Жанр: Электронное издание
CHONKIN
...чку" у окна в мягкое кожаное кресло, которое там специально для
него и стояло.
А рядом с ним на стуле пристроился его помощник по общим вопросам Пшеничников,
молодой, лет тридцати, человек с болезненно-бледным лицом. Про этого
Пшеничникова говорили, что он знает чуть ли не шесть языков, имеет глубокие
познания в физике, математике, экономике и отчасти во всех остальных науках.
Говорили, что он не только помнит наизусть "Капитал" и "Анти-Дюринг", но и,
хорошо разбираясь в местных проблемах, держит в голове все цифры показателей
промышленного и сельскохозяйственного производства - от количества выплавленной
по области стали до поголовья кур-несушек в каждом колхозе. Его называли ходячей
энциклопедией, говорили, что с таким талантом надо выступать в цирке, но все
понимали, что карьеры ему не сделать - со своими знаниями он был слишком
незаменим в качестве консультанта.
29
- Ну что ж, товарищи, - оглядев присутствующих, сказал Ревкин. - Начнем,
пожалуй.
Закрыли двери, отключили все телефоны, и началось закрытое, то есть тайное от
других, или, говоря иными словами, подпольное заседание. Почему же закрытое,
почему же подпольное, точно сказать не берусь, должно быть, такая сформировалась
традиция. Как до революции партия заседала подпольно, так стала заседать и после.
Первым пунктом повестки дня был доклад Борисова "О ходе уборки зерновых".
И хотя все знали, что ввиду дождя никакого хода уборки несколько дней не было
вовсе, Борисов прочел свой доклад с самым серьезным видом, и все с самым
серьезным видом слушали. Были отмечены большие успехи, достигнутые тружениками
села, но были также перечислены и отдельные недостатки. И тут все знали, что
недостатки были вовсе не отдельными, а, можно даже сказать, сплошными, но и эту
часть доклада выслушали внимательно. В этой части Борисов раскритиковал одного
председателя колхоза, который виноват был в том, что, послушно выполняя все
решения, весной слишком рано засеял, а потом заморозки побили всходы. (У других,
которые только отчитывались, что выполняют решения - как и сейчас на уборке, - а
на самом деле не выполняли, теперь все было в порядке.)
Упомянул Борисов в числе отстающих и Ивана Тимофеевича Голубева, но тут же
сообщил, что сегодня дело Голубева будет рассматриваться отдельно.
По ходу уборки было принято несколько довольно-таки глупых решений, не потому,
что все заседавшие здесь были дураками и ничего в деле не смыслили, а потому,
что высказывание деловых соображений требовало смелости, в то время как
высказывание глупых соображений, наоборот, поощрялось.
От хода уборки перешли к вопросу о подготовке к зимовке скота. И этот вопрос
решили самым оригинальным образом, из всех возможных вариантов выбрав наихудший,
но какой именно, в памяти моей, к сожалению, не удержалось.
Затем опять поднялся Ревкин и объявил, что слово для сообщения имеет товарищ
Филиппов.
Товарищ Филиппов встал, одернул гимнастерку. Он слегка волновался. Первый раз в
жизни выступал он перед такой ответственной аудиторией. Он слышал, что опытные
ораторы, чтобы речь их была глад кой и убедительной, из массы слушателей
выбирают какое-нибудь одно лицо и обращаются именно к нему одному. Филиппов так
и сделал. Из всех сидевших перед ним он выбрал одного, которого раньше где-то
встречал, и говорил теперь, обращаясь как бы только к нему. Он начал с того, что
здесь все коммунисты и поэтому в прятки играть нечего. Идет война, и война
тяжелая. Пользуясь преимуществом первого удара, враг захватил значительные
территории. И движется дальше. Красная Армия сражается с необычайной стойкостью,
но иногда вынуждена отступать под натиском превосходящих сил противника. В этих
условиях как никогда становится важным вопрос о прочности тыла. Только при
прочном тыле наши войска смогут удержать противника на занятых рубежах с тем,
чтобы впоследствии перейти в решительное контрнаступление. Говоря о части общего
тыла, ограниченной территорией данного района, лейтенант Филиппов
охарактеризовал положение как в целом удовлетворительное. Трудящиеся района
вершат чудеса трудового героизма под лозунгом: "Все для фронта, все для победы".
Для фронта вяжутся теплые носки, собирается металлолом, жертвуются крупные суммы
денег. Лейтенант поведал собравшимся о каком-то героическом колхознике,
построившем на свои деньги тяжелый бомбардировщик.
Тут члены бюро задвигали стульями, зашевелились, закашляли. Невольно каждый из
них подумал, что же это за колхозник и где он взял столько денег, и если бы ктонибудь
сказал им, что деньги этот колхозник заработал на трудодни, то все члены
бюро могли бы умереть от внутреннего смеха. Но лейтенант Филиппов и сам знал,
что на трудодни это было бы слишком, и он не стал уточнять, где взял эти деньги
героический колхозник, важно, что он их отдал, а мог бы, не отдавая, держать в
кубышке или в чулке.
При этом Филиппов смотрел почему-то на Бориса Евгеньевича Ермолкина, которому
тут же показалось, что, может быть, Филиппов подозревает, что и он, Ермолкин,
вместо того чтобы построить бомбардировщик или хотя бы какой-нибудь
"кукурузник", держит деньги в чулке. Ермолкин тут же полез в карман, выгреб из
него все, что в нем было, а было всего-навсего четыре рубля с мелочью. Эти
деньги Ермолкин держал на раскрытой ладони, как бы показывая, что больше у него
нет ни копейки, но если на эти четыре рубля с мелочью можно построить какойнибудь,
небольшой пусть, бомбардировщик, то он, Ермолкин, будет этому только
рад.
Лейтенант Филиппов привел и другие примеры беззаветного героизма, но
одновременно с этим отметил (и при этом опять посмотрел на Ермолкина), что среди
работников тыла, и в частности среди населения данной местности, существуют и
определенные негативные явления. Среди наиболее отсталой части населения, сказал
Филиппов, ходят самые нелепые слухи, возможно, возбуждаемые и распространяемые
скрытыми враждебными элементами (и опять взгляд на Ермолкина).
К таковым относятся и слухи о так называемой банде Чонкина.
Лейтенант подтвердил, что такая банда действительно существовала, но она
полностью разоблачена и обезврежена, а сам Чонкин в ожидании справедливого и
сурового суда сидит в тюрьме.
- Дело не в Чонкине, - объяснил лейтенант. - Я думаю, что здесь все коммунисты и
все умеют держать язык за зубами. И я скажу по секрету: в нашем районе действует
враг пострашнее Чонкина. Это некий Курт, личный агент немецкого обершпиона
адмирала Канариса.
При слове "Курт" Ермолкин съежился. Он сразу вспомнил, что об этом Курте совсем
недавно его спрашивал подполковник Лужин. Честными глазами Ермолкин уставился на
Филиппова, всем своим видом показывая, что к упомянутому Курту никакого
отношения не имеет. Но лейтенант Филиппов в свою очередь пристально смотрел на
Ермолкина. Ермолкин не выдержал и, выдавая себя с головой, отвел глаза и
посмотрел на военкома Курдюмова. Курдю-мов, решив, что Ермолкин подозревает его,
посмотрел на лектора Неужелева, цепная реакция страха распространилась среди
присутствующих, каждый из которых в реальность существования Курта не верил, но
не имел никаких доказательств, что он и Курт не одно и то же лицо.
Впрочем, лейтенант Филиппов, кажется, никого конкретно все-таки не подозревал.
Он только объяснил, что один шпион может нанести нашему государству урон
больший, чем полк или даже дивизия, и попросил присутствующих проявлять
максимальную бдительность, не разглашать государственных и военных тайн,
присматриваться к окружающим и, если возникнут хоть малейшие сомнения или
подозрения, немедленно обращаться с ними Куда Надо.
Среди людей, собравшихся в приемной, находился и председатель Голубев. Он сидел
под дверью Ревкина на одном из сбитых в ряд стульев и, положив ученическую
тетрадь на полевую сумку, составлял тезисы будущих ответов на всевозможные
обвинения.
Поэту, который возьмется всесторонне воспеть нашу действительность, никак нельзя
пройти мимо темы ПЕРСОНАЛЬНОЕ ДЕЛО.
Персональное дело это такое дело, когда большой коллектив людей собирается в
кучу, чтоб в порядке внутривидовой борьбы удушить одного из себе подобных сдуру,
по злобе или же просто так.
Персональное дело это как каменная лавина: если уж она на вас валится, вы можете
объяснять ей все что хотите, она пришибет.
Голубев хорошо это знал, когда дело касалось других. Но теперь он совершал
ошибку, которую тысячи людей совершали до него и тысячи совершат после. Он
готовил ответы на те вопросы, которые ему, может быть, зададут, наивно надеясь,
что в данном конкретном случае почему-то возьмут верх его доводы и соображения
здравого смысла.
Персональных дел было назначено несколько. Тут же рядом с Голубевым сидел
пожилой учитель местной школы Шевчук, маленький человек с красными
склеротическими прожилками на щеках. Он был в очках, в стеганых ватных бурках с
галошами и в залатанной телогрейке, подпоясанной узким ремнем. На коленях он
держал старый буденновский шлем, одно ухо которого было оторвано. Голубев
Шевчука знал случайно, как-то познакомились в чайной. Вид у него был испуганный,
он мял руками буденовку и как бы сам для себя бормотал:
- Буду каяться... каяться буду... А вы как считаете? - обратился он к Голубеву.
Голубев пожал плечами.
- А что делать? - продолжал бормотать Шевчук. - У меня же детишек четверо.
Дочку замуж выдал, а остальные вот. - Он показал рукой примерный рост остальных.
- За что вас? - спросил Голубев.
- За язык, - сказал Шевчук и для убедительности высунул язык и показал на
него пальцем.
Голубев думал, учитель расскажет, что именно случилось с его языком, но тот
замолчал, уставясь в одну точку.
Тут же были еще два персоналыцика. Один, парторг из колхоза имени XVII
партсъезда Коняев, и другой, Голубеву не известный. Первый обвинялся в том, что
растратил партийную кассу, а второй кого-то изнасиловал. Эти оба сидели с
отрешенными и напряженными лицами, ни с кем в разговор не вступая.
Первым вызвали Коняева. Он там пробыл недолго и вышел в приемную, крестясь как
бы понарошке.
- Что тебе? - спросил Голубев.
- Выговор, - сказал Коняев.
- А разговаривали строго? - спросил Шевчук. Коняев смерил его взглядом
и ответил сквозь зубы:
- А я врагам народа не отвечаю.
Шевчук от растерянности съежился и замолчал. Вторым вышел тот, который
насиловал. Он был поразговорчивее.
- Не бойся, - сказал он Шевчуку, пряча партбилет в карман гимнастерки. - Там
тоже люди сидят, не звери.
Выглянула секретарша:
- Шевчук, зайдите.
- Ой, батюшки! - встрепенулся Шевчук.
Он вскочил на ноги и уронил очки. Нагнулся, чтобы поднять, но потерял равновесие
и наступил на них. Вконец растерявшись, он стал подбирать осколки.
- Товарищ Шевчук, - сказала секретарша, - оставьте, это и без вас уберут. И вы,
товарищ Голубев, тоже можете зайти.
Голубев зашел следом за Шевчуком в кабинет, затянутый дымом. Поздоровался, но
никто ему не ответил. Только прокурор Евпраксеин как-то неопределенно кивнул
головой и, покраснев, отвернулся. Следом за Шевчуком Голубев сел на один из
свободных стульев у стены.
- Итак, товарищи, - сказал Ревкин, - нам осталось выслушать два персональных
дела - товарищей Шевчука и Голубева. Товарищ Шевчук здесь?
- Здесь! - Шевчук вскочил.
- По этому делу докладчик у нас... товарищ Бабцова?
- Да, - сказала Бабцова, полная женщина в темно-синем жакете. Она была
секретарем парторганизации в школе, где работал Шевчук.
Она вышла вперед к столу Ревкина и, стоя рядом с ним, зачитала историю
преступления Шевчука.
22 июня, гуляя на свадьбе своей дочери и узнав о нападении фашистской Германии
на нашу страну, Шевчук допустил политически незрелое высказывание. Товарищи из
партийной организации школы, учитывая добросовестную в прошлом работу товарища
Шевчука, предложили ему составить объяснительную записку и в письменной форме
осудить свое выступление. Таким образом, товарищи проявили чуткость и терпимость
к члену своей парторганизации. Шевчук, однако, оттолкнул протянутую руку и
писать объяснение отказался. Невольно у товарищей зародилось сомнение, что
высказывание Шевчука не плод политической незрелости, а продуманная линия.
Проявляя, однако, гуманность и действуя в духе товарищества, коллеги на
очередном партийном собрании еще раз просили Шевчука осознать свою ошибку и
признать, что, хотя его высказывание, может быть, и не носило намеренно
провокационного характера, объективно оно льет воду на мельницу наших врагов.
Надо сказать, что под давлением товарищей Шевчук несколько смягчил занятую им
позицию. Но в основном продолжал упорствовать в своих заблуждениях, считая, что
он все-таки ничего особенного, как он выразился, не сказал. Из всего изложенного
партийная организация школы выводит убеждение, что товарищ Шевчук не разоружился
перед партией и потому не может в дальнейшем носить высокое звание коммуниста.
Собрание вынесло решение об исключении т. Шевчука из рядов ВКП(б) и просит
райком утвердить это решение.
- Все? - спросил Ревкин.
- Все, - сказала докладчица, складывая очки.
Помолчали. Было слышно, как скрипит перо секретарши, которая вела протокол.
Ревкин подождал, пока она кончит писать, и повернулся к обвиняемому.
- Шевчук, вы хотели что-нибудь объяснить, дополнить?
- Да, - сказал Шевчук, еле двигая деревянными губами, - я... собственно
говоря... полностью признавая допущенную ошибку, хочу тем не менее
обратить внимание товарищей, что мое высказывание никакого враждебного умысла не
содержало.
- Как это не содержало? - вскинулся Борисов. - Что ж, это, может быть,
коллектив вашей организации не прав?
- А что он сказал? - раздался голос с места.
- Что он сказал? - повторил второй голос.
- Да, что он сказал? - настаивал и третий голос.
- Пусть повторит!
- Я, собственно говоря, ничего особенного...
- Что значит ничего особенного? А ну-ка повтори, что ты сказал!
- Я, товарищи, когда услышал о нападении Германии...
- Фашистской Германии, - поправили его с места.
- Да-да, разумеется. Именно фашистской. Услышав об этом, я сказал: "Вот тебе,
бабушка, и Юрьев день!" И все.
- Ничего себе все, - покачал головой лектор Неужелев.
- Да уж, - согласился с ним сидевший рядом военком Курдюмов.
- Значит, ты считаешь, мало сказал? - спросил Борисов. - Побольше б надо было,
а? - Он хитро подмигнул Шевчуку.
- Да что вы! - Шевчук прижал руку к груди. - Я не в этом смысле.
- Ну, не в этом, - не поверил Борисов. - Ты что же думаешь, дети тут
собрались из детского сада? Нет, брат, тут все стреляные воробьи, и нас на
мякине не проведешь. И каждому из нас отлично понятно, что именно ты хотел
сказать этими своими словами. Ты хотел сказать, что страна наша вступила в войну
неподготовленной, ты хотел бросить тень на мудрую политику нашей партии и
умалить личные заслуги товарища Сталина. А теперь будешь нам сказки
рассказывать, он, мол, не в этом смысле.
- Между прочим, - подал реплику военком, - если не ошибаюсь, поговорка насчет
Юрьева дня родилась во время введения полного крепостного права.
- Именно так, - подтвердил лектор Неужелев.
- Так вот ты еще на что намекал, на то, что у нас, мол, еще крепостное право к
тому же!
- Да нет... да я же...
- Товарищ Борисов, - вмешался Ревкин, - то, что вы сказали, можно считать вашим
выступлением?
- Да-да, - сказал Борисов.
- Товарищи, попрошу по порядку. Какие еще будут мнения?
- Разрешите мне, - поднялся прокурор Евпраксеин. Устремив взгляд куда-то
вдаль, он начал не торопясь. - Товарищи, всем известно, что наш строй самый
гуманный строй в мире. Но наш гуманизм носит боевой, наступательный характер. И
проявляется он не в слюнтяйстве и всепрощении, а в непримиримой борьбе со всеми
проявлениями враждебных нам взглядов. Вот перед нами стоит сейчас жалкий
человек, который что-то лепечет, и было бы естественным человеческим движением
души пожалеть его, посочувствовать. Но ведь он нас не пожалел. Он родину свою не
пожалел. Я прошу заметить, товарищи, что он эту фразу, которую у меня даже язык
не поворачивается повторить, сказал не когда-нибудь, не двадцать первого июня и
не двадцать третьего, а именно двадцать второго и в тот самый час, когда люди
наши с чувством глубокого негодования услышали о нападении фашистской Германии
на нашу страну. Вряд ли, товарищи, это можно считать случайным совпадением
фактов. Нет! Это был точно рассчитанный удар в точно рассчитанное время, когда
удар этот мог бы нанести нам максимальный ущерб. - Прокурор помолчал, подумал
и продолжал с грустью: - Ну что ж, товарищи, не первый раз приходится отражать
нам наскоки наших врагов. Мы победили белую армию, мы выстояли в неравной
схватке с Антантой, мы ликвидировали кулачество, разгромили банду троцкистов, мы
полны решимости выиграть битву с фашизмом, так неужели же мы не справимся еще и
с Шевчуком?
Среди присутствующих прокатился шум, означавший: да, как ни трудно, а справимся.
Пока прокурор произносил свою речь, Ермолкин дергался и ёрзал на стуле. Ему
казалось, что все, включая Худобченко, Ревкина и Филиппова, время
от времени пытливо поглядывают на него, определяя, как он относится к
происходящему, не сочувствует ли Шевчуку как возможному единомышленнику.
Не успел прокурор сесть на место, как Ермолкин вскочил на ноги, ему еще никто не
давал слова, а он уже заговорил. Вероятно, он тоже хотел сказать какую-нибудь
достойную речь, чтобы присутствующие могли оценить правильность и твердость его
мировоззрения.
- С большим трудовым подъемом встретили труженики нашего района... - начал он,
но тут же, видимо от волнения, сбился с толку, потерял нить, впал в истерику и
стал выкрикивать что-то о каком-то мальчишке трех с половиной лет, которого
вроде Шевчук хотел не то убить, не то зарезать, но и этого не договорил,
задергался еще больше и стал выкрикивать "мерзавец" и "сволочь". Он бился в
конвульсиях, брызгал слюной...
- Борис Евгеньевич, что с вами? - с места забеспокоился Ревкин.
- Мерзавец! - продолжал колотиться Борис Евгеньевич. - Сволочь! Мой сын... Ему
три с половиной года...
- Боря! Боря! - подбежал к нему Неужелев. - Прошу тебя, успокойся. Выпей
воды. Я понимаю, тебе обидно. Нам всем обидно. Самое святое... За что мы
боролись... За что сегодня кровь проливаем на всех фронтах... Но я тебе обещаю,
Боря, мы нашу советскую власть в обиду никаким Шевчукам не дадим.
Принесли воды. Подождали, пока Ермолкин успокоится.
- Продолжим, товарищи, - вернулся Ревкин к прерванной теме. - Тут Борис
Евгеньевич выступал, может быть, с излишней горячностью, но по существу он прав.
И по-моему, с этим вопросом все ясно.
- Уж куда яснее, - поддержал Борисов.
- А мне не ясно!
В дальнем углу, с грохотом отодвинув стул, поднялся Вениамин Петрович Парнищев,
директор элеватора. Это был огромного роста мужчина, широкоплечий, с вьющимися
волосами, падавшими на лоб.
- Как не ясно! - всполошился Борисов. В его голосе чувствовалось и удивление, и
беспокойство, что дело может принять неожиданный оборот, и угроза, что, мол, если
кому не ясно, то при случае можем и разъяснить.
- Мне не ясно! - отметая угрозы, повторил Парнищев. - Товарищ Борисов у нас,
может быть, умный, он во всем с ходу разбирается, а я глупый, я с ходу не
разбираюсь. И я скажу так. Тут некоторые, я вижу, нервные, слишком торопятся,
закатывают истерику и порют горячку. А речь, между прочим, идет не о чем-нибудь,
а о судьбе человека. Че-ло-ве-ка! - по складам повторил Парнищев и потряс над
головой указательным пальцем. - И решить эту судьбу, не разобравшись во всем как
положено, мы не имеем права. Вот я, товарищи, с этим человеком... как тебя?
- Шевчук, - напомнил учитель с готовностью.
- Так вот, с этим Шевчуком я лично вообще не знаком. Ну, может, где виделись,
на улице или в кино, я не помню. Так что до сегодняшнего дня мне было, как
говорится, до фени, живет ли где-то подобный Шевчук или нет. Но тут я послушал
все это дело и вот чего я понять не могу. Ведь ты же, - обратился он к Шевчуку,
- советский человек?
- Советский, - поспешно согласился Шевчук.
- Коммунист?
- Коммунист, - подтвердил Шевчук.
- Так как же ты мог это сделать? - громовым голосом спросил Парнищев.
- Что сделать? - робко спросил Шевчук. Он был явно растерян. Ему казалось, что
Парнищев каким-то хитроумным способом стремится его защитить, и Шевчук хотел
подыграть Парнищеву, но не знал как.
- Ты, Шевчук, тут вот что, ты брось тут из себя целку, извините за выражение,
строить. Тут собрались твои товарищи, обеспокоенные твоей же судьбой. Ты
посмотри, здесь почти все руководители района. Даже сам товарищ
Худобченко лично приехал. Они оторвались от важнейших дел только для того, чтобы
послушать тебя, а ты, ты...
Парнищев раскраснелся, глаза его вылезли из орбит, и он пел вдохновенно, как
соловей.
Шевчук во все глаза смотрел на Парнищева, но не мог понять, защищает он его или
топит.
- Да я... - начал было Шевчук, но Парнищев махнул рукой, перебивая:
- Подожди ты "да я". Доякался! Ну, я понимаю, допустим, не желаешь ты быть
коммунистом, не желаешь быть советским человеком...
- Я желаю! - страстно сказал Шевчук, прикладывая руки к груди.
- Но сейчас, - продолжал Парнищев, не слыша, - в такое тяжелое для нашей страны
время ты мог бы вспомнить хотя бы о том, что ты - русский. Вот, товарищи, -
перешел Парнищев на элегический тон, - читал я тут как-то в газете про одного
графа или князя из недобитых белогвардейцев, который сейчас проживает в Париже.
И вот этот человек, который люто ненавидел советскую власть, сейчас решительно
отказался сотрудничать с немцами. "Сейчас, - сказал он, - когда над родиной
нависла черная туча, я не граф, не антибольшевик, сейчас я прежде всего русский
человек!"
В зале захлопали. Всем было ясно, что Шевчук стоит гораздо ниже этого графа.
- Вот что, Шевчук, - продолжал Парнищев. - Ты совершил грязный и нехороший
поступок. Так имей же мужество его признать, и я первый обниму тебя как брата. -
Расставив широко руки, Парнищев даже сделал шаг к Шевчуку, но тут же вернулся и
сел на место. - У меня все, товарищи, - тихо сказал он.
Все молчали и смотрели на Шевчука. Шевчук, переступая с ноги на ногу, мял в
руках видавшую виды буденовку с одним ухом.
- Ну что ж, товарищи, - сказал Ревкин, - мы Шевчуку дали высказаться. Вы сами
слышали, что он тут сказал. Он не хочет признать ошибочность своих
высказываний...
- Хочу! Хочу! - чуть ли не рыдая, закричал Шевчук.
- Ах так! - удивился Ревкин. - Ну что ж, товарищи, послушаем.
Шевчук встал, подошел к столу и вцепился пальцами в сукно.
- Ну! - подбодрил его Ревкин.
- Товарищи! - неожиданно четко начал Шевчук. - Я совершил позорный для
коммуниста поступок. В первый день войны, услышав поразившее меня сообщение, я
смалодушничал, и у меня вырвались слова известной русской поговорки:
"Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!" Это было ошибочным, политически незрелым
выступлением. Я понимаю, что в конкретной обстановке
некоторым товарищам мое выступление могло показаться враждебным...
- Что значит могло показаться? - перебил военком.
- То есть я хотел сказать, что объективно мое высказывание, может, и
выглядит... но я не хотел...
- Он не хотел, - недоверчиво покачал головой Неужелев.
- Да уж, - сказал Курдюмов.
- Ты вот что, Шевчук, - сказал Борисов как будто благожелательно. - Если уж
стал признаваться, то не виляй. Здесь все свои, здесь слышали многое, давай вали
все, как есть. А то хотел, не хотел. Мало ли кто чего хотел. Я, может, сейчас
хотел бы с бабой на перине кувыркаться, а приходится вот с тобой тут возиться. А
то еще хотел, не хотел. У нас вон за тобой еще какая очередь, а ты нам мозги
мутишь. Начал говорить, так говори до конца: выступление мое было политически
незрелым, клеветническим и объективно направлено против партии. Так?
- Так, - еле слышно подтвердил Шевчук.
- Ну вот, - повернулся Борисов к другим членам бюро, - вот видите, товарищи,
Щевчук во всем признался. А тут еще некоторые сердобольные и добренькие
находились, которые хотели ограничиться выговором. Какой тут выговор,
товарищи, когда дело пахнет вражеской вылазкой, политической провокацией. И не
мы должны Шевчуком заниматься, а, я прямо скажу, вон товарищ Филиппов.
Борисов сел. Шевчук продолжал стоять бледный как полотно. Он оглянулся на
Парнищева, но тот обнимать его как брата не спешил.
- Ну ладно, - переглянувшись с Худобченко, тихо сказал Ревкин. - Вопрос
насчет того, кого передавать товарищу Филиппову, мы с вами пока решать не будем,
а Шевчука накажем нашей властью. Я думаю, что после всего сказанного правильно
будет подтвердить решение собрания коммунистов школы об исключении Шевчука из
партии.
- Как подтвердить? - вдруг подала голос Раиса Семеновна Гурвич, главный врач
больницы. - Разрешите мне два слова? - попросила она, поднимаясь.
Ей разрешили.
- Товарищи, - сказала она, волнуясь, - я просто в ужасе от того, что я здесь
услышала. У меня волосы буквально становятся дыбом. Я ничего не могу понять. Моя
дочь Светлана учится в седьмом классе той же школы, где преподавал вот этот
товарищ или гражданин... не знаю, как его назвать. Мы с мужем всегда воспитывали
Светочку в духе наших идей, всегда прививали ей любовь к родине, к партии, к
товарищу Сталину. Мы верили, что и педагоги учат нашу девочку тому же. А теперь
я вижу - вот кто ее учит. Товарищи, я не понимаю, как же это можно было
доверить воспитание наших детей такому человеку? Как он мог с такими взглядами
пробраться в нашу советскую школу? И кто ему в этом помог? Ведь если он сказал
такое, - закричала она, - в тот день, когда все советские люди... то что же он
говорил раньше? Нет, товарищи, исключить Шевчука, конечно, не трудно, но этого
мало. Мало! Надо проверить весь педагогический коллектив, дирекцию школы,
выяснить, как сложилась такая нездоровая обстановка, в которой мог безнаказанно
действовать этот Шевчук. Я думаю, товарищи, нам надо направить в школу партийную
комиссию. И выяснить все нез
...Закладка в соц.сетях
