ничего страшнее
буреломов и незначительного выхода Тёпы из берегов отродясь не бывало. Не зная,
как объяснить поведение животного, Волков вернулся в избу.
Приближение чего-то необыкновенного почуял как будто и кабан Борька. С вечера он
визжал и хрюкал под дверью и, когда Нюра его впустила, долго не мог найти себе
места и метался по комнате, забиваясь то под печь, то под лавку.
В ту ночь Нюра долго не засыпала. Вспоминала Чонкина, всю свою жизнь и всякую
ерунду, много
чего лезло в голову.
Потом приснилось ей, будто идет она с Чонкиным по какому-то полю, он держит ее
за руку и спрашивает, далеко ли еще, а она отвечает: нет, совсем недалеко. И
встречает их подполковник Лужин в одних кальсонах и галошах на босу ногу и
говорит: "Вот, Беляшова, я как раз хотел предложить вам вместо вашего
Чонкина этого, может быть, он вам подойдет". Нюра смотрит на Чонкина, а он ей
подмигивает, мол, соглашайся, потому что я это я и есть. И Нюра пытливо
смотрит на него и никак не
ботанная Там Где Надо и блестяще проведенная операция, за которую руководители
ее получили награду, которая впоследствии многократно упоминалась в различных
приказах, инструкциях и тактических разборах. Спустя три года она была
блистательно повторена маршалом Жуковым на Кюстринском плацдарме и навсегда
осталась в истории. Люди еще только приходили в себя, когда в деревню въехал
грузовик с торчащими в разные стороны раструбами вроде граммофонных, но гораздо
больших размеров.
- Внимание! - кричал оглушительный лающий голос. - Всем жителям деревни
приказываю: взяв с собой самое необходимое, не более двадцати килограммов на
человека, собраться перед конторой для погрузки на автомобили. На сборы дается
сорок минут. Опоздавшие будут доставлены принудительно. К уклоняющимся будут
применены все меры воздействия вплоть до оружия. Внимание!..
Медленным ходом машина прошла из конца в конец деревни и обратно, многократно
выдаивая приказ.
Затем часть машин, освещавших операцию, перегруппировалась, небольшая колонна
вошла в деревню и выстроилась напротив конторы, остальные машины продолжали
светить. Вместе с колонной въехала новенькая "эмка" и, поблескивая лаком, стала
чуть в стороне. Задняя дверь открылась, из нее медленно вылез человек небольшого
роста в белых бурках, прошитых кожаными полосками, в шинели с меховым
воротником, в высокой папахе, в очках, в белых перчатках. Он выбрался на
ступеньку, спустил одну ногу на землю и так и остался стоять - одна нога на
земле, другая на ступеньке, а правая рука застыла на полуоткрытой дверце. Так
этот человек и стоял, не двигаясь ни туда, ни сюда, словно в остановленном
кинокадре.
Он стоял в стороне и со стороны наблюдал то, что происходило перед его глазами,
как бы не имея к этому прямого отношения. Но именно он и был главным
организатором и руководителем этой удивительной по своему замыслу и масштабу
операции. Он стоял один, никто из группы стоявших неподалеку более мелких
командиров не решался к нему приблизиться, но стоило ему двинуть хоть одним
леном, как любой из них или все вместе кинулись бы со всех ног выполнять любое
его приказание.
Это был Лужин.
Он стоял, он слышал крики, ругань, плач и вопли отчаяния, но ни то, ни другое,
ни третье, ни четвертое не задевало струн его души, не возбуждало в нем
сострадания, его заботило только, чтобы погрузка живого товара была произведена
в срок и, по возможности, без излишнего шума.
Старуха Олимпиада Петровна никак не могла примириться с неизбежностью. Время от
времени кидалась она к обступившим толпу вертухаям.
- Товарищи! - взывала она, показывая на Вадика. - Этот мальчик - сын
политработника Красной Армии.
Вертухаи воротили морды, Вадик кричал: "Бабушка!" и хватал ее за подол.
Нюра видела все как во сне. Вдруг появился перед ней подталкиваемый вертухаями
Гладышев с Гераклом на руках. Нюра больше не удивлялась. Видимо, наступил
страшный суд и мертвые поднялись.
Потом уже выяснилось, что свое самоубийство Гладышев симулировал. Что на самом
деле все это время он скрывался в подвале, отчего Афродита и не желала поселения
к ним чужих людей. Только по ночам он выбирался и спал с женой. И вот,
тепленького, его выгребли вместе со всеми.
Нюра потом не могла вспомнить, что за чем происходило, как очутилась она в
машине рядом с семейством Гладышева - все вспоминалось кусками. Но вот погрузка
закончилась. Вертухаи закрыли борта и разместились на отдельных скамейках,
спиной к кабине, лицом к охраняемым. Уже головная машина разворачивалась перед
конторой, уже Лужин подтянул левую ногу, чтобы поставить ее рядом с правой на
ступеньку своей легковушки, когда послышались возгласы:
- Стой! Стой!
И взору отъезжающих открылась великолепная'в своем роде картина. Два дюжих
вертухая, схватив за руки, бегом катили по улице на колесиках инвалида
гражданской войны Илью Жикина.
Головной грузовик остановился, и на нем снова откинули задний борт.
- Раз-два-взяли!
Вертухаи с ходу подхватили инвалида под мышки и стали раскачивать, чтобы
забросить в кузов. Тут случилось непредвиденное. Жикину удалось вырвать правую
руку, и он, падая, успел залепить ею в глаз левого вертухая. Тот ухнул,
схватился за глаз и выпустил Жикина. Но в это время другой вертухай успел опять
схватить правую руку Жикина, находившегося уже в состоянии свободного падения.
Укороченное тело Жикина дернулось, и самодельная тележка, к которой он был
приторочен ремнями, с размаху ударила вертухая по ногам чуть ниже колен. Тот
рухнул как подкошенный и, истошно вопя, корчился в пыли. Его товарищ двумя
руками держался за подбитый глаз. Сам Жикин лежал неподвижно чуть в стороне,
поблескивая колесиками, как потерпевший аварию автомобиль.
Еще два смельчака кинулись к Жикину, но он снова ожил и, дернув одного из этих
двоих за ногу, ухитрился повергнуть и его.
Тут подвалила целая свора. Сгрудившись над Жикиньш, они матерились и ухали,
видимо, били и мяли наглеца, но тот не кричал.
Среди некоторых отъезжающих прошел ропот. Кто-то выкрикнул:
- Фашисты!
Роман Гаврилович Лужин, видимо, осознал, что текущая сцена может произвести
неприятное впечатление на отъезжающих, и, ничего не говоря, хлопнул в ладоши. И
хлопнул-то несильно, только сделал вид, что хлопнул, а если б даже и сильно, кто
бы его услышал? Но только он хлопнул - сцена вмиг переменилась. На земле
остались только сам Жикин и тот, которого он стукнул тележкой.
- Вы! - сказал Лужин кому-то из командиров и поманил его вялым пальцем.
Тот подбежал, козырнул и вытянулся руки по швам.
- Этого, - сказал Лужин и медленно повел рукой чуть вниз и в сторону.
- Расстрелять? - еще больше вытянулся командир.
- Отпустить! - сказал Лужин.
Жикина поставили на колесики, подтолкнули, и он, не потрудившись выразить
благодарность за проявленный гуманизм, быстро покатил по улице, отталкиваясь от
земли своими гибкими, как у обезьяны, руками, и вскоре скрылся во мраке.
Как только колонна перестроилась, все фары тут же погасли. Машины, освещавшие
операцию, подстраивались в полной темноте.
В Долгов прибыли в том же количестве, в каком выезжали из Красного. Дед Шапкин
по дороге тихо скончался, зато Нинка Курзова родила мальчика и назвала его
впоследствии в честь деда по отцу Никодимом. Плечевой, оставаясь во всех
обстоятельствах человеком крайне несерьезным, предлагал, учитывая обстоятельства
рождения мальчика, назвать его Энкаведимом.
Председатель Голубев избежал общей участи, потому что в ту ночь находился в
областном городе. Накануне его вызвал к себе Петр Терентьевич Худобчен-ко,
который был с ним мил и приветлив. От Худобченко Голубев узнал, что его
персональное дело отменяется, поскольку было возбуждено против него врагами
народа в порядке избиения партийных кадров.
Тут же Худобченко извлек из сейфа голубевский партийный билет и сказал:
- На, возьми. В вопросе об уборке урожая ты занял правильную позицию и отстаивал
ее по-большевистски, но в другой раз кидаться билетом все же не рекомендую.
Голубев на радостях напился, переночевал в обкомовской гостинице, встал затемно
и утро встретил в пути.
По дороге он думал о прихотях судьбы. Вчера еще был готов к любому результату
своего дерзкого поведения, к тому, что если его не расстреляют, то по крайней
мере посадят, а тут вот все как обернулось. Ревкин и Чмыхалов сидят, а он едет
домой с партбилетом в кармане.
Вспомнился разговор с прокурором, его слова о том, что рано или поздно все равно
окажешься виноват, все равно накажут.
"Наказать-то накажут, - думал председатель, - но когда и за что, не угадаешь, и
потому нужно вести себя, как считаешь правильным".
Утро было свежее, лошадь бежала шибко. Председатель, подняв воротник полушубка и
спрятав руки в карманы, полудремал после недосыпа в гостинице. Шуршали колеса,
поскрипывали рессоры. Возле деревни стало ощутимо потряхивать. Голубев открыл
глаза и увидел, что дорога сильно повреждена двумя глубокими колеями, которые
вряд ли могли сделаться от одной даже очень тяжелой машины. Председатель
удивился, но не придал этому значения, мало ли что могло произойти и мало ли кто
мог проехать. Видимо, прошла какая-то военная колонна, но для чего ей было идти
по этой уходящей от главного тракта и, по существу, тупиковой дороге, было
непонятно. Впрочем, в этой жизни было так много непонятного, что можно было уже
перестать удивляться. Он разобрал вожжи и повел лошадь краем дороги, чтобы не
опрокинуться в колею.
За бугром, от которого открывался вид на деревню, встретился ему кабан Борька,
видимо, поджидавший Нюриного возвращения. Сама же деревня Голубева чем-то
удивила, он не понял чем, но что-то в ее привычном как будто виде было странно,
он только потом, много позже, догадался, что странное заключалось в том, что ни
из одной трубы не шел дым. Когда он приблизился, ему показалось еще страннее. В
деревне стоял непрерывный тоскливый вой, это выли собаки и мычала скотина.
Ворота дворов и двери большинства изб были распахнуты настежь, на изрытой
неизвестными машинами дороге валялись оброненные кем-то случайные вещи -
соломенная шляпа, детская распашонка, банка с огурцами, что-то еще. Голубев
остановил лошадь возле Нюриной избы и постучал кнутовищем в окно. Никто не отозвался.
- Эй, есть тут кто живой? - прокричал председатель.
То же самое прокричал он и у окна Гладышева. И там никто не отозвался.
Контора колхоза тоже была открыта, председатель поднялся туда, на полу было
много грязных следов от сапог, валялись окурки и газета "Правда" от
позавчерашнего числа. Он, естественно, кинулся к сейфу, но сейф, по всей
видимости, не был тронут, в нем все оказалось на месте. Тогда председатель
оставил контору как есть и поехал домой. Дома тоже никого не было. На столе в
кухне стояла немытая посуда. Постели были не застелены. Повсюду виднелись следы
поспешного бегства. Вещи были разбросаны по всему дому. Сундук стоял с откинутой
крышкой. На столе догорала керосиновая лампа. Не было ни жены, ни детей. Потом
на полу он нашел записку старшего сына Гриньки: "Папа, нас увозят".
Иван Тимофеевич сел за стол, обхватив голову руками, и задумался. Что значит
"нас увозят"? Неужели же всех подряд, включая стариков, женщин и детей? По всему
выходило, что так. А куда, для чего? И к чему такая спешка? Эвакуация? Но, судя
по сообщениям газет, если им можно верить хоть сколько-нибудь, немцы были еще
слишком далеко.
Голубев сидел, думал, потом спохватился, побежал в контору, позвонил Борисову.
Тот ничего вразумительного объяснить не мог, но посоветовал сидеть на месте и не
рыпаться.
Голубев вернулся домой, связал в узел подушку и одеяло, перетащил в контору. В
опустелой избе бабы Дуни нашел два ведра самогону и тоже отнес в контору. Там он
заперся, пил, топил печку и опять пил, лежал на диване, вскакивал, размахивал
руками, снова ложился и снова вскакивал и все думал, думал, думал, иногда - про
себя, а чаще - вслух, отчего складывается такая идиотская жизнь. Кто в этом
виноват: люди или система? И никак не мог добраться до истины: с одной стороны,
вроде люди формируют систему, а с другой стороны, вроде система из них же и
состоит.
Время от времени звонил телефон, и представители разных организаций запрашивали
сведения о поставках молока и мяса, о дополнительной сдаче в армию конского
поголовья, о подготовке семенного фонда, что-то спрашивали насчет скота,
опороса, количества кур-несушек и заготовок кормов.
- Все идет по плану, - отвечал Голубев и клал трубку.
Ему звонили снова: как по плану, когда то не делается, того нет, а это не
поступало?
- Все по плану, - повторял Голубев и клал трубку.
Он еще не допил первого ведра, когда его, заросшего бородой и опухшего,
арестовали за срыв всех поставок и контрреволюционный саботаж.
Трясясь в "воронке", Голубев припомнил все, что рассказывал Леша Жаров, как
встречают в тюрьме новичков, и ему стало как-то не по себе. Он представил себе
явственно, как блатари ради потехи устроят ему "выборы", а потом и "воздушный
десант". Нет, нет, этого ни в коем случае нельзя допустить. Надо сразу поставить
себя так, чтобы это было совсем невозможно. Уж пусть лучше зарежут. Он вспомнил
кое-что еще из того, что рассказывал ему Жаров, и подготовился к вступлению в
новую жизнь.
В камере № 1 тюрьмы № 1 жизнь шла своим чередом. С тех пор как отсюда убрали
Чонкина, здесь мало что изменилось. Так же поднимали людей по утрам, так же
заставляли выносить парашу, так же трижды в день кормили баландой, ну, может
быть, чуть пожиже. Профессор Цинубель дорвался до власти - его назначили
старостой камеры. Теперь он спал не у параши, а на нижних нарах.
Новый день в неволе только еще начинался, каждый проводил его, как умел.
Запятаев и Цинубель играли в шахматы, вылепленные из хлеба. На нарах грузин
Чейшвили рассказывал кому-то из новичков все ту же лирическую историю, как он
жил одновременно с двумя певицами.
Тут раздался ужасный крик, и пан Калюжный стащил с нар упирающегося Штыка.
- Будешь красты? Будешь красты? - приговаривал пан Калюжный, выкручивая Штыку и
без того уже красное ухо.
- Пусти, падло, поносник, сазан сучий! - вопил Штык, пытаясь вырваться.
- В чем дело? - поднял голову Цинубель.
- Сало вкрав, - объяснил пан Калюжный. - Я шапку обминяв у вертухая за шматок
сала, поклал учора це сало пид голову, а зараз дывлюсь - немае.
- Отпустите его! - резко сказал профессор. - Это что еще за методы? Вася, ты
брал это сало?
- Ты что, профессор? Не брал я, бля буду, век свободы не видать, не брал.
- Смотри, Вася, мы здесь в нашем коллективе воровства не потерпим. Как тебе не
стыдно, Вяся? И откуда это в тебе? Ведь ты родился не при старом режиме. Ты
родился в новом обществе, навсегда ликвидировавшем социальную почву для
преступности. Ведь ты же не навек сюда попал. Вот выйдешь на волю... Перед тобой
все дороги... Куда же ты пойдешь с такими наклонностями?
- Кончай, профессор! Душа из меня вон, не брал я это вшивое сало. Эх, суки, -
взъярился он вдруг, - пахана на вас, фраеров, нет, он бы, бля, вас поку-рочил,
он бы вас научил свободу любить.
- Да, Вася, - грустно сказал профессор, - видно, долго еще надо с тобой
работать, чтобы сделать из тебя настоящего человека.
- Иди ты, профессор, на... - Он отошел в угол, снял штаны и сел на парашу.
Конфликт, однако, сам собою как-то угас. Калюжный, смирившись с потерей, полез к
себе на нары. Профессор с Запятаевым сосредоточились над неуклюжими своими
фигурками, Штык, сидя на параше, задумался.
Жизнь его складывалась неудачно. Был он начинающим щипачем, то есть шарил по
карманам. Много раз попадался. Били его в трамваях и в поездах, однажды даже на
ходу скинули под насыпь. И мечтал он всегда о том, что найдется пахан, возьмет
его под свое покровительство. "Не трожьте, - скажет, - суки, пацана. Он мой
шестерка".
И тут дверь в камеру распахнулась, на пороге появился грузный, свирепого вида
бородатый человек в полушубке и в шапке, надвинутой на глаза. Это был Иван
Тимофеевич Голубев. Он видел устремленные на него глаза, которые смотрели,
как ему показалось, очень враждебно. Особенно страшными показались ему эти двое,
которые, стоя над табуреткой, играли в какую-то странную игру, наверное, кого-то
проигрывали. "Бандиты! - внутренне содрогнулся Иван Тимофеевич. - Сейчас начнут
издеваться или просто зарежут. Нет, надо сразу показать, что не на того напали".
Дверь за спиной захлопнулась, проскрежетал ключ. Голубев остался на пороге один
на один с этой сворой бандитов.
- Вы что, суки-падлы, законов не знаете? - закричал он сразу на всех, делая
свирепые глаза и холодея от страха.
- Ты что? - не отрываясь от параши, поднял голову Штык. - Блатной или голодный?
- Отвали, поносник! - Голубев, не раздумывая, дал ему сапогом под зад, и Штык
слетел с параши, едва ее не опрокинув.
- Ты что? Ты что? - закрутился по камере Штык, одной рукой
придерживая штаны, а другой держась за ушибленный зад.
- Полотенце! Где полотенце, суки позорные? - сходил с ума новичок и свирепо
таращил свои глаза.
Штык первым сообразил, в чем дело. Одной рукой продолжая держать штаны, другой
он схватил свисавшее с нар чье-то грязное полотенце и издалека бросил его
грозному новичку. Тот поймал полотенце на лету, швырнул себе под ноги и стал
вытирать об него сапоги.
- Пахан! - ахнул Штык. - Бля буду, самый настоящий пахан! - выкрикивал он
возбужденно и восхищенно. И наконец решился приблизиться к новичку и, глядя на
него снизу вверх, заискивающе спросил: - Как тебя называть, папа?
Голубев слегка растерялся. Он хотел было сказать свою фамилию и имя-отчество, но
вспомнил, что у воров должны существовать воровские клички. И не имея времени
придумать что-нибудь поудачнее:
- Председатель! - сказал он, швыряя полотенце в парашу.
Завидую будущим чонкиноведам. Когда-нибудь откроются для них потайные архивы
да и техника достигнет высоких пределов. Лежа на диване, нажмешь кнопку или
несколько кнопок, и перед тобой на цветном и объемном телеэкране любой протокол
допроса, или ордер на арест, или постановление об окончании следствия. Вот она,
пища для пытливого ума! Насыщайся в свое удовольствие!
Автору этих строк намного труднее. В архивы не пускают, подшивки старых газет не
дают. Пользуйся тем, что есть.
А что есть?
Ну, вот статья из центральной газеты. Название газеты оторвано, число
неизвестно. Статья озаглавлена "Титулованный Иуда" и подписана представителями
аристократических фамилий, чудом сохранившимися в результате укрепления
революционной законности. "С чувством гнева и возмущения, - говорится в статье,
- узнали мы о черном предательстве некоего Голицына, бывшего князя. Должны
признаться, что в свое время не все из нас приняли Великую Октябрьскую
социалистическую революцию. Ослепленные родовыми и сословными предрассудками,
потерявшие свои имения, некоторые из нас отнеслись враждебно к завоеваниям
раб
...Закладка в соц.сетях
