Жанр: Электронное издание
CHONKIN
...в их... как это называется... политбюро. Я ничего
не могу понять. Они все круглоголовые.
- А вот этот... - Второй Мыслитель сел на кровати и поджал ноги под себя. - Как
его... Калинин?
- Калинин? - переспросил Первый. - Нет, это не то. Кроме того, вы, как
всегда, все путаете. У него борода длинная, а не голова. Я думаю, что это
будет кто-нибудь совсем неизвестный. Вы слышали что-нибудь о князе Голицыне?
- Голицыных много, - ответил Второй Мыслитель уклончиво.
- Не валяйте дурака! - сердито возразил Первый Мыслитель. - Вы знаете хорошо,
что я говорю о том Голицыне, который сидит в здешней тюрьме. Обратите внимание,
сколько загадочного во всей этой истории. Появляется какой-то Чонкин, который
будто бы совершенно один, а против него бросают целую воинскую часть. Его с
трудом арестовывают, после этого выясняется, что он вовсе не Чонкин, а князь
Голицын, потом затевается история с длинным черепом, и теперь вот эта статья.
Нет, это все неспроста.
- И что же вы думаете?
- Я думаю, что вам в первую очередь надо надеть вот это... - С этими словами
Первый Мыслитель вынул из-за пазухи второй парик и бросил на кровать к ногам
своего друга. Это был замечательный парик, своего рода шедевр, с ватной
подкладкой.
- Вот это? - спросил Второй Мыслитель, ногой отталкивая подарок. - Вот это? -
Он вскочил как ужаленный. - Никогда! - прокричал он, размахивая кулаками. -
Запомните, никогда я не надену на себя эту пакость!
- То же самое сказал сначала и я, - горько усмехнулся Первый Мыслитель. - А
потом я подумал, лучше все-таки носить длинную голову, чем совсем никакую. И
потом, знаете, это же у них просто может быть очередная кампания. Они
перехватают всех круглоголовых, потом опомнятся, увидят, что без круглоголовых
им тоже нельзя, и тут мы с вами сделаем маленький фокус. - И он движением
фокусника сдернул с себя парик.
32
Осталось совсем неизвестным, сколько времени и слов еще потратил Первый
Мыслитель на то, чтобы убедить в своей правоте Второго, но уже вечером оба
прогуливались (Второй Мыслитель скоропостижно выздоровел) по улице ПоперечноПочтамтской
(кажется, она в то время - но, как выяснилось, ненадолго - была
переименована в Милягинскую) без головных уборов и некоторым оторопелым знакомым
небрежно кивали удлиненными своими головами.
Говорят, что Первый Мыслитель оказался полностью прав и в городе несколько дней
шла охота на круглоголовых. И у некоторых головы вроде сразу удлинились, и те, с
кем это произошло, бывало, в пылу полемики говорили своим оппонентам:
- А что-то мне сдается, у вас головка больно уж кругловата.
Правда это или чистые враки, утверждать не берусь (сам я лично этому, конечно,
не верю), но вот что с Андреем Еремеевичем Ревкиным на этой почве случилась
преогромная неприятность, это уж, кажется, точно.
С Ревкиным случилось вот что. Он эту ученую статью кандидата Ушастого воспринял
как выпад против себя лично. Он перед зеркалом даже вертелся тайком от Аглаи,
вершками обмеривал свой собственный череп от затылка до подбородка и от уха до
уха, и измерения эти оказались удручающими для него. А удлинить свою голову при
помощи спецпарика он, конечно, не мог, ибо народ его знал таким, каков он есть,
и терять свой авторитет он не желал. Однако он понял, что власть его уходит из
рук, как песок, и потому решился на самый отчаянный шаг. Он определенно заявил,
что подобного безобразия терпеть не будет, и послал в обком статью Ушастого и
свою докладную записку, в которой называл статью псевдонаучной и шарлатанской,
утверждал, что она инспирирована, конечно, новым начальником Тех Кому Надо,
который с самого начала ведет себя вызывающе, игнорирует партийные органы и тем
самым противопоставляет свое Учреждение партии. Опровергая основные положения
статьи, Ревкин пошел на весьма рискованное, если не сказать безумное,
возражение, написав, что если бы марксистское мировоззрение действительно влияло
на строение черепа, то самый вытянутый череп был бы у товарища Сталина, ибо
именно он обладает самым последовательным марксистским мировоззрением. "Между
тем, - утверждал Ревкин, - стоит посмотреть на любую
фотографию товарища Сталина, чтобы убедиться в абсурдности доводов К. Ушастого".
Ревкин предлагал Привлечь Фигурина к строгой партийной ответственности. Записку
он эту направил в обком, но копию ее еще выше, в ЦК- Не дожидаясь ответа, он
решил проявить свою власть на месте. Он написал короткую записку: "Т. Фигурин,
вам необходимо срочно зайти в РК для выяснения некоторых обстоятельств". Записку
отправил с шофером Мотей и стал ждать ответа. Он явно нервничал и ни на чем не
мог сосредоточить внимание. Мотя вернулась через сорок минут.
- Почему так долго? - напустился на нее Ревкин. Ответить она не успела. Вслед
за ней вошли два
рослых молодых человека в штатском, и один из них, улыбнувшись, спросил:
- Где у вас оружие, хозяин?
И самое удивительное, Ревкин не спросил у них никаких документов, сразу показал
на ящик стола, в котором лежал револьвер.
В сопровождении молодых людей Ревкин вышел в приемную.
- Анна Мартыновна, - сказал он зачем-то секретарше, - я тут вынужден ненадолго
удалиться. Если позвонят с бондарного завода, скажите, чтобы собрание проводили
без меня.
- Хорошо, - сказала Анна Мартыновна, тревожно глядя на Ревкин а. - А вы...
скоро вернетесь?
Давая ей понять, что дальнейшее зависит не от него (хотя она и так все поняла),
Ревкин посмотрел на одного из сопровождающих и вежливо спросил: - Как вы
думаете, мы скоро обернемся?
Но тот улыбнулся и сказал:
- Пойдемте, хозяин.
Майор Фигурин встретил своего гостя радушно.
- Очень рад, очень рад, - бормотал он, пожимая Ревкину руку, - давно мечтал
познакомиться, но, не успел приступить к работе, сразу все навалилось, и этот
Чонкин, и этот Миляга... так закрутился, что даже не смог выбрать времени
представиться вам. А тут как раз ваша записка. Вот
я и подумал, что, пожалуй, будет удобнее, если мы встретимся у меня, а не у вас.
Затем он сказал, что поведение Ревкина последнее время его несколько беспокоит.
- Мне не очень понятно, - сказал он, - что вы так выступаете против этого
несчастного Миляги, ведь он, собственно говоря, уже покойник, а вы... а вы еще
нет. - Фигурин широко улыбнулся. - У вас с ним личные счеты?
- У меня ни с кем личных счетов нет, - резко сказал Ревкин, - а погиб Миляга не
как герой, а как предатель. Я сам был тому свидетелем.
- Ах, Андрей Еремеевич, - покачал головой Фигурин, - не мне вам говорить, что
нам нужна не всякая правда, а только та, которая нам нужна. И потом,
это ваше возмущение, что там в гробу оказался не тот череп. Допускаю, что вы
видели, как он погиб, но череп же его вы не видели. Ну, согласен, может, не тот
череп, может, другой. Ребята наши тут торопились, некогда было, время
военное, положили что нашли. Стоит ли из-за мелочей поднимать шум?
- Стоит, - сердито сказал Ревкин, - очень даже стоит. Весь район про
это говорит.
- А вы поменьше обращайте внимания на слухи. Мало ли что кто говорит, и мало ли
у кого какой череп. В конце концов, мы можем ваш череп положить вместо его
черепа, а еще чей-то череп вместо вашего черепа, незаменимых черепов у нас, как
известно, нет.
Фигурин опять улыбнулся и благожелательно посмотрел на Ревкина.
- Вы со мной не согласны? Ну, хорошо. Вот вам бумага, пишите.
- Что писать? - спросил Ревкин.
- Напишите, когда и при каких обстоятельствах вы вступили на путь враждебной
деятельности против нашего государства, кем завербованы, что успели сделать,
какое получили за это вознаграждение, в какой валюте и так далее, и тому
подобное, мыслью по древу особенно не растекайтесь, но и упускать подробностей
тоже не нужно.
- Послушайте, вы, - сказал Ревкин, - вам надо срочно обратиться к врачу, вы
больны, у вас не все дома.
- Да, это мне некоторые уже говорили, - печально согласился Фигурин. - В том
числе и врачи. Но где они? Нет, вы не подумайте, я не обидчив, вы меня хоть
горшком назовите, мне все равно, но ведь я представляю собой некую известную вам
организацию, и оскорблять ее я вам не рекомендую. Это может лишь ухудшить ваше и
без того затруднительное положение. Сейчас вас отведут в камеру, и вы там в
спокойной обстановке сосредоточьтесь, подумайте, а потом поговорим еще*. И
пожалуйста, не проявляйте излишнего упрямства, потому что наши люди бывают порою
грубы.
Ревкина увели в камеру и поместили среди разных преступников, что больно задело
его самолюбие.
Ночью он впал в истерику, бился головой о железную дверь камеры и никак не хотел
внять уговорам надзирателя, что после отбоя шуметь не положено. Водворенный же в
карцер, он и вовсе помешался и грозился послать телеграмму лично товарищу
Сталину, но к утру затих и смирился.
Утром он попросился к Фигурину и там в его присутствии собственноручно записал
свои показания. "В контакт с международной реакцией, - написал он, - я вступил в
Лондоне. Мы провели несколько тайных встреч, на которых присутствовали Троцкий,
Чемберлен и шеф гестапо Гиммлер. На этих встречах мы обсуждали разнообразные
коварные планы, как-то: диверсии, саботаж и вредительство. Во исполнение этих
планов, будучи секретарем райкома, я ввел в бюро райкома лиц, враждебно
относящихся к советскому строю, и по рекомендации всемирной буржуазии направлял
их деятельность на развал сельского хозяйства, резкое уменьшение продуктивности
животноводства и снижение жизненного уровня трудящихся до минимальных пределов,
с тем чтобы вызвать недовольство среди населения и, может быть, даже бунт.
Последняя цель, однако, достигнута не была".
Записав эту абракадабру, Ревкин надеялся, что вышестоящее начальство поймет
абсурдность выдвинутых Фигуриным обвинений, но этого, судя по дальнейшему
развитию событий, не произошло.
Фигурин, прочтя показания, даже похвалил Ревкина.
- Вы очень хорошо пишете, - сказал он. - Богатая фантазия, хороший слог. Из вас
мог бы получиться вполне приличный писатель.
К удивлению и тайной радости Ревкина, Фигурин не заметил в показаниях никаких
противоречий и копию протокола отправил вверх по инстанциям. Рев-кии ждал
результата с нетерпением и даже не без злорадства. Позднее он узнал, что
показания и "наверху" были приняты с удовлетворением. Роман Гаврилович Лужин
сказал о показаниях Ревкина: "Чудовищно интересно". Потом подумал и Чемберлена
вычеркнул, сказав, что упоминать представителя Великобритании, союзника по
антигитлеровской коалиции, сейчас, пожалуй, не стоит. Вместо Чемберлена Лужин
вписал Чонкина, которого Ревкин должен был признать своим главарем и который, в
свою очередь, через какого-то Курта был связан с германским верховным
командованием. Ревкин неожиданно оскорбился. Он ^согласен был считаться крупным
преступником, но отказывался признать себя подручным какого-то Чонкина. Когда же
его как следует побили, он и вовсе заартачился, озлобился, стал вести себя
вызывающе. И вообще отказался от прежних своих показаний. Ему напоминали, что
партия его вырастила, бесплатно учила, лечила, кормила, одевала и обувала, но он
проявил полную неблагодарность и кощунственно написал: "С 1924 года состоял в
преступной организации, называемой ВКП(б), занимал ряд руководящих постов и
совместно с другими членами этой организации наносил максимальный вред стране и
народу".
Прочтя это заявление, майор Фигурин тут же отправил Ревкина на психиатрическую
экспертизу, где врач, хорошо знакомый с медицинской доктриной майора, определил:
"Больной Ревкин А. Е., сорок лет. Психоневрологический статус: Сознание нарушено
до степени оглушенности. Обоняние сохранено.
Острота и поля зрения не нарушены, глазные щели, D=S, движение глазных яблок в
полном объеме, зрачки обычной величины и формы, фотореакции живые, D=S, реакции
на конвергенцию и аккомодацию сохранены.
Иннервация мимических мышц лица сохранена, D=S, легкая девиация языка влево.
Глотание, фонация и артикуляция не нарушены, .небный и глоточный рефлексы
сохранены, рефлексов орального автоматизма нет.
Ассимметрия лица D"S.
Походка не нарушена, синкинезий нет, пробу Мингацини-Барре выполняет удовл.,
D=S. Коленные и ахилловы оживлены, D=S.
В позе Ромберга неустойчив, имеются явления гемибаллизма, псевдобульбарного
синдрома, палли-дарного и интекционного тремора, каталепсии и ади-адохокинеза.
Болевая, температурная, тактильная чувствительность не нарушены.
Больной находится в мрачном, подавленном состоянии, необщителен, на вопросы о
жалобах отвечает: "Жалуюсь на незаконный арест", на другие вопросы отвечает
неохотно, но потом возбуждается, вскакивает со стула, кричит, требует оставить
его в покое. В некоторых случаях все же проявляет желание контакта с врачом,
объясняет пространно и путано, что в прошлом занимал крупную должность,
"руководил целым районом", был "солдатом партии", был "предан своему народу",
"пользовался авторитетом" и т.д. Но потом на службе у него якобы завелись враги
и завистники, которые метили на его должность и потому строили против него
всякие козни, приведшие его в конце концов в тюрьму. Утверждает, что до ареста
замечал за собой слежку. Говорит, что следствие якобы вымогает у него ложные
показания против себя самого, действуя угрозами и физическим насилием. Время от
времени начинает плакать, грозить, что "дойдет до самого Сталина". Некоторые
газетные сообщения, не имеющие к нему никакого отношения, считает направленными
против него лично. Иногда бред теряет видимость логичности, появляются фразы о
преимуществе круглых голов перед длинными и т.д. О советской власти говорит, что
служил ей верой и правдой, а теперь разочаровался.
Диагноз: Больной страдает параноидной формой шизофрении, развившейся на почве
длительной ненависти к советскому строю и сопровождающейся бредом величия и
преследования. Прогноз сомнительный. Лечение симптоматическое. Противопоказаний
к содержанию под стражей не имеется".
Поскольку Ревкин тоже оказался хотя и не такой, как Чонкин, но все-таки
достаточно важной фигурой, было приказано выделить отдельную камеру и ему.
Начальник тюрьмы старший лейтенант Курятников, не придумав ничего лучшего,
поместил бывшего секретаря в одной камере со своей коровой и вынужден был
мириться с тем, что Ревкин по ночам украдкой отсасывал у нее молоко.
Лаврентий Павлович Берия сидел за своим столом в расстегнутом габардиновом
пальто, в сапогах с галошами и в серой шляпе, надвинутой на глаза.
Шел второй час ночи, он собрался домой, но сил не хватало подняться. Подперев
голову руками и полузакрыв глаза, он думал о положении на разных участках
фронта, о том, что дело дрянь, о том, что не далее как вчера ночью Сталин
говорил с ним грубо, упрекал Берию в том, что руководимая им служба работает из
рук вон плохо, неповоротливо, не умея приспособиться к условиям военного
времени.
Москву, видимо, не сегодня завтра придется оставить, а эвакуация важнейших
предприятий и учреждений ведется неорганизованно, в панике. Не хватает
подвижного состава. Часто грузится второстепенное оборудование, а наиболее
ценное остается. Многие руководители заводов и фабрик торопятся в первую очередь
вывезти не свои заводы и фабрики, а самих себя. Основные железнодорожные и
шоссейные пути, мосты и вокзалы до сих пор не заминированы. В городе циркулируют
дикие-слухи, и значительная часть населения поражена капитулянтскими настроениями,
то есть, проще говоря, ждет немцев. Очень мало сделано
для подготовки специальных боевых групп, которые должны остаться и в условиях
подполья вести подрывную и диверсионную работу.
Но больше всего Сталина вывело из себя сообщение, что на территории одной из
ныне оккупированных областей действовала разветвленная тайная организация,
способствовавшая захвату этой области врагом, причем в организации были замешаны
некоторые партийные работники н даже работники органов.
Сталин кричал на Берию н даже плюнул ему в лицо, но через некоторое время остыл
и сказал: "Извини, нервы".
"Нервы не нервы, но зачем же плеваться?" - думал Берия, когда дверь в кабинет
отворилась и молодой полковник, исполнявший обязанности секретаря, приблизился и
положил на край стола увесистую папку, перевязанную шелковыми тесемочками.
- Что это? - не подымая глаз, спросил Берия.
- Начальник управления контрразведки просил ознакомиться, - сказал секретарь и
вышел.
Видимо, в папке было что-то сверхважное, если начальник контрразведки и
секретарь решились побеспокоить наркома в столь позднее время.
Берия открыл один глаз, скосил его на папку, увидел крупно написанную фамилию
Голицын-Чон-кин, удивился, открыл второй глаз и придвинул папку к себе.
Развязал шелковые тесемочки и, плюя на палец, стал переворачивать подшитые к
делу листы. Письмо о дезертире Чонкине за подписью "жителей деревни Красное".
Ордер на арест с продырявленной печатью. Протоколы допросов. Характеристика.
Донесение Рам-зая о каком-то Курте. Донесение с трижды подчеркнутыми красным
карандашом словами: "происходит из князей Голицыных". Ордер на арест Курта.
Протокол допроса, где Курт утверждает, что под личиной рядового дезертира
скрывался князь Голицын. Еще куча всяких бумаг, в которых подследственный
именуется: Чонкин, так называемый Чонкин, Белочонкин, Чонкин-Голицын и, наконец
(кто-то догадался вывести нужную фамилию вперед), Голицын-Чонкин.
Берия сдвинул шляпу на затылок, подумал, нажал на кнопку, вызвал начальника
контрразведки, которому дал пятнадцать минут на то, чтобы во всех бумагах
вымарать фамилию Чонкин как совершенно излишнюю.
Пока исполнялось его приказание, он сделал короткую зарядку, побрился,
попрыскался "Шипром" и выпил стакан крепкого чаю.
Полчаса спустя в окружении многочисленной свиты, состоявшей из полковников и
генералов, он появился на станции метро, не имевшей названия. Как только он там
появился, из тоннеля вышел поезд, на головном вагоне которого было написано: "В
депо".
Поезд был почти обыкновенный, от прочих отличался он только тем, что двери и
окна его были непрозрачные.
Поезд остановился. Шумно открылись двери, и вдруг на перроне стало тесно от
вооруженных людей. Изо всех дверей высыпали военные в касках и плащ-палатках и,
взяв автоматы наизготовку, направили их на Берию и его свиту. Не зная в чем
дело, можно было бы предположить, что сейчас здесь состоится сражение. Однако
это была обычная процедура, когда Берия ехал к Сталину, проживавшему в то время
в метро.
Несмотря на свою обычность, процедура всякий раз пугала Лаврентия Павловича. Как
всегда, он инстинктивно попятился и наступил кому-то из сзади стоящих на ногу.
Но тут же пришел в себя, выхватил из чьих-то рук свой желтый английский портфель
и решительно шагнул навстречу направленным на него автоматам.
Из-за спин автоматчиков вышли двое в плащ-палатках и касках, но с пустыми
руками. Один козырнул Лаврентию Павловичу и сказал:
- Попрошу документы!
Торопливо порывшись в кармане, Берия протянул красную книжечку.
Военный долго рассматривал документ и предъявителя, переводя недоверчивый взгляд
с карточки на оригинал и обратно. Затем документ оказался у второго военного, и
тот тоже долго сличал карточку с оригиналом, словно первый раз видел и то, и другое.
Наконец второй военный вернул книжечку первому, первый вернул владельцу и,
пропуская его вперед, снова взял под козырек:
- Прошу!
Берия вошел в вагон, сел в углу, положив портфель на колени, и стал похож на
бухгалтера, который едет домой с работы. Те, которые проверяли документы, сели
напротив, автоматчики заняли свои места - по двое у каждой двери. Двери
закрылись, поезд тронулся. Берия взглянул на часы.
Место, где жил Сталин, в секретных документах именовалось подземной дачей. Берия
догадывался, что "дача" находится на соседней станции, но знал, что в целях
конспирации ему будут морочить голову, будут долго возить где-нибудь по
кольцевой линии, прежде чем доставят к месту назначения.
Все молчали. Всякие разговоры между пассажиром и охраной с целью исключения
лишних контактов были строжайше запрещены.
К конечному пункту поезд пришел через сорок шесть минут. Двери открылись, но на
этот раз автоматчики остались в вагонах.
Двое проверяющих опять преградили путь. Старший снова, козырнув, сказал "Попрошу
документы!" - и снова, возвращая, сказал "Прошу!".
На этом, однако, проверка не кончилась. Личная охрана того, который жил в метро,
состоявшая целиком из соплеменников приезжего, встретила его на перроне,
наставив автоматы и прищурив глаза. И здесь повторилось: "Попрошу документы!",
"Прошу!".
Затем заглянули в портфель, вывернули карманы, ничего подозрительного не нашли,
кроме маленького перочинного ножика в виде дамской туфельки, который приказали
оставить до возвращения.
Обыск закончился тем же словом "Прошу!", и начальник личной охраны взял при этом
под козырек.
Пока Лаврентий Павлович застегивал портфель, у него в голове возникла озорная
мысль: а что, если проверить, как начальник охраны несет свою неусып-иую службу?
Он посмотрел на начальника веселым взглядом и задал как будто совершенно
невинный, но на самом деле такой- вопрос, который мог бы стать первым шагом на
пути к неформальным отношениям.
- Как дела, генацвале? - интимно и по-грузински спросил Лаврентий Павлович,
застегивая слегка озябшими пальцами пуговицы френча. При этом он улыбнулся и
подмигнул начальнику, как бы говоря, что уж мне-то, как своему человеку, ты
можешь рассказать о себе, поделиться своими радостями или заботами. Но
начальник не принял ни этой улыбки, ни этого интимного тона и, казалось,
вообще не услышал звука произнесенных здесь слов. Молча сжав губы, он
терпеливо ждал, покуда приезжий справится с замком, ш только после этого
произнес по-русски:
- Товарищ Сталин вас ждет.
И, пропуская Лаврентия Павловича вперед, нажал на {шопку секретной сигнализации,
предупреждая кого-то о прибытии нового гостя.
Сталин радушно встретил гостя на пороге своего просторного кабинета с глобусом и
фальшивыми зашторенными окнами, точно такого же кабинета, какой был у него в
Кремле. Некоторые люди, которых сюда привозили в закрытых вагонах, так и думали,
что они находятся в Кремле, попав в него тайным подземным путем.
- Здравствуй, дорогой, - сказал Сталин, с протянутой рукой приближаясь к
Лаврентию.
- Здравствуй, Коба! - ответил Лаврентий Павлович возвышенно.
Они сблизились, и Лаврентий Павлович, поставив портфель на пол, схватил
протянутую ему руку двумя руками.
- Еще раз здравствуй, дорогой! - сказал Сталин с чувством.
- Еще раз здравствуй, Коба! - отозвался гость с еще большим чувством.
- И еще раз здравствуй, дорогой! - Сталин обнял приехавшего и, щекоча усами,
крепко поцеловал в. губы.
- Здыр...ав...уй! - зашелся гость в экстазе.
- Проходи, дорогой, проходи, - сказал Сталин, похлопывая Берию по спине. -
Как доехал? Как жена, дети? Здоровы?
- Слава Богу, здоровы. - Подняв портфель, Берия шел за Сталиным в глубь
кабинета. - Вместе со мной, вместе со всем народом думают: лишь бы ты был
здоров.
- Садись, дорогой. - Сталин указал гостю на кожаный диван, а сам отошел к
своему столу, раскрыл папиросы "Герцеговина Флор" и, разламывая их, стал
набивать табаком трубку.
- Мне кажется, ты чем-то расстроен, - сказал он, заботливо глядя на Берию,
который сидел на диване и держал свой портфель на коленях.
- Я? - вскинул голову Берия. - Нет, ничего, пустяки.
- А все-таки?
- Не обращай внимания, - потупился Берия. - Это совсем ерунда. Ты не должен об
этом заботиться. У тебя есть заботы важнее.
- У меня, - согласился Сталин, - конечно, есть очень много забот. Но как же я
могу о тебе не заботиться? Ведь ты мой верный соратник, и мне неприятно, если
ты чем-то расстроен. Мне очень хочется знать, что у тебя на душе.
- Вай-вай! - замахал руками Берия. - Какие, право же, пустяки. Да, ты очень
зорко подметил, я немножечко огорчен, я вот столечко огорчен твоим недоверием,
но это не имеет совершенно никакого значения.
- Что значит не имеет значения? - нахмурился Сталин. - Это имело бы очень
большое значение, если бы было правдой. Но ты мне скажи, в чем ты видишь мое
недоверие?
- Ну хорошо, я тебе скажу, но мне, право же, неудобно. Это маленькое недоверие
появляется в том, что твои люди возят меня в закрытом вагоне, а потом
обыскивают, как будто я какой-то преступник. Я, конечно, понимаю, что в жестокий
период военного времени нужна очень высокая бдительность и твоя жизнь дороже
зеницы ока, но все-таки такое обращение немножечко, чуть-чуть-чуть унижает
мое человеческое достоинство.
- Человеческое достоинство? - удивился Сталин и, попыхивая трубкой, прошелся по
кабинету. - Я тебя очень хорошо понимаю, Лаврентий. Но посуди сам, что я могу
сделать со своими людьми? Они так любят меня. Они так боятся за меня. Они же не
только тебя, они всех обыскивают.
- Да-да-да-да, - закивал Лаврентий, - это, конечно, правильно. Но все-таки мне
казалось, все-таки я иногда думал, что я для тебя - как бы это сказать? -
немножечко не все.
- Да, конечно. - С трубкой в зубах Сталин присел рядом, причмокивая. - Ты не
все. Ты для меня особенный. И я должен тебе доверять на сто процентов и даже
немножечко больше. Но иногда я вот чувствую почему-то, что из всех людей,
которые здесь бывают, я, пожалуй, никому не верю меньше, чем тебе.
Сталин вынул изо рта трубку, резко повернулся к Лаврентию и стал смотреть на
него не мигая, как будто пытался прочесть его ответные мысли. Лаврентию взгляд
Хозяина очень был неприятен, но он не отвернулся и не потупился, а, напротив,
сквозь пенсне тоже смотрел на Сталина не мигая. Так они сидели и смотрели друг
на друга не отрываясь, как два удава. Сталин сдался первым.
- Черт тебя знает, - сказал он, отворачиваясь и вздыхая. - Всех вижу насквозь,
одного тебя только не вижу. Иногда думаю: может быть, он честный человек, иногда
думаю: может быть, он собака. Может быть, думаю, он уже до
...Закладка в соц.сетях
